Профессор Риго заговорил первым, не дождавшись этого от остальных. Сардоническое выражение промелькнуло на его лице, прежде чем он скрыл его, взглянув на Майлза.

– Итак, друг мой? – вежливо произнес он. – Умоляю, продолжайте ваши прелюбопытные рассуждения! Значит, вашу сестру смешит, сильно смешит, когда она думает о… – Но он не сумел выдержать избранного тона. Его сердитый голос дрогнул, когда он взглянул на доктора Фелла. – Доктор, вы думаете о том же, о чем и я?

– Нет! – загромыхал доктор Фелл, чем рассеял напряжение. – Нет, нет, нет, нет!

Профессор Риго пожал плечами:

– По моему мнению, делу не поможешь, называя невозможным то, что уже случилось. – Он взглянул на Майлза. – У вашей сестры имеется револьвер?

– Да! Но…

Майлз вскочил на ноги.

Он не станет, сказал он себе, постыдно выставлять себя на посмешище, переходя на бег, хотя физиономия Риго вся пошла белыми пятнами, и даже доктор Фелл вдруг взялся обеими руками за подлокотники гобеленового кресла. Майлз вышел из комнаты в темноту прихожей. И только по лестнице, по лестнице с высокими перилами, ведущей в коридор второго этажа, он действительно побежал.

– Мэрион! – крикнул он.

Наверху перед ним открылся очень длинный, узкий коридор с желтой искрой ночника и рядами немых закрытых дверей по обеим сторонам.

– Мэрион! С тобой все хорошо?

Ответа не последовало.

Он находился в дальнем конце коридора, а дверь спальни Мэрион была последней в ряду слева. И снова Майлз перешел на бег. Он задержался на середине пути лишь для того, чтобы прихватить ночник, очередную маленькую керосинку с цилиндрическим абажуром, стоявшую на батарее парового отопления. Пока он терпеливо подкручивал колесико, чтобы свет разгорелся ярче, он заметил, что руки у него трясутся. Он повернул ручку двери, толкнул, открывая, и поднял лампу повыше.

– Мэрион!

Мэрион лежала в постели, слегка приподнявшись, отчего голова и плечи вжимались в изголовье кровати в этой почти пустой комнате. Свет лампы бешено дергался, но это он сумел разглядеть.

В комнате было два ряда небольших окон. Один ряд выходил на восток, напротив Майлза, застывшего в дверном проеме, и эти окна были по-прежнему задернуты шторами. Другой ряд, в задней стене дома, выходил на южную сторону, и сейчас в эти окна светила луна. Мэрион лежала в постели – или полулежала в постели, вздернув плечи, – и смотрела через всю комнату прямо на эти южные окна.

– Мэрион!

Она не шевельнулась.

Майлз шагнул вперед, приближаясь маленькими, медленными шагами. Пока полоса света, подрагивая, продвигалась, все дальше и дальше отгоняя мутный сумрак, проступали одна деталь за другой.

Мэрион, в светло-голубой шелковой пижаме, не до конца успела принять сидячее положение, прислоняясь к изголовью смятой постели. С первого взгляда ее лицо было почти неузнаваемым. Ореховые глаза приоткрыты, остекленевшие и не моргающие, хотя на них падал свет. Лицо приобрело меловую бледность. Влажные капли блестели на лбу в свете лампы. Губы растянулись словно для крика, который она так и не сумела издать.

И в правой руке Мэрион сжимала револьвер, «ив-гран» 32-го калибра. Когда Майлз перевел взгляд вправо, на окна, лицом к которым сидела Мэрион, он увидел в стекле дырку от пули.

Майлз так и стоял, онемев, ощущая биение пульса во всей руке, когда у него за спиной раздался сиплый голос.

– Вы мне позволите? – произнес он.

Жорж Антуан Риго, бледный, но сохранивший присутствие духа, мелкими голубиными шажками подскакал к нему, высоко подняв керосинку, захваченную из гостиной внизу.

Справа от Мэрион находился прикроватный столик, ящик его был наполовину выдвинут, как будто револьвер взяли именно оттуда. На этом маленьком столике – Майлз замечал все эти подробности с какой-то маниакальной отрешенностью – стояла собственная лампа Мэрион, давным-давно потушенная, а рядом с графином для воды – крошечный, на одну унцию, флакончик французских духов с красно-золотой этикеткой. Майлз уловил запах духов. И ему едва не сделалось дурно.

Профессор Риго поставил на столик лампу из гостиной.

– Я в медицине совершенный дилетант, – произнес он. – Но вы позволите мне?

– Да, да, да!

По-кошачьи мягко обойдя вокруг кровати, профессор Риго поднял за запястье вялую левую руку Мэрион. Все ее тело выглядело вялым, вялым и сплющенным. Он деликатно приложил ладонь к ее груди слева, в области сердца. Судорога прошла по лицу профессора Риго. Он растерял весь свой сардонический вид, осталось лишь глубокое и искреннее потрясение.

– Прошу прощения, – объявил он. – Но эта леди мертва.

Мертва.

Это просто невозможно.

Майлз больше не мог держать лампу, так неистово дрожала у него рука, еще миг – и он просто выронит ее. Почти не чувствуя ног, он двинулся в сторону комода справа от южных окон и с грохотом поставил на него лампу.

Затем снова развернулся к профессору Риго, отделенный от него кроватью.

– Что… – он сглотнул ком в горле, – что стало причиной?

– Шок.

– Шок? Вы хотите сказать…

– Это медицинское определение, – сказал профессор Риго, – когда говорят о смерти от испуга. Сердце (вы следите за мыслью?) внезапно лишается способности качать кровь, поднимая ее к мозгу. Кровь опускается и так и застаивается в крупных сосудах брюшной полости. Замечаете эту бледность? А испарину? И эти расслабленные мышцы?

Майлз не слушал.

Он любил Мэрион, по-настоящему любил ее той бездумной любовью, какую испытываешь к человеку, которого знаешь двадцать восемь из своих тридцати пяти лет. Он подумал о Мэрион, подумал о Стиве Кёртисе.

– И далее следует, – не унимался профессор Риго, – упадок жизнедеятельности и смерть. В серьезных случаях… – Затем почти пугающая перемена произошла с его лицом, отчего щетка усов встала дыбом. – О боже! – завопил он, и этот эмоциональный возглас был совершенно искренним, хоть и сопровождался мелодраматическим жестом. – Забыл! Забыл! Забыл!

Майлз уставился на него.

– Эта леди, – сказал профессор Риго, – может быть, НЕ умерла!

– Как так?

– В серьезных случаях, – залопотал профессор, – пульс не прощупывается. И может не быть сердечного импульса – нет! – даже если прижать руку к сердцу. – Он помолчал. – Надежда слабая, но все-таки это возможно. Далеко ли отсюда ближайший врач?

– Миль шесть.

– Можете позвонить ему? Телефон здесь есть?

– Да! Но тем временем…

– Тем временем, – подхватил профессор Риго, лихорадочно сверкая глазами и растирая себе лоб, – мы должны стимулировать работу сердца. Вот что! Стимулировать сердце! – Он зажмурился, напряженно размышляя. – Поднять конечности, давление на брюшную полость и… У вас в доме стрихнин имеется?

– Боже упаси, откуда!

– Но соль-то есть? Обычная столовая соль? И игла для шприца?

– Мне кажется, у Мэрион действительно был где-то шприц. Кажется…

Если только что события развивались со скоростью урагана, теперь время словно остановилось. Каждое движение казалось невыносимо медленным. Когда жизненно важно было поторопиться, торопиться не получалось.

Майлз развернулся обратно к комоду, дернул верхний ящик и приступил к поискам. На комоде из кленового дерева стояла раскладная кожаная рамка на две большие фотографии, ярко заблестевшая в свете лампы, когда он поставил ее рядом. В одну половинку была вставлена фотография Стива Кёртиса, в шляпе, скрывавшей лысину; другая створка демонстрировала круглое улыбающееся лицо Мэрион, вовсе не похожей на ту достойную жалости кучку плоти с пустыми глазами, которая лежала сейчас на кровати.

Майлзу показалось, прошли минуты, хотя, вероятно, секунд пятнадцать, прежде чем он нашел разобранный шприц в аккуратном кожаном футляре.

– Отнесите вниз, – пробормотал ему профессор, – простерилизуйте в кипящей воде. Затем подогрейте еще воды с щепоткой соли и несите все сюда. Но прежде всего позвоните врачу. Я же займусь пока остальным. Скорее, скорее, скорее!

Когда Майлз подбежал к двери, там стоял доктор Гидеон Фелл. Он бросил последний взгляд на обоих, доктора Фелла и профессора Риго, торопливо выскакивая в коридор.

Риго, сбрасывая в себя пиджак и закатывая рукава рубашки, заговорил с напором:

– Видите это, дражайший доктор?

– Да. Я это вижу.

– Можете угадать, что́ она увидела за окном?

Их голоса затихли.

Внизу, в гостиной, было темно, если не считать великолепного сияния луны. У телефона Майлз похлопал по карману, выискивая зажигалку, и нащупал записную книжку Мэрион, которую она держала здесь вместе с двумя лондонскими телефонными справочниками, после чего набрал Кэднем–4321. Он ни разу не встречался с доктором Гарвицем лично, даже когда был жив дядя, однако голос на другом конце провода быстро задал несколько вопросов, и Майлз даже сумел дать вполне разумные и внятные ответы.

Спустя минуту Майлз был уже в кухне, которая располагалась в западной части дома, в таком же, как наверху, длинном коридоре, в середине ряда молчаливых спален. Майлз зажег несколько ламп в просторном, намытом до блеска помещении. Он включил шипящий газ на новенькой плитке, покрытой белой эмалью. Налил воду в кастрюльки и поставил их на огонь, опустив в одну части разобранного шприца под тиканье больших часов с белым циферблатом, висевших на стене.

Без двадцати два.

Без восемнадцати два.

Господь Всемогущий, да эта вода когда-нибудь закипит?

Он отказывался думать о Фей Сетон, которая прямо сейчас спит на нижнем этаже в каких-то двадцати футах от него.

Он отказывался думать о ней до того момента, пока не отвернулся вдруг от плитки и не увидел, что Фей стоит посреди кухни у него за спиной, опираясь кончиками пальцев на стол.

Дверь у нее за спиной была распахнута в коридор, зияющий темнотой. Он не услышал ее шагов по каменному полу, застланному линолеумом. Она была в очень тонкой белой ночной сорочке, поверх которой был накинут стеганый халат розового цвета, и в белых тапочках. Великолепные рыжие волосы рассыпались по плечам. Розовые ногти постукивали, тихо и неуверенно, по выскобленной столешнице.

Майлза заставил обернуться некий животный инстинкт, близость, физическое ощущение, которое он каждый раз испытывал рядом с ней. Он развернулся так резко, что задел ручку одной кастрюли, которая крутанулась на конфорке. Нагревшаяся вода негромко зашипела, выплеснувшись на горячий кружок.

И он с изумлением прочел на лице Фей Сетон неприкрытую ненависть.

Голубые глаза блестели, румянец пробивался на белой коже, пересохшие губы чуть растянулись. И эта ненависть смешивалась – да! – с дикой тоской. Даже когда он повернулся к ней, она не смогла в полной мере овладеть собой, не смогла это скрыть: грудь вздымалась и опадала так, словно она задыхается, и кончики пальцев впивались друг в друга.

Однако заговорила она мягко:

– Что… случилось?

«Тик-так», – говорили большие часы на стене, «тик-так», четыре размеренных слога прозвучали в тишине, прежде чем Майлз ответил. Он слышал шипение закипающей воды в кастрюльке.

– Моя сестра, возможно, мертва или умирает.

– Да. Знаю.

– Вы знаете?

– Я слышала что-то похожее на выстрел. Я не спала, просто дремала. Я поднялась и заглянула в ее комнату. – Фей очень часто дышала и снова начала задыхаться, – казалось, она делает над собой усилие, как будто силой воли можно регулировать кровоток и нервы, чтобы прогнать румянец с лица. – Вы должны простить меня, – сказала она, – я только что увидела то, чего не заметила раньше.

– Увидели?

– Да. Что же… произошло?

– Мэрион напугало что-то за окном. Она даже стреляла.

– Что это было? Грабитель?

– Да никакой грабитель на свете не сумел бы напугать Мэрион. Она не из тех, кого называют нервными барышнями. Кроме того…

– Прошу, скажите мне!

– Окна ее комнаты… – Майлз явственно увидел: голубые шторы с золотыми узорами, ковер в коричнево-желтых тонах, большой гардероб, туалетный столик и комод, а еще мягкое кресло у камина в той же стене, где и дверь. – Окна ее комнаты находятся в пятнадцати с лишним футах над землей. И под ними ничего, кроме голой кирпичной стены библиотеки. Не представляю, как какой-то грабитель смог бы там подняться.

Вода почти закипела. В сознании Майлза промелькнуло слово «соль», он совершенно забыл об этой соли. Он метнулся к ряду кухонных шкафчиков и обнаружил там большую картонную пачку. Профессор Риго велел добавить всего щепотку соли, и он велел только согреть воду, а не кипятить ее. Майлз бросил немного соли во вторую кастрюльку как раз в тот момент, когда закипела первая.

Кажется, у Фей Сетон начали подкашиваться ноги.

У стола стоял кухонный стул. Фей взялась рукой за спинку, а потом медленно села, не глядя на Майлза: белое колено чуть выдвинуто вперед, плечи напряжены.

«Отметины от острых зубов на шее в том месте, где пустили кровь…»

Майлз повернул вентиль на плитке, перекрывая газ. Фей Сетон вскочила на ноги.

– Мне… я ужасно вам сочувствую! Могу я вам помочь?

– Нет! Отойдите!

Вопрос и ответ пролетели по тихой кухне под тиканье часов, словно невысказанное признание. Майлз думал, сильно ли будут трястись руки и сможет ли он донести кастрюльки, однако он рискнул и подхватил их.

Фей заговорила негромко:

– Здесь профессор Риго, верно?

– Да. Не могли бы вы посторониться?

– А вы… вы поверили тому, что я говорила сегодня вечером? Поверили?

– Да, да, да! – прокричал он. – Но прошу вас, ради всего святого, отойдите! Моя сестра…

Кипяток выплеснулся через край кастрюльки. Фей теперь стояла спиной к столу, вжимаясь в него: вся ее самоуничижительная манера и робость испарились, она стояла, прямая и величественная, глубоко дыша.

– Так больше не может продолжаться, – сказала она.

Майлз в этот момент не смотрел ей в глаза – не осмелился. Потому что его внезапно охватило желание, почти неодолимое, заключить ее в объятия. Гарри Брук делал это, юный Гарри, успевший погибнуть и сгнить. А сколько было других, в тихих семействах, где ей доводилось жить?

Но пока что…

Он вышел из кухни, не обернувшись. Задняя лестница, которой заканчивался этот коридор, вела на второй этаж, почти к самой спальне Мэрион. Майлз поднялся по ступенькам в лунном свете, стараясь не расплескать воду. Дверь спальни Мэрион была приоткрыта на дюйм, и он едва не врезался в профессора Риго, открыв ее.

– Я как раз выходиль… – первый раз английское произношение подвело профессора Риго, – посмотреть, что вас задержало.

В лице Риго было что-то такое, отчего сердце Майлза сжалось.

– Профессор Риго! Она…

– Нет, нет, нет! Я добился от нее того, что называется «реакция». Она дышит, и пульс, как мне кажется, стал сильнее.

Еще немного кипятку выплеснулось.

– Однако я пока не могу сказать, как долго это продлится. Вы позвонили врачу?

– Да. Он уже едет.

– Хорошо. Давайте мне ваши кастрюли. Нет, нет, нет! – воскликнул профессор Риго, который от волнения сделался суетливым. – Вы не входите. Восстановление после шокового состояния не особо приятное зрелище, кроме того, вы будете путаться у меня под ногами. Останьтесь здесь, пока я не позову.

Он забрал кастрюльки и поставил их на пол в комнате. А потом закрыл дверь перед носом у Майлза.

Чувствуя, что робкая надежда крепнет – мужчины не говорят таким тоном, если не надеются на благополучный исход, – Майлз отступил от двери. Поток лунного света в конце коридора изменился и передвинулся, и он понял почему.

Доктор Гидеон Фелл, дымя огромной пенковой трубкой, стоял у окна в дальнем конце коридора. Красный огонек в чашечке пульсировал, разгораясь и тускнея, и отражался в пенсне доктора Фелла, дым завивался призрачным туманом на фоне окна.

– Знаете, – заметил доктор Фелл, вынимая трубку изо рта, – а мне нравится этот человек.

– Профессор Риго?

– Да. Мне он нравится.

– Мне тоже. И видит Бог, я так ему благодарен.

– Он практического склада ума, в высшей степени практичный человек. Боюсь, именно этого, – продолжал рассуждать доктор Фелл, с виноватым видом несколько раз яростно пыхнув трубкой, – недостает нам с вами. В высшей степени практичный человек.

– И все же, – вставил Майлз, – он верит в вампиров.

– Гм. Да. Вот именно.

– Давайте уточним. Во что верите вы?

– Дорогой мой Хаммонд, – ответил доктор Фелл, надувая щеки и качая головой с некоторой запальчивостью, – в данный момент будь я проклят, если сам знаю. Именно это меня гнетет. До того, как нынешнее происшествие, – он кивнул в сторону спальни, – до того, как нынешнее происшествие опрокинуло все мои умопостроения, я верил, что над тайной убийства Ховарда Брука уже вовсю брезжит свет…

– Да, – сказал Майлз, – я так и подумал.

– О, ага?

– Когда я пересказывал вам версию Фей Сетон относительно убийства на башне, выражение вашего лица пару раз было способно напугать кого угодно. Ужас? Не знаю! Но что-то весьма похожее.

– В самом деле? – переспросил доктор Фелл. Огонек в трубке разгорелся и потух. – О, ага! Вспомнил! Однако меня расстроила вовсе не мысль о злом духе. То была мысль о мотиве.

– Мотиве убийства?

– О нет, – сказал доктор Фелл. – Однако ведущем к убийству. Мотиве настолько дьявольски злобном и хладнокровном, что… – Он умолк. Огонек снова разгорелся и потух. – Как думаете, не могли бы мы прямо сейчас переговорить с мисс Сетон?