Джойс Эллис, сидевшая неподвижно и глядевшая через зал на судью, уже ощущала себя приговоренной к смерти.

Пока она находилась в тюрьме в ожидании суда – там ей разрешалось носить собственную одежду, читать газеты, книги и даже принимать посетителей, – было легче отгородиться от мыслей о том, в чем ее обвиняют. В особенности после всего, что сказал ей Патрик Батлер.

Но неотвратимый день настал. И когда она осознала, что действительно поднимается по узенькой железной лестнице и проходит через люк на скамью подсудимых, колени у нее задрожали, и она испугалась, что не сможет говорить, когда ее спросят.

Поначалу перед глазами все расплывалось. Зал суда, смутно подумала она, как классная комната, в особенности потому, что никто тут никогда не торопится и не повышает голос. Ей показалось, что было бы легче, если бы люди кричали и толпились вокруг, как это показывают в кино. Впереди и слева от нее находилось возвышение для судьи. Впереди и справа располагались на нескольких скамьях адвокаты, а еще, как она узнала потом, некоторые привилегированные зрители, сидевшие позади них на местах, выделенных для Корпорации городских земельных ресурсов.

Первый из зрителей, кого она разглядела сквозь пелену перед глазами, был невероятно толстый господин в пелерине, с разбойничьими усами и пенсне на черной ленте. Его Джойс не знала. Зато следующей оказалась Люсия Реншоу.

Люсия Реншоу, племянница миссис Тейлор. Люсия Реншоу, которая нанесла тетушке безобидный мимолетный визит в день… смерти.

«Черт побери, – подумала Джойс едва ли не в панике, – она-то что здесь делает?»

Джойс на данный момент не испытывала к Люсии ни любви, ни неприязни. И никогда не испытывала. Однако присутствие Люсии, ее лицо, фигура и одежда – все было настолько броским и ярким, что она походила на актрису на освещенной сцене.

Люсия, с золотистыми сияющими волосами, завитыми на затылке, куталась в норковое манто. Люсия была полной, но не слишком. Красота ее лица – белоснежная кожа и голубые глаза – была так умело подчеркнута косметикой, что казалась совершенно естественной.

И Люсия по-настоящему умела наслаждаться жизнью, даже в эти унылые времена очередей за сигаретами и всеобщего отчаяния. Глядя на Джойс, она подняла тонкие брови и ободряюще улыбнулась.

«Не дрейфь, дорогуша! – говорил ее взгляд. – Эти обвинения против тебя попросту нелепы!» После чего Люсия с искренним интересом принялась рассматривать зал суда, словно ребенок, оказавшийся на рождественском представлении.

«Наивная крошка!» – с бешенством подумала Джойс, дочка священника.

Джойс вздрогнула, когда ее поднял с места голос секретаря суда.

– Джойс Лесли Эллис, вы обвиняетесь в убийстве Милдред Хоффман Тейлор…

А потом встал тот ужасный коротышка в пенсне и принялся выворачивать факты наизнанку так, что Джойс едва с ума не сошла. Элис Гриффитс, говорившая после него, протянула руку помощи, подбодрив ее; после чего (бедная старушка Элис!) эта же самая женщина представила все в тошнотворно черном цвете.

А она невиновна! Невиновна!

Когда Патрик Батлер приступил к перекрестному допросу, сердце Джойс, кажется, перестало биться. А он ни разу даже не взглянул в ее сторону, по крайней мере она этого не заметила.

Батлер дружелюбно посмотрел на миссис Гриффитс, которая в ответ как-то нервно ему улыбнулась. Он дружелюбно посмотрел на присяжных. Когда зазвучал его голос, как будто преисполненный здравого смысла, предыдущие интонации мистера Лоуднеса показались манерными и жеманными.

– Итак, миссис Гриффитс, – начал он, – кое-что мы установили. Не так ли?

– Сэр?

– Дом ведь вовсе не был «заперт, как крепость», если процитировать моего ученого коллегу?

– Нет, сэр, ничего подобного!

Отталкиваясь от хлопавшей среди ночи двери и от отсутствия ключа в замочной скважине, Батлер задавал яркие и живые вопросы, чтобы доказать, что любой – любой человек с подходящим ключом – смог бы попасть в дом.

– Не хочу и дальше мучить вас, миссис Гриффитс, – продолжал он, словно старинный друг. – Однако же я осмелюсь предположить, что, может быть, слова подсудимой: «В чем дело? Умерла она, что ли?» – вы услышали не совсем верно?

– Все верно, сэр. Это чистейшая правда!

– Уважаемая миссис Гриффитс, я нисколько не сомневаюсь, что вы искренне так считаете. – В голосе Батлера прозвучало потрясение, а затем тон сделался доверительно теплым. – Но позвольте вам объяснить. Вы говорите, мисс Эллис выглядела «взволнованной», когда вы увидели ее в тот момент?

– Да, сэр.

– Но вы ведь видели ее за три четверти часа до того, не так ли? Когда она открыла вам заднюю дверь? Вот именно! Она и в тот, первый раз показалась вам взволнованной?

– Ну… нет, сэр!

– Нет. И тем не менее, если бы она действительно отравила миссис Тейлор, она должна была бы казаться взволнованной и в первый раз. А она не казалась?

– Если подумать, то нет!

– Именно! Итак, дальше вы сообщили, что Эмма – миссис Перкинс – нажала на кнопку звонка, чтобы вызвать мисс Эллис. Будет ли верно сказать, что она звонила громко и непрерывно?

– О да! Наверное, целую минуту.

– А миссис Тейлор при жизни имела привычку вызывать свою секретаршу и компаньонку прямо с утра?

– Никогда, сэр! Она звонила не раньше десяти.

– Именно. И до этого времени оставался еще час с четвертью. И потому я попрошу вас поставить себя на место мисс Эллис. Итак?

Батлер, несмотря на нешуточно трудное положение, развлекался от души, вовсе не думая о дрожавшей на скамье подсудимых девушке.

– Что ж, давайте предположим, – продолжал он, – что вы лежите в постели, дремлете, как это было с мисс Эллис. И внезапно, более чем за час до привычного вам времени, звонок начинает бешено и непрерывно звонить. Разве вы, скажем мягко, не изумитесь слегка?

– О да! Я бы изумилась!

– И разволновались, миссис Гриффитс? В том смысле, что это бы вас раздосадовало?

– Это было бы вполне естественно, сэр.

Батлер слегка подался вперед:

– Вот я и говорю, миссис Гриффитс, вы услышали, как подсудимая произнесла: «В чем дело? Умерла она, что ли?» Но не выражали ли ее слова всего лишь вполне естественное раздражение?

Целая волна шорохов и скрипов прокатилась по тихому в целом залу суда. Миссис Гриффитс, с разинутым ртом и остекленевшим взглядом, кажется, всматривалась в прошлое.

– Да! – ответила она после долгой паузы.

– В таком случае, если подумать, можете ли вы сказать, что именно таким был настрой подсудимой, когда она произносила эти слова?

– Я могу это сказать, – воскликнула свидетельница, – и я говорю!

– И наконец, миссис Гриффитс, по поводу этой несчастной жестянки с сурьмой на прикроватном столике. – Здесь мистер Батлер слегка, зато весьма величественно повернул голову, бросив короткий сочувственный взгляд на мистера Теодора Лоуднеса. – Вы говорите, – продолжал Батлер, – как только вошли в спальню покойной, решили, что она умерла от удара?

– Да, сэр. Ничего другого мне и в голову не пришло.

– Вы не заподозрили, что миссис Тейлор умерла от отравления?

– Нет, нет и нет!

– Не возникло ли у вас каких-либо подозрений по поводу жестяной банки на столике?

– Нет, сэр. С чего бы? Я вообще вряд ли обратила на нее внимание, можно сказать.

– Именно! – возликовал адвокат. – Вы вряд ли обратили на нее внимание. – Он снова сделался очень серьезным, очень проникновенным. – В таком случае, будет неправдой сказать, что вы наблюдали за этой жестянкой, не так ли?

Глаза свидетельницы снова остекленели.

– Что вы! Я…

– Позвольте мне выразится иначе. Странно утверждать, что вы едва заметили жестянку и в то же время наблюдали за ней, это ведь противоречит вашему собственному рассказу.

Миссис Гриффитс волновалась все сильнее.

– Прошу прощения, если выражаюсь неясно, – принялся успокаивать ее Батлер. – Вы наблюдали за жестяной банкой?

– Нет, сэр. Не так, как вы говорите!

– Когда мисс Эллис вошла в комнату покойной?

– Где-то без четверти девять, как мне кажется.

– Очень хорошо. А в котором часу приехала полиция?

– О, это случилось уже гораздо позже. Может быть, через час. Тот инспектор приехал только после того, как к нам пришел доктор Бирс.

– И все это время вы не наблюдали за жестянкой. Можете вы клятвенно подтвердить, миссис Гриффитс, что подсудимая ни разу – ни единого разу! – не прикасалась к банке с сурьмой?

Потрясение отразилось на лице Элис Гриффитс. Она принялась озираться по сторонам, словно ища поддержки, но увидела одни только каменные лица, лишь Патрик Батлер смотрел дружелюбно.

– Так вы можете клятвенно подтвердить это, миссис Гриффитс?

– Нет, сэр. Я вовсе в этом не уверена.

– Благодарю вас, миссис Гриффитс. На этом все.

И он сел на место.

Мистер Лоуднес, успевший к этому моменту выйти из себя и раскрасневшийся, словно пион, вскочил для повторного допроса, в ходе которого Элис Гриффитс лишь укрепилась в своих сомнениях. После нее на свидетельском месте оказался Уильям Гриффитс, кучер, садовник и разнорабочий, который подтвердил слова жены насчет хлопавшей двери и дал дополнительные показания по поводу сурьмы в конюшне. Эмма Перкинс, кухарка, после долгого и еще более утонченного перекрестного допроса со стороны Патрика Батлера – дрогнула и допустила, что Джойс могла прикасаться к жестяной банке.

Однако больше никаких фейерверков не наблюдалось вплоть до момента перед самым дневным перерывом, когда сторона обвинения вызвала доктора Артура Эванса Бирса.

– Меня зовут Артур Эванс Бирс, – так начинаются его показания, которые и сегодня можно прочесть в архивных записях. – Я проживаю в Бэлхэме, на Дюк-авеню, сто тридцать четыре. Я врач общей практики, а еще подрабатываю на полставки в качестве судмедэксперта в местном отделении городской полиции.

Медицинские работники, как и полицейские, обычно самые осторожные и самые сдержанные свидетели. Однако доктор Бирс, хотя и, несомненно, осторожный, явно был готов откровенно выложить свои соображения по любому вопросу.

Доктор Бирс был худой, костлявый мужчина под сорок, с редеющими каштановыми волосами, под которыми сквозила вытянутая рябая узкая плешь. Эта плешь доминировала над длинным носом, песочного оттенка бровями и узким ртом, и даже над пристально глядевшими карими глазами. Он стоял, опустив руки на ограждение кафедры для свидетелей, расположенной между скамьей для присяжных с одной стороны и возвышением судьи – с другой. Доктор Бирс так и лучился уверенностью.

– Примерно без пяти девять утра, в пятницу, двадцать третьего февраля, меня вызвали по телефону в дом миссис Тейлор, который называется «Приорат», сообщив, что она умерла.

Мистер Теодор Лоуднес взмахнул рукой каким-то гипнотизерским жестом, и рукав его черной мантии хлопнул.

– Новость удивила вас, доктор Бирс?

– И весьма сильно.

– Насколько я знаю, вы какое-то время были лечащим врачом миссис Тейлор?

– Если точно, последние пять лет.

– Пять лет. Были ли у нее какие-то проблемы со здоровьем?

– Никаких. По моему мнению, она запросто смогла бы дойти пешком до Китая, да еще и с багажом. Но вот состояние ее ума здоровым не назовешь. – Мистер Лоуднес нахмурился.

– Здоровым не назовешь? Не могли бы вы пояснить?

– Миссис Тейлор в свои семьдесят лет имела привычку красить волосы и наносить косметику на лицо и постоянно спрашивала меня, не знаю ли я какие-нибудь омолаживающие средства, способные сделать ее привлекательной для мужчин.

– Но ведь это все безобидные слабости?

Доктор Бирс поднял брови, отчего многочисленные морщины собрались на лбу, потянувшись к веснушчатой проплешине.

– Ну, это с какой стороны посмотреть.

– Если бы кто-то дал ей то, что она сочла бы банкой с солями Немо, как вы считаете, она приняла бы снадобье?

– Если бы жестянку дал ей человек, которому она доверяла, то она, как мне кажется, приняла бы что угодно.

– «Человек, которому она доверяла». Понятно. Можете ли вы сказать, были ее отношения с подсудимой задушевными или нет?

– По моему мнению, чрезмерно задушевными. Во всем доме атмосфера была нездоровая. Я не назвал бы ее подходящей для человека, – здесь доктор Бирс бросил короткий взгляд на Джойс, – с таким небольшим жизненным опытом.

– Вы имеете в виду подсудимую?

– Да.

Мистер Лоуднес заговорил сухо:

– Доктор, как судмедэксперту доводилось ли вам сталкиваться с жестокими преступлениями, совершенными людьми с небольшим жизненным опытом?

– В книгах – да.

– Я имею в виду – в реальной жизни. Неужели вы никогда не слышали о Мари Лафарж? О Констанции Кент? О Мари Морель?

– Боюсь, эти леди жили еще до меня.

– Я привожу это как исторический факт, сэр!

– Так я и принимаю это… как исторический факт.

– Когда вы прибыли в «Приорат» после телефонного звонка, что вы делали и к каким выводам пришли?

– Я осмотрел покойную. – Доктор Бирс еще сильнее стиснул пальцы. – Я пришел к выводу, что смерть вызвана большой дозой какого-то сильнодействующего яда, вероятно сурьмы.

– В котором часу наступила смерть?

– Опять-таки, по моему мнению, накануне вечером, в промежутке между десятью часами и полуночью. Помимо этого, мне нечего сказать.

– Что вы сделали затем?

– Я позвонил в полицию, сообщил, что не имею права выписать свидетельство о смерти. Позже я получил инструкции от коронера провести патологоанатомическое вскрытие. Я вынул из тела некоторые органы и передал их специалисту из Министерства внутренних дел.

– Вы изучили жестяную банку и стакан с прикроватного столика?

Доктор Бирс изучил, о чем и заявил весьма решительно. В жестянке содержалась чистая сурьма, в осадке на дне стакана в остатках воды обнаружилась одна десятая грана сурьмы. Здесь мистер Лоуднес снова обратился к показаниям третьего свидетеля, выступавшего в начале заседания: сэр Фредерик Престон, эксперт из Министерства внутренних дел, подтвердил, что в теле погибшей было обнаружено тридцать два грана этого яда.

– Это большая доза сурьмы, доктор Бирс?

– Очень большая. Да.

– Симптомы в таком случае проявляются внезапно или постепенно?

– Совершенно внезапно, спустя пятнадцать-двадцать минут.

– Теперь я попрошу вас высказать ваше авторитетное мнение, доктор, – не отступал обвинитель, отчетливо проговаривая каждое слово. – Хотя симптомы проявились внезапно, смогла бы покойная дотянуться до кнопки звонка рядом с ней?

– О да. Запросто.

– Благодарю вас, доктор. У меня больше нет вопросов.

Джойс Эллис схватилась рукой за горло. Однако, когда поднялся представитель защиты, по атмосфере в зале суда стало ясно, что близится переломный момент, на горе или на радость.

Батлер пристально всматривался в свидетеля.

– Доктор, – начал он, – не могли бы вы описать для нас, как именно проявляются симптомы отравления?

Доктор Бирс отрывисто кивнул:

– Я бы сказал, что в большинстве случаев это металлический привкус во рту, тошнота, непрекращающаяся рвота…

– Ага! – Этот одинокий слог пролетел по залу, словно стрела. – Могу я уточнить, рвало ли покойную?

– Нет, не рвало.

– Совершенно согласен с вами, доктор! И все же не объясните ли вы, на чем основан ваш вывод?

– Это первый явный симптом, какой ощущает пациент. – Доктор Бирс отрывисто выговаривал слова, настороженный и внимательный. – Рвота обычно сильная и неудержимая. Я никогда не слышал и не читал о случаях, когда следы рвоты не были бы обнаружены. Кроме того, органы пищеварения показали бы…

– Вот именно! Как же отсутствие рвоты сказалось на других симптомах?

– Иногда, – отвечал доктор Бирс, безрадостно улыбнувшись короткой профессиональной улыбкой и внимательно глядя карими глазами, – в этом как раз состоит разница между выздоровлением и смертью. Остальные симптомы делаются интенсивнее.

– И эти симптомы?..

– Саднящая боль во рту и в горле, застой крови в области головы, судороги рук и ног, резкие судорожные боли в животе…

– Судороги! – воскликнул Батлер. – Итак, я совершенно согласен с вами в том, что миссис Тейлор дотянулась бы до кнопки звонка, если бы та находилась рядом с ней. Но, предположим, шнур с кнопкой болтался за изголовьем кровати?

– Прошу прощения?

– Доктор, вы слышали показания свидетельниц Элис Гриффитс и Эммы Перкинс?

Вопрос был чисто риторический. Свидетелям в центральном уголовном суде – за редким исключением для полицейских – не позволялось выслушивать показания других свидетелей. Пока Батлер пересказывал, о чем говорили Элис и Эмма, высокий лоб доктора Бирса как будто делался все выше, словно он рос, стоя на свидетельском месте.

– Вам понятна суть, доктор Бирс?

– Понятна.

– Чтобы дотянуться до кнопки, покойная должна была подняться с постели и отодвинуть тяжелую кровать от стены, запустив туда руку. Либо же она должна была встать на кровать, как мы слышали раньше. При тех интенсивных судорогах, какие вы описали, как вы считаете, смогла бы она проделать все это?

– Нет, я так не думаю.

– На самом деле могли бы вы утверждать, что это решительно невозможно?

– Я бы сказал, – отрезал свидетель, – это настолько маловероятно, что практически невозможно. Да! – Батлер возвысил свой зычный голос.

– Значит, миссис Тейлор не звонила, – уточнил он, – потому что не смогла дотянуться до кнопки?

И, не дожидаясь ответа, Батлер сел.

Было слышно, метафорически говоря, как с грохотом обрушилась часть обвинений, выдвинутых короной. Для зрителей, совершенно точно, и для присяжных, весьма вероятно, перекрестные допросы Элис и Эммы были как хук слева и хук справа по обвинению. А теперь Батлер, похоже, добил его.

Джойс краем глаза наблюдала за поведением прекрасной Люсии в ходе этого последнего перекрестного допроса. Люсия даже приподнялась с места, прижимая руку к норковому манто на груди и не сводя глаз с доктора Бирса, словно пыталась общаться с ним телепатически.

И еще Джойс поглядывала на мистера Чарльза Денхэма. Мистер Денхэм, который вел себя с ней так достойно, сидел с побелевшим лицом за столом для стряпчих, водя пальцами по горлышку графина с водой. При последнем вопросе Батлера к доктору Бирсу Денхэм закрыл глаза, словно молясь про себя.

Начиная с этого момента и до конца дневной сессии и бо́льшую часть следующего дня защита как будто развивалась сама собой.

Со свидетелями из числа полицейских Патрик Батлер был неумолим. Хотя он вроде бы выказывал безграничное почтение к судье и присяжным, снисхождения к полиции он – как и обычно – не ведал. Его бретерские замашки ошеломили и смутили даже такого опытного полицейского, как окружной детектив инспектор Уэлс.

– Во время своего расследования вы спрашивали у Элис Гриффитс и Эммы Перкинс, в каком положении находилась кнопка звонка?

– Нет, сэр. Однако…

– Вы просто решили, что кнопка всегда находится там, где вы впервые увидели ее?

– Вы позволите мне объяснить, сэр? Я решил, что покойная смогла бы нажать на кнопку, где бы та ни находилась.

– Следовательно, вы позволяете себе сомневаться в выводах врача. Это так?

– Доктор Бирс просто высказал свое мнение, не более того.

– Значит, вы сомневаетесь в верности мнения вашего же свидетеля? Получается, вы действовали, основываясь на безосновательном предположении?

– В некотором смысле да.

– В некотором смысле! – повторил Батлер и сел.

Свидетели тянулись бесконечной вереницей. На второй день суда, двадцатого марта, Батлер открывал и закрывал сессию со стороны защиты. Он вызвал Джойс Эллис на свидетельское место, и, несмотря на суровый перекрестный допрос со стороны мистера Лоуднеса, она произвела хорошее впечатление. Адвокат защиты извлек из кармана ключ, как он сказал, от задней двери собственного дома, продемонстрировав, что тот прекрасно подходит к задней двери «Приората». Вызвав свидетельниц, он подтвердил, что в задней двери дома миссис Тейлор установлен замок «Грирсон», какими оснащены девять десятых домов, построенных в Лондоне в пятидесятые-шестидесятые годы прошлого века. В своей заключительной речи он был просто блистателен, и мистер Лоуднес барахтался где-то у него в кильватере.

Это был триумф, или же так казалось. Джойс, едва ли смевшая надеяться, поняла, что надеется изо всех сил. Пока…

Пока, с тошнотворной внезапностью, весь эффект не был испорчен. Он был испорчен заключительной речью судьи Стоунмена.

«О да, – признавался судья Стоунмен гораздо позже некоторым из своих, – я чувствовал, что девушка невиновна. Но интуиция, пусть и основанная на опыте, не доказательство. Большинство пиротехнических эффектов мистера Батлера, – при этих словах ученый судья, не размыкая губ, вероятно, выделывал какие-то сардонические трюки своей вставной челюстью, – имели лишь косвенное отношение к нашему делу. И моим долгом было указать на это присяжным».

И он, в холодных и безжалостных словах, произнес заключительное слово в пользу стороны обвинения.

– Боже! – вырвалось у Чарльза Денхэма за столом для стряпчих.

Заключительное слово судьи длилось час и десять минут. Джойс, пытавшейся съежиться уже до полного исчезновения, это казалось вечностью. Немногие из присутствовавших в том зале смогут когда-нибудь забыть мягкий голос судьи, его живые старческие глазки, которые то опускались в записную книжку, то поднимались, его долгие паузы, во время которых сморщенное личико словно обращалось в пустоту, пока он размышлял.

Не произнеся ни слова, способного послужить основанием для апелляции, господин судья Стоунмен намекнул, что Элис Гриффитс, Уильям Гриффитс и Эмма Перкинс лгут, непреднамеренно или нарочно.

– Конечно, уважаемые господа присяжные, напоминаю вам еще раз, что о фактах судить вам. Не мое дело толковать факты. С другой стороны, вам, возможно, будет трудно поверить, что…

И это все длилось и длилось бесконечно!

Джойс как в тумане отметила, что в этот день Люсии Реншоу среди зрителей не было. Судебный пристав, на цыпочках подойдя по скрипучим половицам к столу стряпчих, зашептал что-то на ухо Чарльзу Денхэму. Денхэм вздрогнул, огляделся по сторонам, а затем, после минутного колебания, украдкой вышел из зала. Патрик Батлер – голос судьи все еще гудел – сидел без движения, опустив голову, упираясь локтями в стол и закрывая ладонями уши, но даже по его затылку было понятно, что он жаждет крови.

Один раз переполненный гневом Батлер сделал движение, чтобы встать. Однако его помощник, с умоляющим видом вцепившись ему в мантию, забормотал что-то, из чего Джойс различила только «неуважение к суду».

– Присяжные заседатели, сейчас вам предстоит удалиться перед оглашением вердикта. Старшина присяжных, если вам потребуются какие-либо вещественные доказательства, представленные в ходе слушания, пожалуйста, дайте мне знать.

Присяжных – с теми же замороженными лицами и пустыми взглядами, с какими они старательно просидели все слушание, – всем гуртом вывели из зала. Одна из «матрон» тронула Джойс за руку.

– Идем вниз, милочка, – сказала «матрона» сочувственным тоном, который уничтожил последнюю надежду.

И вот, без четверти четыре, пока мокрый снег шлепался на стеклянный купол крыши, а присяжных не было уже тридцать пять минут, Патрик Батлер сидел неподвижно – один на передней скамье из предназначенных для адвокатов, в почти пустом зале суда – и таращился на наручные часы, лежавшие на столе перед ним.

Тридцать пять минут!

Если верить общеизвестной судейской истине, чем дольше совещается жюри присяжных, тем лучше для обвиняемого. Однако Батлер в это не верил или не хотел в это верить. Он желал быстрого оправдания, взрыва аплодисментов, волны удовлетворения, которая неизменно окатывала его.

Просто немыслимо, повторял он себе снова и снова, чтобы он проиграл это дело. О Джойс он не думал вовсе. Его гордость пострадает, он вспылит и выкинет какую-нибудь невозможную глупость, если проиграет. И над всем этим у него в сознании запекшимся кровавым сгустком горела ненависть к судье Стоунмену.

В противоположном от него конце зала вращающаяся дверь в коридор, где стояли на страже полисмены без шлемов, снова зашуршала, впуская кого-то. Чарльз Денхэм, гулко шагая по натертому полу в этой напряженной тишине, обошел зал по кругу, направляясь к скамьям адвокатов.

Патрик Батлер, чтобы унять дрожь в руках, взял желтый карандаш и принялся его вертеть.

– Где ты был? – спросил он.

– Выходил, чтобы ответить на телефонный звонок, – сообщил Денхэм каким-то странным тоном. И прибавил: – Может быть, это поможет сбить с тебя спесь.

Пальцы Батлера вцепились в желтый карандаш. Слово «спесь» резануло его. Он неоднократно утверждал, и всерьез верил, что в нем нет ни унции тщеславия.

– О чем ты, Чарли?

– У тебя машина здесь? – спросил Денхэм.

– Да. Припаркована рядом с главным входом, ярдах в тридцати ниже Олд-Бейли. – Батлер имел в виду улицу, а не здание суда. – А в чем дело? Что происходит?

– Позже объясню, – пообещал Денхэм. Его темные глаза смотрели неподвижно. – Ты, между прочим, проиграл дело.

– Хочешь побиться об заклад, Чарли?

– Ты сфабриковал защиту, – настаивал Денхэм, – и старина Стоуни понял это.

Пальцы Батлера переломили желтый карандаш пополам.

– Может быть, тебе будет интересно услышать, – проговорил он сдавленно, – что моя защита, за исключением двух моментов, была так же честна, как…

– Но ты не переживай! – перебил его стряпчий. – Судя по тому, что я только что услышал, у нас есть все основания надеяться на успешную апелляцию.

– Я не подаю апелляций, – отрезал Батлер. – В этом не возникает нужды.

– Помоги тебе Господь, Пат.

– Спасибо, – прорычал Батлер. – Я предпочитаю надеяться на себя. Что там у тебя за таинственные новости?

– Ты видел сегодняшние газеты? Или заметил вчера среди публики Люсию Реншоу?

– Кто такая Люсия Реншоу?.. А! Ты имеешь в виду племянницу миссис Тейлор? А при чем тут она?

– Вчера, – пояснил Денхэм, – она сидела на местах Корпорации позади тебя. И сегодня утром…

По залу прокатилось внезапное оживление. Зрители на галерее для публики поднялись. Секретарь суда беззвучно прошел за креслом на судейском возвышении и постучал в почти незаметную среди панелей дверь. За этой дверью находилась комната для отдыха судьи, которую открывал его личный секретарь.

– Потом договорим, – выпалил Денхэм. – Присяжные возвращаются.

После чего все тянулось целую вечность, словно в вызванном марихуаной сновидении.

Зрители на галерее облизывали губы. Присяжные растянулись вереницей на полмили, прежде чем наконец собрались вместе и расселись. Судья Стоунмен, отрешенный, словно йог, сидел в своем кресле с высокой спинкой. Подсудимую, едва не терявшую сознание, поддержали, заводя на ее место и разворачивая лицом к судье.

Когда поднялся старшина присяжных, секретарь суда уже стоял перед ним.

– Присяжные заседатели, вы вынесли вердикт?

– Да.

– Вы решили, что подсудимая, Джойс Лесли Эллис, виновна или невиновна в убийстве?

– Невиновна.

Хлопки в ладоши, быстро затихшие, вторили стуку мокрого снега по крыше. Патрик Батлер, опустив голову, выдохнул так, что звук походил на рыдание. Джойс Эллис пошатнулась и едва не упала.

– Вы говорите «невиновна», и это ваш общий вердикт?

– Да.

Судья Стоунмен слабо развел руками.

– Пусть ее освободят, – произнес он.

Судебный пристав оглашал расписание на завтра: очередное дело, очередное горе. Судья поднялся. Суд встал. А потом случилось нечто, подобное взрыву гранаты.

Потому что Патрик Батлер, королевский адвокат, был больше не в силах сдерживаться. Он величественно выпрямился, когда судья Стоунмен повернулся к двери своей комнаты для отдыха. Батлер совершенно преобразился. Его голос прогромыхал через весь зал, ударяя в спину судьи, отчетливый и ликующий, полный радости победы и презрения:

– Ну как тебе такое, старая мартышка?