Дом скончавшегося Ричарда Реншоу и его жены, называвшийся «Дом аббата», находился в Хэмпстеде, на Кэннон-Роу.

Взобравшись на Хаверсток-Хилл и Рослин-Хилл, лимузин повернул направо на светофоре у станции метро «Хэмпстед» и пополз дальше по склону, следуя изгибу Хай-стрит, которая в конце концов упирается в Круглый пруд. Однако нужный им неприметный поворот нашелся гораздо раньше. Повернув еще несколько раз на коротком отрезке пути, машина оказалась на сонной Кэннон-Роу.

И Патрик Батлер, стремительно выскочив из машины, испытал первое потрясение.

– Боже мой, Чарли! Это же… – Тут он осекся.

Под налитым чернотой небом, с которого наконец-то перестал сыпать то ли дождь, то ли снег, футах в сорока от забора из поставленных внахлест тонких досок возвышался дом.

Другие дома на Кэннон-Роу были просто тусклыми силуэтами с тускло-желтыми окнами. Зато этот монстр, хотя не такой уж огромный, возносился к небу беловато-серым размазанным пятном, потому что был оштукатурен и выстроен в том стиле, который именуется викторианской готикой. По бокам от арки парадной двери располагались по два высоких стрельчатых окна, одно над другим. Вдоль крыши тянулся миниатюрный зубчатый парапет с миниатюрной же декоративной башенкой на одном углу.

– Это ведь дом миссис Тейлор, – произнес Батлер, отлично помнивший тот уродливый образ. – Могу поклясться, что в передние окна по бокам стучат те же самые деревья!

– Почему бы нет? – бросил Денхэм.

– Почему нет?!

– Оба дома, – пояснил Денхэм, – были построены дедом миссис Тейлор в середине шестидесятых. Один – в Бэлхэме, который был тогда модным районом. Другой – здесь, в районе, модном до сих пор. И в задней двери этого дома, – прибавил он, – тоже замок «Грирсон».

Сырой ветер раскачивал деревья, отчего их ветки, тоненько поскрипывая, скреблись в оконные стекла. Эти два дома хотя бы внутри оказались разными. Батлер с облегчением отметил это, когда юная горничная открыла им парадную дверь.

Зато атмосфера истерики, дохнувшая на них, была красноречива, как и царивший внутри беспорядок. Восемнадцатилетняя горничная, Китти Оуэн, была бы хорошенькой, если бы не излишняя худоба. Открыв дверь, Китти в ужасе пятилась от них, пока Денхэм не назвался.

– Прошу прощения, сэр. – Горничная с трудом сглотнула комок в горле. – Я подумала, это снова из полиции. Но я не знаю, сможете ли вы увидеть мадам. У нее была истерика.

– Между прочим, миссис Реншоу сама пригласила нас, – улыбнулся Батлер.

Китти по неизвестной причине заметно вздрогнула. Она смотрела на Батлера застывшим взглядом, в котором читался глубинный страх.

– Я пойду спрошу, – сумела выдавить она. – На могли бы вы подождать здесь?

За дверью, на которую она указала, находилась гостиная в викторианском стиле, теперь богато обставленная местами засаленной довоенной мебелью и украшенная несколькими неплохими антикварными вещицами. Лампы под абажурами лили свет на обюссонский ковер.

Посреди комнаты застыл так, словно только что перестал метаться из стороны в сторону, доктор Артур Эванс Бирс.

– Батлер! – воскликнул доктор Бирс, когда состоялось знакомство. – Конечно, мы же встречались в суде. Мне показалось, что вы вроде бы похожи… но, естественно, в парике и мантии вы выглядели совершенно иначе.

Сам же он и при ближайшем рассмотрении излучал все то же – только усиленное – сдержанное, деловитое дружелюбие, к которому примешивалось разочарование врача, наблюдающего, как государственная медицина рушит все его начинания. Его вытянутый лысеющий череп с брызгами веснушек заставлял вспомнить портреты Шекспира. Пожатие костлявой ладони оказалось крепким.

– Вы ведь… э… не встречались за пределами зала суда? – уточнил Денхэм.

– Нет, – ответил Батлер. – Я узнал от этого свидетеля все, что было необходимо.

– Вы спасли мисс Эллис жизнь, – заявил врач. – Горжусь знакомством с вами, сэр.

– А я – с вами, доктор, – отозвался Батлер, возвышаясь над ним с галантным видом господина из восемнадцатого столетия. – Вы лечащий врач миссис Реншоу?

– Едва ли, – сухо проговорил доктор. – Миссис Реншоу, насколько мне известно, получает медицинскую помощь на Харли-стрит или Девоншир-плейс. – Его карие глаза под рыжеватыми бровями смотрели настороженно. – Но сегодня под конец дня она позвонила мне, явно не в себе, и попросила прийти сюда в качестве друга.

– Как миссис Реншоу чувствует себя сейчас?

– Понятия не имею. Она меня так и не позвала. Думаю, мне лучше уйти.

– Скажите мне, доктор, этот дом тоже кажется вам «нездоровым»?

– Прошу прощения?

– Мой юный друг, – Батлер говорил о Чарли Денхэме так, словно тому было четырнадцать, – напомнил мне слова из ваших показаний. Вы сказали о доме миссис Тейлор: «Во всем доме атмосфера была нездоровая». Можно ли сказать то же самое об этом доме?

– Сэр, я…

В этот самый момент в дверь впорхнула горничная Китти.

– Только один из вас может подняться, – доложила Китти. – Мистер Батлер, прошу вас.

Батлер замешкался, ведь доктор Бирс, кажется, готов был ответить. Однако же пошел за Китти.

Она проводила его в главный коридор, а затем – в холл с высокими потолками в дальней части дома, откуда начиналась – поднимаясь сначала вдоль левой стены, а затем вдоль задней – деревянная лестница, ведущая на галерею с балюстрадой, где оказалось несколько дверей в спальни. Здесь было темновато – электричество экономили, и несколько раз Батлер спотыкался. Китти постучала в самую последнюю дверь в ряду, у лестничного пролета вдоль правой стены, и открыла ее.

– Да? – произнес женский голос из недр комнаты.

Люсия Реншоу, в весьма эротичном пеньюаре из плотного белого кружева, сидела в мягком кресле сбоку от переносного электрического обогревателя, придвинутого к каминной решетке. Она поднялась с места, явно смущенная и слегка ошеломленная.

И Патрик Батлер, этот циничный холостяк, испытал самое сильное потрясение в жизни.

Он смутно сознавал, что находится в комнате с высоким потолком и высокими окнами со старомодными ставнями и что на маленьком столике между двуспальными кроватями стоит одинокая лампа. В глубине комнаты, чуть слева от него, он видел недра современной ванной, выложенной белым кафелем.

Что до всего остального…

– Мистер Батлер? – окликнула Люсия Реншоу негромко.

Она явно недавно горько плакала. Однако сейчас об этом говорили лишь красные жилки на белках выразительных голубых глаз. Волосы Люсии, густые, тускло-золотистые в таком освещении, были распущены и лежали, рассыпавшись по плечам, разделенные прямым пробором, словно у мадонны.

Люсия была довольно высокая, хотя Батлеру показалось, она среднего роста или даже миниатюрная. Такие слова, как «пышущая здоровьем» и «цветущая», которые обычно вызывали у Батлера смех, теперь теснились в его сознании. Оттенок ее кожи, нежный персик, контрастировал с белым кружевом пеньюара. И плотные кружева не вполне скрывали тот факт, что – очевидно, из-за спешки и от расстройства – она успела надеть под него лишь бюстгальтер и трусики. На ногах у нее были розовые атласные тапочки.

– Мистер Батлер? – повторила она торопливо.

И это голый факт, что Патрику Батлеру, словно школяру, пришлось сделать над собой усилие, чтобы голос не дрогнул.

– Да, миссис Реншоу.

– Они все против меня, – сказала Люсия. – Они все меня ненавидят. Вы поможете мне?

– Я сделаю даже больше. Я вас спасу.

Батлер питал нешуточную слабость к галантным манерам восемнадцатого века, которой и объяснялась вся его велеречивость, и потому он не ощутил ничего мелодраматичного в ее словах, как и в том, что последовало за ними. Люсия импульсивно протянула ему руку, а он с такой же серьезностью склонился и поцеловал ее. «Боже! – только и подумал он. – Боже мой!»

– Я знала, что вы согласитесь, – сказала Люсия. – Когда я только услышала вас вчера в суде… Суд! – Она содрогнулась. – Присаживайтесь, прошу вас.

– Благодарю.

Она указала на второе мягкое кресло по другую сторону мерцавшего оранжевым обогревателя. С какой грацией, с какой бесконечной грацией в этот век неуклюжих движений опустилась она в кресло! Люсия откинула за спину густые золотистые волосы. Ее персиковая кожа по-прежнему резко контрастировала с белоснежными кружевами, когда она глубоко вздохнула.

– Я люблю, когда все хорошо! – вырвалось у нее. – Я наслаждаюсь жизнью! Я никогда не выхожу из себя и не злюсь на людей, даже в наше время. Но теперь…

– Ваш муж скончался. Мне жаль.

– Мне тоже жаль. Но только из-за воспоминаний о прошлом. – Люсия отвернулась, крепко зажмурившись. – Вчера вечером я просила Дика дать мне развод. Потому я и оказалась в этой комнате, когда он умер.

Батлер сам не понял, что безотчетно встревожило его.

– Ваш муж скончался в этой комнате?

– Да. Я… – Люсия с сомнением умолкла. Она тоже встревожилась.

Ее голубые глаза, подернутые тонкой пеленой слез, нарушавшей совершенную красоту лица, блуждали по комнате. А затем она робко съежилась, словно ощутив какую-то угрозу.

– Мне не стоило здесь оставаться, да? Но я почти все время была так ужасно расстроена и сбита с толку, что попросту не понимала, где нахожусь. Может быть, нам перейти в другую комнату?

– Нет, совершенно точно нет! – Готовое уже выскочить «милочка» застряло в горле. – То, что вы сделали, миссис Реншоу, более чем естественно.

– О, вы действительно так считаете?

– Конечно. И чтобы вам помочь, миссис Реншоу, я должен сначала услышать, что произошло. Вы сказали, что просили мужа о разводе?

– Да.

– А что вы имели в виду, сказав: «Потому я и оказалась в этой комнате, когда он умер»?

– Я хотела сказать, что ночевала здесь. – Люсия опустила глаза. – Мы уже больше года живем в разных комнатах. Но вчера вечером я решила спать здесь.

– Когда намеревались просить его…

– О, причина не в том, о чем вы подумали!

– Я ничего такого не думал!

Оба умолкли, до ужаса сконфуженные, а Батлер еще и солгал. Внезапно охваченный ненавистью к усопшему Ричарду Реншоу, он никак не мог отделаться от мучившего его вопроса.

– Каким был ваш муж?

– А вот это просто невероятно. Он был очень похож на вас.

– На меня?

– О, я не имею в виду внешнее сходство. Дик был очень смуглый, почти черноволосый, у вас же светлая кожа и светло-каштановые волосы. Однако же его голос, его осанка, некоторые жесты…

Да черт бы его побрал! Батлеру, сознававшему, что его рассудок находится не в лучшей форме, хватило здравого смысла произнести вслух только:

– Прошу вас, расскажите мне вашу историю.

Люсия снова опустилась в кресло. Раскрасневшееся лицо побледнело.

– Дик, – продолжила она, – уезжал по делам. Вчера днем, когда я уже пришла, меня ждала телеграмма, сообщавшая, что он возвращается поездом, который прибывает в одиннадцать на Юстонский вокзал. И вот я… я приняла решение. Я сказала Китти, это моя горничная, чтобы приготовила постели в этой комнате, наполнила водой графин и вообще все подготовила.

Батлер, пока звучал ее голос, украдкой оглядывал комнату.

Двуспальные кровати были сейчас аккуратно заправлены, желтоватые покрывала на них разглажены. Между кроватями, только повыше на стене, висело довольно большое распятие из слоновой кости. Оно удивило Батлера, хотя он сам не знал почему. Это антикварное желтоватое распятие отчетливо выделялось на фоне коричневых стенных панелей.

Под ним, рядом с лампой на прикроватном столике, поблескивал стеклом графин. Обычный графин с водой на ночь, круглый, с высоким узким горлышком, с перевернутым стаканом, надетым на него сверху. Воды там осталось на одну пятую. И если внимательно присмотреться, можно было заметить на стеклянной поверхности слабые грязные разводы: остатки «серого порошка» в тех местах, где полиция снимала отпечатки пальцев.

Домашнее убийство под распятием из слоновой кости.

Батлер снова сосредоточил свое внимание на Люсии.

– Ну и разумеется, – говорила Люсия, – Китти начала приводить спальню в порядок только в одиннадцать. Я уже переоделась у себя в комнате, дальше по коридору, потому и присматривала за ней здесь. Я велела ей перестелить постели, а не просто проветрить, она так и сделала. Под конец она взяла этот графин…

Люсия, скосив глаза под тяжелой прядью волос, попыталась кивнуть на графин и тут умолкла.

– Продолжайте же! – подтолкнул ее Батлер.

– Китти понесла графин в ванную, в эту. Я наблюдала за ней – умывальник хорошо видно, потому что он напротив двери. Она вылила остатки воды, которая была в графине, сполоснула его несколько раз, а потом наполнила свежей водой из-под крана.

– Что дальше?

– Она поставила графин на стол, где он стоит и сейчас, надев сверху стакан. После чего я сказала, что она может идти к себе. Но с каждой секундой после одиннадцати я паниковала все сильнее и сильнее.

– Почему?

– Из-за Дика! – Она поглядела на него широко раскрытыми голубыми глазами. – Все время, пока его не было дома, я собиралась с силами, чтобы заговорить о разводе.

– Почему вы захотели получить развод?

Люсия уставилась на обогреватель.

– Я не обращала внимания даже на его постоянные измены. – Она помолчала. – Нет, это неправда. Мы ведь любим привирать или прикидываться искушенными в жизни, верно? Я обращала внимание. Но не потому, что я… я любила его. Это было ужасное, чудовищное унижение.

Батлер таращился в пол. Он догадывался – или думал, что догадывается, – чего ей стоило об этом сказать.

– Расскажите о прошлой ночи.

– Примерно без четверти двенадцать я услышала, как подъехало такси. Я сидела здесь, на этой кровати. – Она кивнула на кровать слева. – Понимаете, я должна была поговорить с ним немедленно. Когда заводишь речь о чем-то, что мужчине не нравится, он просто отвечает: «У меня сейчас и без того полно забот, мы поговорим об этом позже!» И ты соглашаешься – по крайней мере, я соглашаюсь, – если только не довести себя до определенного состояния. Потому я и ждала в этой комнате. Спустя столько времени!

– Как долго отсутствовал ваш муж?

– Больше трех недель. Он на самом деле собирался уехать всего на несколько дней, но ему позволили снова запустить одну из его старых фабрик, и он остался проследить за процессом или что там полагается. В любом случае он вернулся. Я услышала, как хлопнула входная дверь, как-то сердито…

В своем воображении Батлер услышал это, услышал тяжелые шаги Дика Реншоу по лестнице, не застеленной ковром.

– Он открыл дверь, – продолжала Люсия. Ее голос зазвенел. – Он остановился и поглядел на меня как-то странно, держа в руке чемодан и сдвинув шляпу на затылок. Я сидела на кровати со своим вязанием – Китти принесла мне корзинку с рукоделием еще перед началом уборки. Дик сказал: «Привет! Это что, воссоединение?» Я сказала, нет, ничего подобного, и заговорила о разводе.

Лицо Дика окаменело. Он ничего не сказал. Он начал разбирать чемодан, раскладывая вещи, пока я говорила. Когда он покончил с вещами, то с большой неохотой переоделся в пижаму, и все это без единого слова. К тому моменту я уже была в ужасе. Конечно, я договорилась обо всем с мисс Кэннон, на случай если он…

– Минуточку! – прервал Батлер.

Разум Батлера споткнулся на словах «мисс Кэннон». «Мисс Кэннон с Кэннон-Роу», – вертелось в голове, словно детский стишок.

– Вы обо всем договорились, – уточнил Батлер, – на случай если он… что?

– О, на случай если он меня ударит или что-нибудь еще, – ответила Люсия, изумленно вскинув тонкие дуги бровей на столь искусно подкрашенном лице, что косметики не было заметно вовсе. Похоже, она не ощущала в своих словах ничего необычного и даже не заметила, как ее собеседник вскипел от гнева.

– Я… понятно. А кто такая мисс Кэннон?

– О, Агнес Кэннон была при мне с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Она была моей гувернанткой. Даже не знаю, как ее правильнее назвать, – она величина постоянная. Если бы Дик вышел из себя, она должна была прийти и пригрозить вызвать полицию.

– А он вышел из себя?

– Нет, все получилось гораздо хуже. – Люсия задрожала. – Он присел на край своей кровати, в пижаме и тапочках, и просто смотрел на меня. В какой-то миг мне показалось, он собирается… вы понимаете, заявить свои супружеские права. Но затем взгляд у него изменился. Он взял со столика графин.

Люсия умолкла, прижав руку к груди.

– Я должна объяснить, – прибавила она. – У Дика имелась одна привычка, неизменная. Он однажды сказал мне, что зародилась она еще на старших курсах. Каждый вечер, перед самым сном, он пил воду прямо из графина. Не наливая в стакан. Он просто брал графин и пил так, что казалось, он никогда не остановится.

После чего, я имею в виду прошедшую ночь, он откинул покрывало на кровати. Но ложиться не стал, а сел и сказал мне: «Если ты не достанешь доказательства моей измены, а ты не достанешь, о разводе можешь забыть, ты же знаешь, что сталось с твоими частными шпиками, когда ты попыталась». И он продолжал говорить – негромко, зато об ужасных вещах.

Совершенно неожиданно – прошло, наверное, минут десять-пятнадцать – на его лице появилось какое-то странное выражение. У него как будто пересохло во рту, и он принялся водить по деснам языком. Дик встал, пошел в ванную, бормоча что-то насчет чистки зубов. А следующее, что я услышала из ванной, его начало ужасно рвать. Мистер Батлер, я…

В общем, я соскочила с кровати и крикнула: «Что с тобой? Что случилось?» Но его все рвало и рвало. Потом он кое-как вернулся обратно и упал на кровать. Глаза у него остекленели. Он перевернулся на бок и сказал – не мне, куда-то в пространство – несколько слов, которых я поначалу вообще не поняла. Он сказал: «Где был ты, мой Рональд?»[3]

Повисла тишина.

Слова старинной баллады, одной из тех, что наводят жуть, повисли в комнате, как будто все зло прошлых времен накатывало незримыми волнами.

– Потом, – продолжала Люсия, – Дик посмотрел прямо мне в лицо и сказал… то, что я не хочу повторять.

– Боюсь, это необходимо. Что же он сказал?

– «Ты меня отравила, потаскуха». После чего перекатился на живот и забился в судорогах.

Очевидно, это воспоминание стало для Люсии последней каплей. Она вскочила с места. Схватившись одной рукой за каминную полку из старинного черного мрамора, она глядела на электрический обогреватель. Несмотря на ее столь очевидную в этом белом пеньюаре зрелую женственность, такие слова в ее устах прозвучали так же неуместно, как в устах маленькой девочки, а когда она снова устремила на Батлера умоляющий взгляд, то и выражение лица Люсии было как у обиженного ребенка.

– Я, между прочим, пыталась вызвать врача. – Она говорила, словно возражая кому-то. – Я позвала мисс Кэннон, и мы с ней все звонили и звонили. Наш семейный доктор оказался на вызове. Мы пытались вспомнить фамилии других врачей по соседству. Но не смогли. Тогда мы начали обзванивать друзей.

– Вам не пришло в голову набрать девять-девять-девять и вызвать «скорую»?

Люсия устало пожала плечами:

– Нет. В подобные моменты (и это правда!) как-то особенно глупеешь. Врач пришел только к трем часам. К этому времени все мы уже носились по дому – мисс Кэннон, Китти и я, и передняя дверь была нараспашку. Появился полисмен.

Теперь в глазах Люсии отражался ужас, и четкая линия рта расплылась.

– Доктор поспешил наверх. Но было уже поздно. Бедняга Дик бился в таких конвульсиях, что мисс Кэннон сказала: «Не могли бы вы как-то его удержать? Видеть это невыносимо!» Прежде чем врач успел раскрыть свой чемоданчик, Дик застонал и… больше уже не дышал. Я не сознавала, насколько все серьезно, пока не увидела, как полисмен вынул карандаш с блокнотом.

Все против меня! – выпалила Люсия. – Все меня ненавидят!

– Найдется один человек и за вас, – заявил Батлер, поднимаясь на ноги и всем своим существом демонстрируя силу духа.

– Вы это серьезно, мистер Батлер? Вы серьезно?

– Разумеется. – Однако разум его был мертв или же онемел от одного только невыносимого сострадания к ней. – Это была сурьма, так?

– Да.

– В графине с водой?

Люсия быстро кивнула, не поднимая на него глаз.

– Почему вы говорите, что все против вас? – спросил он.

– Потому что все думают, как вы понимаете, что только у меня была возможность подсыпать в графин яд. Во всяком случае, так они говорят.

– Послушайте меня! Ваша горничная, – Батлер говорил, подчеркивая каждое слово, – прополоскала графин и наполнила его из крана в ванной. Не могла ли сама Китти добавить яд в этот момент?

– Нет.

– Почему нет?

– Полиция сказала, когда всыпаешь в воду эту гадость, необходимо ее размешать и помешивать некоторое время, пока не растворится, иначе будет заметно. В любом случае Китти вообще ничего не делала. Я же наблюдала за ней. – Здесь Люсия бросила на него вороватый взгляд исподтишка. – Я могла бы свалить на нее, только…

– Только что?

– Забыла сказать, что и мисс Кэннон была тогда здесь. Она тоже присматривала за Китти.

– Ну а потом?

– Китти поставила графин на столик, я уже говорила вам. Они с мисс Кэннон вместе вышли из комнаты.

– Ну а потом, повторю я свой вопрос, когда вы остались здесь одна?

– Мисс Кэннон, – ответила Люсия, – занимает комнату на другом конце галереи. Я велела ей оставаться там и наблюдать за моей дверью, пока Дик не вернется домой, а потом слушать, на случай если… ну, я уже говорила. Никто не входил в эту комнату, кроме самого Дика.

Патрик Батлер, обходительный и никогда не теряющий спокойствия, ощутил, как паника стиснула ему горло, и в прохладной комнате сделалось как-то слишком тепло. Он сражался с наваждениями, словно лев.

– Не мог кто-нибудь прокрасться сюда и отравить воду в графине? Например, через окно?

– Нет, – Люсия с трудом сглотнула, – я бы заметила. Кроме того, ставни обоих окон были заперты изнутри.

– Погодите! Может быть, что-то случилось с краном в ванной?

– Нет. Полиция об этом сразу подумала.

– Все, что я могу вам сказать, – Батлер заверил ее в самой благородной манере, – беспокоиться не о чем. Не переживайте, слышите меня? Предоставьте все мне. Понимаете, миссис Реншоу…

– Вы не могли бы… не могли бы звать меня Люсией?

– А вы не возражаете?

Люсия протянула ему обе руки, и он крепко пожал их. В этой женщине, подумал он, есть и красота, и сила чистого духа, которые передавались в ее рукопожатии. Даже сейчас ее лицо было искренним, почти нежным. Она, подумал он, невинное создание, которое любит жизнь и даже не отпускает от себя старую гувернантку, потому что не в силах расстаться с нею. Люсия…

Внезапный стук в дверь заставил их обоих отскочить друг от друга, словно бы они были в чем-то виноваты. Еще больше волнения, почти истерики, ворвалось в комнату, когда открылась дверь.

В дверном проеме стояла невысокая, опрятно одетая женщина, которая тоже, судя по глазам, недавно плакала от переживаний. Ее мягкие и пушистые белые волосы не позволяли верно оценить ее возраст: мисс Агнес Кэннон (с Кэннон-Роу), наверное, еще не было и сорока пяти. Белые волосы подчеркивали круглое мягкое лицо с золотым пенсне на носу. Мисс Кэннон прижимала ко рту мокрый от слез носовой платок.

– Мистер Батлер? – произнесла она и, не дожидаясь ответа, продолжила: – У меня для вас сообщение от мистера Денхэма. Он хочет, чтобы вы немедленно спустились.

– Прошу прощения, но, боюсь…

– Пожалуйста, спуститесь! – выпалила мисс Кэннон. – Мистер Денхэм говорит, это ужасно важно. Это… это… из-за полиции.