Майлзу Хаммонду снился сон.

Ему снилось, что в эту субботнюю ночь, переходящую в утро воскресенья, он не спит в Грейвуде – как было на самом деле, – а сидит среди ночи внизу, в гостиной, под хорошей лампой, устроившись в глубоком кресле, и делает выписки из толстой книги.

Выписанный отрывок гласил:

«В землях славян в народе широко бытует верование, что вампир – это всего лишь оживший труп: днем он заключен в своем гробу и только с наступлением ночи выходит на поиски добычи. В Западной Европе, в основном во Франции, вампир – это демон, внешне похожий на человека и ведущий нормальную жизнь среди других людей, но его душа способна во сне или же в состоянии транса покидать тело в виде соломы или клубящегося тумана и обретать зримые телесные очертания».

Майлз покивал, признавая это.

«Creberrima fama est multique se expertos uel ab eis, – приводилось вероятное объяснение происхождения второй разновидности, – qui experto essent, de quorum fide dubitandum non esset audisse confirmant, Siluanos et Panes, quos uulgo incubos uocant, improbos saepe extitisse mulieribus et earum adpetisse ac perigisse concubitum, ut hoc negare impudentiae uideatur»[13].

– Я обязан это перевести, – сказал Майлз себе самому во сне. – Интересно, есть ли в библиотеке латинский словарь.

И потому он отправился в библиотеку на поиски латинского словаря. Однако он заранее знал, кто будет ждать его там.

Работая над историей Регентства, Майлз был надолго зачарован личностью леди Памелы Хойт, энергичной придворной красавицы, жившей за сто сорок лет до него, не отличавшейся строгостью нравов и, возможно, убийцей. Во сне он знал, что в библиотеке встретит леди Памелу Хойт.

Никакого чувства страха у него не было. Библиотека выглядела в точности как обычно, с покрытыми пылью неровными стопками книг по всему полу. На одной из стопок восседала Памела Хойт в широкополой соломенной шляпе и в платье из вышитого муслина, с завышенной, по моде времен Регентства, талией. Напротив нее сидела Фей Сетон. Обе выглядели совершенно реальными, он не замечал ничего необычного.

– Хотел спросить, не знаете ли вы, – начал Майлз в своем сне, – где мой дядя держит латинский словарь?

Он услышал, как они беззвучно ему отвечают, если можно так выразиться.

– На самом деле, мне кажется, у него нет такого словаря, – вежливо ответила леди Памела, и Фей тоже отрицательно покачала головой. – Но вы можете подняться и спросить у него самого.

За окнами сверкнула молния. Неожиданно Майлз ощутил, что ему ужасно не хочется идти наверх и спрашивать дядю о латинском словаре. Даже во сне он знал, что его дядя Чарльз умер, разумеется, однако причина его нежелания подниматься заключалась в другом. Нежелание переросло в ужас, от которого стыла кровь в жилах. Он не пойдет! Он не может пойти! Но что-то подталкивало его. И все это время Памела Хойт и Фей Сетон, с невероятно огромными глазами, сидели совершенно неподвижно, словно восковые фигуры. Раздался оглушительный раскат грома…

От потрясения Майлз проснулся, на лицо падал яркий солнечный свет. Он сел прямо, ощутив под каждой рукой подлокотники кресла.

Он действительно в гостиной внизу, съежился в гобеленовом кресле у камина. Мгновенно вспомнив о своем сне, он в ужасе почти ожидал увидеть, как Фей и Памела Хойт выходят из двери библиотеки у него за спиной.

Однако же вокруг была знакомая комната с Леонардо над каминной полкой, залитая мягким солнечными светом. И пронзительно звонил телефон. События прошедшей ночи нахлынули на Майлза, когда он услышал звонок.

Мэрион спасена. Спасена и обязательно пойдет на поправку. Доктор Гарвиц сказал, что она вне опасности.

Да! И доктор Фелл устроился наверху в его собственной комнате, а профессор Риго – в комнате Стива Кёртиса; это были оставшиеся две спальни в Грейвуде, пригодные для жизни. Именно по этой причине он и спал в кресле.

Грейвуд казался притихшим, пустынным и только что умытым, пронизанным утренней свежестью, хотя Майлз догадался по положению солнца, что уже, должно быть, больше одиннадцати часов. Телефон по-прежнему надрывался на широком подоконнике. Он заковылял к нему, разминая мышцы, и схватил трубку.

– Могу я поговорить с мистером Майлзом Хаммондом? – произнес голос в трубке. – Это Барбара Морелл.

Вот тут уж Майлз окончательно проснулся.

– Слушаю, – ответил он. – А вы – один раз я уже спрашивал об этом – мысли, случаем, не читаете?

– С чего бы?

Майлз уселся на пол, привалившись спиной к стене под окном, – не сказать, чтобы величественная поза, однако благодаря ей создавалось ощущение, что он сидит напротив собеседницы, готовый поговорить по душам.

– Если бы вы не позвонили, – продолжал он, – я бы сам попытался связаться с вами.

– Вот как? А для чего?

По неизвестной причине ему доставляло несказанное удовольствие слышать ее голос. В Барбаре Морелл, решил он, нет никакого притворства. Как раз этот фокус, который она провернула с Клубом убийств, доказывает, что она бесхитростна, словно дитя.

– Здесь доктор Фелл… Нет-нет, он нисколько не раздражен! Да он вообще не упоминал о заседании клуба! …Вчера ночью он пытался заставить Фей Сетон признаться в чем-то, однако ему не удалось. Он говорит: теперь вы наша последняя надежда. Говорит: если вы не поможете, нас ждет провал.

– Должна сказать, – с сомнением прозвучал голос Барбары, – что вы не очень ясно выражаетесь.

– Послушайте! Слушайте меня! Если я сегодня днем приеду в город, смогу я с вами увидеться?

Пауза.

– Да, вероятнее всего.

– Сегодня воскресенье. Кажется, есть поезд, – он покопался в памяти, – в половине второго. Да, уверен, что есть поезд в половине второго. Он идет примерно два часа. Где я смогу с вами увидеться?

Барбара, должно быть, раздумывала над его вопросом.

– Хотите, встречу вас на вокзале Ватерлоо. Потом можно будет выпить где-нибудь чаю.

– Отличная мысль! – Все потрясения прошедшей ночи захлестнули его. – Единственное, что я могу сказать вам прямо сейчас, здесь ночью случилось кое-что нехорошее. В комнате моей сестры, похоже, произошло нечто, выходящее за пределы человеческого понимания. Если бы мы только смогли найти объяснение…

Майлз поднял глаза.

Стивен Кёртис – с хладнокровным лицом, безупречно сдержанный, от шляпы до серого двубортного костюма, со сложенным зонтиком под мышкой, – Стивен Кёртис бодро вошел из прихожей, услышал его последние слова и окаменел.

Майлз боялся разговора со Стивом, боялся разговора с ментальным двойником Мэрион. Конечно, теперь уже все в порядке. Мэрион не умрет. В это же самое время он торопливо произносил в трубку:

– Простите, я сейчас должен бежать, Барбара. Увидимся позже. – И он повесил трубку.

Стивен, на лбу которого отразилось слабое беспокойство, созерцал своего будущего шурина, сидящего на полу: небритый, всклокоченный, помятый.

– Послушай, старик…

– Все в порядке! – заверил его Майлз, вскакивая на ноги. – Мэрион крепко досталось, однако с ней все будет хорошо. Доктор Гарвиц говорит…

– Мэрион? – Голос Стива взлетел, а краска отхлынула от лица. – В чем дело? Что произошло?

– Нечто, или некто, проникло в ее комнату ночью и напугало до полусмерти. Однако через пару-тройку дней она будет как огурчик, так что тебе не о чем переживать.

Несколько секунд, в которые Майлз старался не встречаться с ним взглядом, оба молчали. Стивен шагнул вперед. Стивен, который умел так хорошо собой владеть, крепко обхватил жилистыми пальцами ручку своего зонтика, демонстративно поднял его высоко над головой, демонстративно грохнул им по краю стола рядом с окнами.

Зонтик не выдержал – металл согнулся, сломанные спицы проткнули черную ткань, – превратившись в бесполезный хлам, и почему-то неодушевленный предмет вызывал жалость, словно тело подстреленной птицы.

– Это была чертова библиотекарша, я полагаю? – произнес Стивен почти спокойно.

– Почему ты так говоришь?

– Понятия не имею. Но я знал еще вчера на вокзале, нутром чуял, старался предостеречь вас обоих, что грядет какое-то несчастье. Некоторые люди обязательно устроят не одно, так другое, где бы ни оказались. – У него на виске набухла голубая вена. – Мэрион!

– Стив, тем, что она жива, мы обязаны профессору Риго. Кажется, я не рассказывал о нем. Только не буди его, у него выдалась трудная ночь, и сейчас он спит в твоей комнате.

Стивен развернулся. Он подошел к невысокому белому стеллажу у западной стены, над которым висели большие портреты в рамах. Он постоял там, спиной к Майлзу, упираясь раскинутыми руками в верх стеллажа. Когда минутой позже он снова повернулся, Майлз с острым смущением увидел слезы у него на глазах.

Оба внезапно с отчаянием заговорили об обыденном.

– А ты… э… только что приехал? – спросил Майлз.

– Да. Успел на девять тридцать из города.

– Много народу?

– Довольно много. Где она?

– Наверху. Она сейчас спит.

– Могу я ее увидеть?

– Почему бы нет? Говорю же, с ней все хорошо! Только поднимайся потише, все еще в постели.

Однако, оказалось, в постели уже не все. Когда Стивен направился к двери в прихожую, в дверном проеме возник необъятный доктор Фелл с чашкой чаю на подносе, и вид у него был такой, словно он понятия не имеет, как все это оказалось у него в руках.

В обычных обстоятельствах нежданный гость в доме встревожил бы Стивена Кёртиса не меньше, чем новый член семьи, внезапно обнаруженный за завтраком. Однако в данный момент он едва заметил доктора Фелла, и появление постороннего человека лишь напомнило ему, что он так и не снял шляпу. В дверях Стивен обернулся. Сдернул с себя шляпу. Поглядел на Майлза. Почти лысый, со встопорщенными от негодования светлыми усами, Стивен силился подобрать слова.

– Это все ты со своим проклятым Клубом убийств! – отчеканил он ясно и жестко.

После чего ушел.

Доктор Фелл, прокашлявшись, торопливо выступил вперед с чаем на подносе.

– Доброе утро, – пророкотал он. Вид у него был сконфуженный. – Это был…

– Стив Кёртис, да.

– А я… э… заварил вам чаю, – сообщил доктор Фелл, протягивая поднос. – Я все правильно сделал, – прибавил он, словно желая поспорить с кем-то. – Только потом я, похоже, начал сосредотачиваться на чем-то другом, и полчаса пролетели, прежде чем я добавил молоко. Потому я сильно опасаюсь, что чай окажется холодным.

Все эти реплики были высказаны и выслушаны с величайшей серьезностью, поскольку и доктор Фелл, и Майлз были заняты совершенно иными мыслями.

– Все в порядке, – ответил Майлз. – Большое спасибо.

Он залпом выпил чай, затем поставил чашку и поднос на пол рядом с собой, усаживаясь в большое кресло у камина. Майлз мысленно готовил себя к всплеску эмоций, который, как он знал, должен последовать, потому что он заставит себя сделать признание.

– Вся эта ситуация, – сказал он, – полностью на моей совести.

– Притормозите! – резко произнес доктор Фелл.

– На моей совести, доктор Фелл. Это же я пригласил сюда Фей Сетон. Одному Богу известно, зачем я это сделал, но вы же были здесь. Вы слышали, что сказал Стив?

– Какое именно из его высказываний?

– «Некоторые люди обязательно устроят не одно, так другое, где бы ни оказались».

– Да. Это я слышал.

– Все мы переволновались и переутомились вчера вечером, – продолжал Майлз. – Когда Риго сделал тот знак защиты от сглаза, я бы не удивился, если бы перед нами разверзся ад. При свете дня, – он кивнул на позолоченный солнцем лес, зеленеющий за восточными окнами, – не так боишься вампирских укусов. И все же что-то есть. Морок какой-то. Что-то причиняет боль и несчастья, чего бы ни коснулось. Вы понимаете?

– О, ага. Я понимаю. Но прежде чем вы начнете винить себя…

– Что же?

– …Не стоит ли нам сначала удостовериться, – произнес доктор Фелл, – что мисс Фей Сетон и есть та персона, которая во всем этом повинна?

Майлз резко выпрямился в кресле.

Доктор Фелл, искоса глядя на него поверх криво сидящего пенсне, с выражением гаргантюанского потрясения на лице, покопался в кармане своего мешковатого пиджака из шерсти альпаки. Он выудил пенковую трубку и набил ее из пухлого кисета. С некоторым усилием опустившись в просторное кресло, он развалился в нем, чиркнул спичкой и раскурил трубку.

– Сэр, – продолжал он, распаляясь по мере того, как выдувались клубы дыма, – я не поверил в эту вампирскую теорию Риго, даже когда прочел вчера его манускрипт. Я способен поверить, заметьте, в вампира, материализовавшегося при свете дня, я даже способен поверить в вампира, который убил с помощью клинка. Но я не могу поверить, ни в какое время суток, в вампира, умыкнувшего чужой портфель, полный денег.

Это не вписывается в мою картину мира. Это как-то неубедительно. И вчера, поздно вечером, когда вы пересказали мне собственную историю Фей – включавшую, кстати, момент, которого нет в рукописи, – на меня снизошло озарение. Во всем этом деле я увидел не руку дьявола, а руку человека, одержимого дьявольской злобой.

А потом что-то напугало вашу сестру.

И вот это, черт побери, было уже совсем другое! Вот тут ощущалось подлинно сатанинское деяние. И до сих пор ощущается.

Пока мы не узнаем, что было там, в комнате, или же за окном, мы никак не можем вынести окончательный вердикт по делу Фей Сетон. Эти два события, убийство на башне и нечто, напугавшее вашу сестру, связаны. Они слиты воедино. Они зависят друг от друга. И они оба в каком-то смысле вертятся вокруг этой необыкновенной девушки с рыжими волосами. – Он на мгновение умолк. – Прошу прощения за личный вопрос: вы, случаем, не влюблены в нее?

Майлз поглядел ему в глаза.

– Я сам точно не знаю, – ответил он чистосердечно. – Она…

– Волнует вас?

– Это мягко говоря.

– Предположим, она окажется – гм! – некоей преступницей, обычной или сверхъестественной, это как-нибудь повлияет на ваше отношение к ней?

– Ради бога, вы что, тоже ограждаете меня от нее?

– Нет! – загромыхал доктор Фелл. Он состроил страшную рожу и с жаром двинул кулаком по подлокотнику кресла. – Напротив! Если верна одна моя праздная фантазия, есть немало людей, которые должны бы валяться в пыли у ее ног, вымаливая прощение. Нет, сэр, я задаю вопрос, как сказал бы Риго, из научного интереса. Повлияло бы это, скажем так, на ваше отношение?

– Нет, не могу утверждать. Мы же влюбляемся в женщину не из-за ее хорошей репутации.

– Справедливости этого наблюдения, – сказал доктор Фелл, несколько раз задумчиво пыхнув пенковой трубкой, – никак не умаляет то, что оно не является общепринятым. В то же время ситуация в целом тревожит меня все сильнее. Мотив одной личности (прошу прощения, если выражаюсь туманно), кажется, лишает смысла мотив личности другой.

– Я задал мисс Сетон вопрос прошлой ночью, – продолжал он, – и говорил намеками. Сегодня я намереваюсь спросить ее прямо. Однако, боюсь, это ни к чему не приведет. Вероятно, нам лучше всего связаться с мисс Барбарой Морелл…

– Подождите минутку! – Майлз вскочил с места. – Но мы уже связались с Барбарой Морелл! Она звонила сюда минут за пять до того, как вы вошли!

– И что же? – Доктор Фелл моментально оживился в предвкушении. – Чего она хотела?

– Честно говоря, – сказал Майлз, – не имею ни малейшего понятия. Я забыл ее спросить.

Доктор Фелл смерил его долгим взглядом.

– Мальчик мой, – произнес доктор Фелл, шумно выдыхая, – мне сдается все больше и больше, что мы с вами родственные души. Я воздержусь от возмущенных комментариев – это как раз подвиг такого рода, какие я совершаю постоянно. Но что сказали ей вы? Вы спросили ее о Джиме Морелле?

– Нет. Как раз в этот момент вошел Стив Кёртис, и у меня уже не было времени. Но вчера ночью вы сказали, что она может помочь нам, поэтому я договорился встретиться с ней сегодня в городе. И почему бы нет? – прибавил Майлз с горечью. – Доктор Гарвиц обещал найти сиделку для Мэрион, и все жалуются, что я путаюсь у них под ногами, не говоря уже о том, что я – та безмозглая скотина, которая притащила в дом возмутительный элемент.

Майлз все сильнее и сильнее падал духом, и мысли его становились все мрачнее и мрачнее.

– Фей Сетон невиновна! – воскликнул он и, наверное, принялся бы развивать эту тему, если бы доктор Лоуренс Гарвиц собственной персоной, со шляпой-котелком в одной руке и с медицинским чемоданчиком в другой, не появился из прихожей.

Доктору Гарвицу, мужчине средних лет, с приятным лицом и седеющими волосами, с безукоризненными стерильными манерами, явно не давала покоя какая-то мысль. Он потоптался на пороге, прежде чем войти.

– Мистер Хаммонд, – произнес он, слегка улыбнувшись Майлзу и доктору Феллу, – прежде чем я пойду проведать пациентку, не могу ли я с вами кое-что обсудить?

– Да, разумеется. Не стесняйтесь говорить при докторе Фелле.

Доктор Гарвиц закрыл за собой дверь и повернулся.

– Мистер Хаммонд, – сказал он, – вас не затруднит объяснить мне, что именно напугало пациентку?

После чего он вскинул руку с котелком.

– Я спрашиваю, – продолжил он, – потому что это самый тяжелый случай явного нервного потрясения за всю мою практику. Скажем так: очень часто, почти всегда, серьезный шок сопутствует физическим травмам. Однако у нее нет никаких физических травм. – Он замялся. – Она не принадлежит к типу нервозных дам?

– Нет, – ответил Майлз. Он ощутил, как стиснуло горло.

– Нет, я и сам бы так ответил. С медицинской точки зрения она совершенно здорова. – Повисла небольшая пауза, несколько зловещая. – Очевидно, кто-то пытался напасть на нее с той стороны окна?

– В этом-то и беда, доктор. Мы не знаем, что произошло.

– О… Понимаю. Я надеялся, вы сможете мне подсказать. И нет никаких иных признаков… что здесь побывали грабители?

– Ничего такого, что я бы заметил.

– Вы сообщили полиции?

– Боже упаси, нет! – выпалил Майлз, но затем взял себя в руки, перейдя на непринужденный тон. – Понимаете ли, доктор, нам не хотелось бы, чтобы вмешивалась полиция.

– Да, не сомневаюсь. – Рассматривая узор на ковре, доктор Гарвиц медленно постукал своим котелком по ноге. – И леди не страдает от… галлюцинаций?

– Нет. Но почему вы спросили?

– Что ж, – врач поднял глаза, – она постоянно повторяет, снова и снова, будто кто-то шепчет ей что-то на ухо.

– Шепчет?

– Да. И это довольно сильно меня тревожит.

– Но этот «шепот» не мог же послужить причиной…

– Нет. Именно это я и сам подумал.

«Шепчет».

Жутковатое слово, с шипящими звуками, словно повисло в воздухе между ними. Доктор Гарвиц по-прежнему медленно постукивал котелком по ноге.

– Ладно! – Он встрепенулся и поглядел на наручные часы. – Осмелюсь предположить, что скоро мы все узнаем. Ну а пока что, как я и говорил ночью, беспокоиться не о чем. Мне повезло найти для вас сиделку, она ждет в прихожей. – Доктор Гарвиц повернулся к двери. – Хотя все это очень тревожно, – прибавил он. – Я еще зайду, когда осмотрю пациентку. И мне стоит взглянуть и на другую леди заодно, мисс Сетон, так, кажется? Ночью мне показалось, что она очень бледна. Прошу меня извинить.

И дверь за ним закрылась.