Присяжные отсутствовали тридцать пять минут. В первом зале для заседаний центрального уголовного суда, известного так же как Олд-Бейли, царила сонная атмосфера, и казалось, что народу здесь меньше, чем было на самом деле. Часы – прямо под карнизом небольшой галереи для публики – показывали без пяти четыре во вторник, двадцатого марта.

Так или иначе, теперь все уже закончилось.

Колючий дождь со снегом забарабанил по плоской стеклянной крыше над белым сводом зала суда. Стены под этой белизной были отделаны невысокими панелями из светло-коричневого дуба. Свет ламп, скрытых под панелями, выбивался по краям, придавая всему сонному залу с его гнетущей атмосферой театральный вид.

Снова ударил мокрый снег. Кто-то закашлялся. Вдалеке раздался шелест вращающейся двери. Даже звуки в этом помещении казались какими-то заторможенными. Зрители на галерее сидели неподвижно, словно угрюмые манекены, – никто не выходил, чтобы не потерять место. Они так смотрели на подсудимую, что вердикт «виновна», конечно, вызвал бы огромный ажиотаж. Вердикт «невиновна» был бы не столь драматичным.

Под галереей для публики, где стояли длинные скамьи, предназначенные для защиты, Патрик Батлер тоже сидел неподвижно, в переднем ряду слева.

Он был там совершенно один. Седой парик с аккуратно завитыми буклями по бокам обрамлял лишенное выражения лицо. Плечи под черной шелковой мантией оцепенело застыли. Он не отрываясь глядел на наручные часы, лежавшие на краю стола перед ним.

Почему же присяжные не возвращаются? Почему присяжные не возвращаются?

Он, разумеется, не может проиграть. Это просто немыслимо. Кроме того, он буквально размазал по полу бедного старого Таффи Лоуднеса, то есть мистера Теодора Лоуднеса, королевского адвоката, проинструктированного департаментом государственных обвинителей и представляющего сторону обвинения. И все равно…

Почему он вообще так переживает из-за этого чертового дела?

Патрик Батлер быстро поглядел влево, на чудовищных размеров скамью подсудимых, теперь пустую, над ограждением которой с трех сторон поднимались стеклянные стенки, оставляя открытой только четвертую сторону, обращенную к судье. Две «матроны», охранявшие здесь Джойс Эллис, отвели ее вниз, в камеру, до оглашения вердикта.

Что ж, теперь совершенно очевидно, что она в него влюблена. По непонятной причине это приводило его в бешенство. Он не понимал ее странного поведения, ее странных ответов на его вопросы за прошедшие две недели.

И Батлер мысленно вернулся во вчерашнее утро, в десять часов – время начала процесса, теперь завершившегося. Он снова слышал шепот и шорох, пока парики адвокатов на скамьях кивали друг другу, покачивались, словно экзотические цветы. Он снова видел судью в красной мантии на возвышении слева, в кресле с высокой спинкой, прямо под сверкавшим золотом мечом правосудия.

И снова у него в ушах раздавался речитатив судебного пристава:

– Если кто-нибудь может донести милордам королевским судьям или господину генеральному королевскому прокурору на этом процессе – наш верховный повелитель король против подсудимой – о каких-либо преступлениях, убийствах, правонарушениях тяжких и менее тяжких, организованных или совершенных подсудимой, пусть скажет, чтобы услышали все, ибо подсудимая предстала перед судом в ожидании вердикта. И все те, кто связан обязательством выступать в качестве обвинителя или свидетеля по делу подсудимой, пусть говорят, обвиняют и свидетельствуют, или же они лишатся этого права. Боже, храни короля!

Секретарь суда поднялся на свое чудовищное возвышение пониже кресла судьи. Он развернулся и посмотрел на скамью подсудимых через длинный, занятый стряпчими стол в этом колодце правосудия.

– Джойс Лесли Эллис, вы обвиняетесь в убийстве Милдред Хоффман Тейлор, совершенном в ночь с двадцать второго на двадцать третье февраля. Джойс Лесли Эллис, вы виновны или нет?

Джойс, стоявшая в огороженном пространстве между двумя «матронами», смотрелась на удивление живо в своей одежде «на выход»: коричневый английский костюм и желтый вязаный свитер. Только глаз она не поднимала.

– Я… я невиновна, – ответила она.

– Можете сесть, – сказал судья, указывая на стул у нее за спиной.

Судья Стоунмен, чей белый парик вполне можно было принять за настоящие волосы – таким старым и морщинистым было его лицо, – казался каким-то маленьким и отстраненным в своей алой мантии. Присяжных – одиннадцать мужчин и одну женщину – быстро привели к присяге без вопросов какой-либо из сторон. Мистер Теодор Лоуднес, невысокий толстяк с зычным кашлем, поднялся, чтобы открыть слушание дела со стороны короны.

– Да будет угодно вашей светлости и присяжным заседателям…

Вступительная речь мистера Лоуднеса была сосредоточенно ясной, сосредоточенно сдержанной, какой и должна быть любая подобная речь. Однако он был известен как человек суетливый и напористый. Несмотря на все его «мы попытаемся продемонстрировать» и «я лишь предположу», он набросал портрет женщины, разозленной до крайности и опасавшейся потерять наследство в пятьсот фунтов, которая отравила свою благодетельницу, а затем равнодушно слушала трели звонка, умолявшие о помощи.

Разве миссис Милдред Тейлор не устроила скандал, требуя те соли? Очень хорошо! Она получит то, что сочтет солями Немо – которые, как продемонстрирует сторона обвинения, легко раздобыть в незапертом шкафу в незапертой конюшне.

– Вы услышите, – продолжал мистер Лоуднес, – что яд этот действует не сразу. И вы можете задаться вопросом, стала бы миссис Тейлор или любой другой на ее месте звать на помощь. Однако же подсудимая отрицает, что так было. Вы можете задаться вопросом, почему на жестяной коробке не найдено никаких иных отпечатков пальцев, кроме отпечатков подсудимой и покойницы. Вы воистину можете задаться вопросом, кто еще мог принести сурьму в дом, который сама подсудимая, давая показания окружному детективу, инспектору Уэлсу, описала как «запертый, словно крепость».

По залу суда разнеслись едва слышные шепотки и поскрипывание, как будто переговаривались сами мысли.

– Плохо дело, – пробормотал один из коллег Батлера на задней скамье. – И как же будет выкручиваться ирландец?

– Понятия не имею, – буркнул другой. – Но уже скоро мы увидим фейерверки.

И они увидели. Фейерверки начали взрываться, когда мистер Лоуднес выслушивал показания своего четвертого свидетеля, миссис Элис Гриффитс, после обычных предварительных вопросов.

– Не могли бы вы рассказать нам, миссис Гриффитс, где вы были примерно без четверти четыре пополудни двадцать второго февраля?

– Да, сэр. Вы имеете в виду, когда я пришла в комнату миссис Тейлор посмотреть, хорошо ли горит огонь в камине?

Жирная физиономия мистера Лоуднеса с поблескивавшим на носу пенсне была обращена к потолку.

– Не хочу задавать наводящие вопросы, миссис Гриффитс. Просто расскажите вашу историю.

– Ну, я пришла.

– Куда пришли?

– Зашла в комнату! – сказала свидетельница.

Едва слышимая дрожь смеха, особенно рядом с местами привилегированной публики из Корпорации городских земельных ресурсов за скамьями адвокатов, повисла над залом. Судья Стоунмен всего на мгновение поднял взгляд, и всякий намек на веселье испарился.

Миссис Гриффитс оказалась решительно настроенной невысокой толстухой лет сорока пяти. Несмотря на поношенное платье, а в таких были все женщины в зале суда, она явилась в новой шляпе с ярко-розовыми цветами. От уголков рта у миссис Гриффитс тянулись морщины, придававшие лицу недовольное выражение. Она была сконфужена, напугана всем происходящим и оттого сердита.

Мистер Лоуднес хладнокровно взирал на нее:

– Была ли погибшая на тот момент одна?

– Да, сэр.

– Что она вам сказала?

– Она сказала, к ней заходили миссис Реншоу и доктор Бирс, но на чай не остались. Она сказала, доктор Бирс ушел первым, за ним миссис Реншоу. Она сказала, что они с миссис Реншоу повздорили. Из-за религии.

– Из-за… А, понятно. Значит, покойная была религиозна?

– Ну, она всегда так говорила. Но в церковь никогда не ходила.

– Меня сейчас интересует следующее. Миссис Тейлор отзывалась как-нибудь о подсудимой?

– Ну… да, сэр.

– Ваше нежелание отвечать делает вам честь, миссис Гриффитс. Но прошу вас, расскажите, чтобы все услышали.

– Мадам назвала мисс Эллис… нехорошим словом. Она сказала…

– Каким именно нехорошим словом? – вмешался судья Стоунмен.

Элис Гриффитс порозовела, как цветы на ее шляпе.

– Она сказала… так называют гулящих девок, сэр.

– «Так называют гулящих девок», – задумчиво повторил мистер Лоуднес. – Что-то еще?

Кто-то звучно откашлялся. Патрик Батлер в черной мантии, развевавшейся вокруг него, словно плащ дуэлянта времен Регентства, поднялся во весь свой немаленький рост.

– Милорд, – произнес он зычно. – Прошу прощения, что прерываю моего ученого коллегу. Но позвольте мне уточнить, пытается ли мой ученый коллега доказать, что подсудимая была на самом деле гулящей девкой?

– Милорд, я не имел в виду ничего подобного! – воскликнул мистер Лоуднес. – Я всего лишь хочу доказать, что покойная была в гневе!

– В таком случае, милорд, не могу ли я предложить моему ученому коллеге строже придерживаться фактов? Может вызвать недоумение, если я в приступе гнева назову своего ученого коллегу ублю…

– Во дает! – высказался шепотом адвокат с задней скамьи.

– Приводить примеры необязательно, мистер Батлер, – перебил судья стальным тоном. – Вы же, со своей стороны, мистер Лоуднес, могли бы выражаться яснее.

– Приношу свои извинения, ваша честь, – угрюмо отозвался обвинитель. – Впредь постараюсь.

Затем на свет явилась малоприятная история о том, как гневалась миссис Тейлор, о завещании, о пяти сотнях фунтов и о крике миссис Тейлор: «Я знаю одну юную леди, которая останется без наследства, как только я позвоню своему стряпчему». Мистер Лоуднес был вполне доволен.

– А теперь, миссис Гриффитс, вернемся в утро двадцать третьего февраля. Вы утверждали, как я помню, что вы с мужем – а еще Эмма Перкинс, кухарка, – занимаете комнаты над каретным сараем?

– Да, сэр.

– Не угодно ли взглянуть на топографический план? Может быть, присяжные заседатели тоже пожелают свериться со своими планами. Благодарю.

Долго слышался шорох бумаги, пока разворачивались планы.

– По заведенному в доме порядку, вы каждое утро в восемь часов спускались из своей комнаты к задней двери? И вас впускала подсудимая, отпиравшая вам дверь?.. Мне показалось, вы кивнули?

– Да, сэр.

– И подсудимая отперла вам дверь утром двадцать третьего февраля? Как обычно?

– Да, сэр. – Тут свидетельница оцепенела, широко распахнув блекло-голубые глаза. – Ой! Я чуть не забыла. Там было кое-что еще…

– Кое-что еще, миссис Гриффитс?

– Да, сэр. – Розовые цветы на шляпе решительно закивали. – В то утро ключа не было в замке.

Тишина. Мистер Лоуднес хлопал глазами.

– Прошу вас, поясните.

– Его не было в замочной скважине. – Она ответила просто, но с нажимом. – Ключ лежал на полу в коридоре, прямо под дверью. И мисс Эллис пришлось поднять его и вставить в замок, прежде чем открыть дверь.

Ее слова вызвали легкую сенсацию. Судья, делавший заметки в записной книжке размером с гроссбух, поглядел на нее.

– Если Батлер, – пробормотал кто-то, заглушая остальной шепот, – сможет доказать, что посторонний проник в дом с дубликатом ключа…

– Минуточку, – резко проговорил мистер Лоуднес. Перед ним вдруг замаячила весьма неприятная перспектива перекрестного допроса собственного свидетеля. – Об этом ничего не было сказано полиции, как мне кажется. И в суде магистрата тоже?

– Нет, сэр, потому что никто меня об этом не спрашивал! – парировала свидетельница, которая явно верила в каждое произнесенное ею слово. – Но с тех пор я все думала об этом.

– Так что же, миссис Гриффитс? Дверь была закрыта и заперта?

– Да, сэр.

– В таком случае откуда же вам знать, что подсудимая подняла ключ с пола? Разве вы ее видели?

– Нет, сэр. Может быть, мне не следовало об этом говорить. Но я слышала, как она нащупывала ключом скважину – такой характерный звук, а потом вставляла ключ.

– Но все равно, вы ведь не видели. Или вы заглядывали в замочную скважину?

Миссис Гриффитс почему-то пришла от этих слов в негодование.

– Нет, сэр, я никогда в жизни не делала ничего подобного!

– Может быть, – произнес мистер Лоуднес, с жаром воздев палец, – то, что вы услышали, или подумали, что услышали, было обычным щелчком ключа, повернувшегося в замке?

– Ничего подобного, сэр! Кроме того, – прибавила свидетельница, – дверь была открыта в какой-то момент среди ночи. Потому что мы с Биллом – то есть с мистером Гриффитсом – оба слышали, как она хлопала на ветру, а потом замок защелкнулся и стало тихо.

На этот раз сенсация была подлинной.

И слова свидетельницы стали совершенной неожиданностью для самого Патрика Батлера.

До сих пор он прикидывался, будто изучает материалы дела, глухой и безучастный ко всему. Но теперь он так разволновался, что едва не выдал себя. Вся эта история с ключом, вытащенным из замочной скважины, насколько он знал, была ложью. С помощью долгих и терпеливых расспросов и высказанных исподволь предположений он вкладывал идею в голову миссис Гриффитс – или думал, что вкладывает, – пока она не поверила в нее сама.

И вот теперь Элис Гриффитс, честная женщина, выдала историю о задней двери, хлопавшей среди ночи. Кто-то ведь мог проникнуть в дом. А если допустить, что сфабрикованная защита – настоящая? Допустить, что Джойс все-таки не виновата?

Он поглядел на нее на скамье подсудимых. Первый раз за все время Джойс подняла голову: покрывшись мертвенной бледностью, она во все глаза смотрела на миссис Гриффитс. Затем ее серые глаза устремились на Батлера, но она тут же отвела взгляд. Он на какой-то момент оказался настолько выбит из колеи, что не слышал вопросов и ответов, пока его помощник, Джордж Уилмот, не дернул его за рукав.

– Так вы говорите, миссис Гриффитс, что хлопавшая дверь разбудила вас среди ночи. В котором часу это было?

– Сэр, этого я не знаю! Мы не включали свет и не смотрели на часы.

– Мы?

– Мы с мужем.

– Но могли бы вы назвать хотя бы приблизительное время, миссис Гриффитс?

– Ну, верно, было около полуночи. Более-менее.

– Почему вы решили, что услышанный вами звук издавала задняя дверь?

– Потому! – колко ответила свидетельница. – Я подошла к окну и посмотрела. Дул сильный ветер, и луна светила из-за туч. Но я видела дверь, сэр. Она громыхнула еще раз, а потом захлопнулась, как будто защелкнулся замок. Это правда! Спросите мистера Гриффитса!

Голос судьи, хотя и мягкий, был похож на удар мясницкого топора.

– Ограничьтесь ответами, – сказал он, – на вопросы стороны обвинения и воздержитесь от комментариев, пока вас о них не попросят.

Миссис Гриффитс, которую привело в ужас это маленькое лицо мумии в алой мантии, попыталась сделать реверанс прямо на свидетельском месте.

– Да, милорд. Простите, милорд.

– В то же время, – мягко продолжал судья, – я хочу совершенно прояснить этот момент. Вы сообщили полиции об этой хлопавшей двери?

– Нет, сэр, милорд.

– Почему же?

– Милорд, – выпалила свидетельница, – потому что я думала, это не важно. А это важно?

Сама наивность этого вопроса заставляла поверить ей. Душа Патрика Батлера ликовала. Какой-то миг судья пристально всматривался в миссис Гриффитс, втянув голову в плечи, словно раздумывал, не забраться ли ему в судейское кресло с ногами. Затем он слабо отмахнулся.

– Можете продолжать, мистер Лоуднес.

– Благодарю, милорд. Отложим пока что в сторону эти новые показания, – произнес обвинитель, бросив многозначительный взгляд на присяжных. – Вы говорите, что в восемь утра дверь отперла и впустила вас подсудимая? Отлично! Это подсудимая рассказала вам сказку насчет ключа, «лежавшего прямо под дверью»?

– Нет, сэр!

– Неужели? – голос мистера Лоуднеса так и сочился насмешливым скептицизмом.

– Она ничего не говорила. Просто вернулась к себе в комнату.

– Что вы сделали дальше?

– Я спустилась в кухню, разожгла огонь и налила себе чашку чаю.

– А потом?

– Эмма… пришла миссис Перкинс. Она тоже выпила чаю. После чего я приготовила чай для хозяйки, поставила все на поднос и понесла в ее комнату.

– Опишите, что было потом.

Пухлая миссис Гриффитс, обрамленная дубовыми панелями кафедры для свидетелей, как будто съежилась.

– Так вот, сэр, я раздвинула шторы. И как раз собиралась поставить на стол поднос, когда увидела хозяйку. Тут мне так поплохело, что я чудом удержала поднос. Она была мертвая.

Выдержав небольшую паузу, чтобы эти короткие слова как следует запечатлелись у всех в голове, мистер Лоуднес кивнул.

– Возьмите, пожалуйста, эти фотографии, миссис Гриффитс, и просто взгляните на первую.

Свидетельнице передали одну из книжиц в желтой обложке с полицейскими фотографиями. Несколько присяжных раскрыли такие же у себя.

– Так лежала покойная, когда вы впервые увидели ее?

– Именно так, сэр. Вся постель перевернута, как будто она металась от боли. А это темное пятно у нее на щеке – румяна.

– Что вы сделали потом?

– Я побежала по коридору к задней лестнице и кликнула Эмму, перегнувшись через перила.

– Речь о миссис Перкинс, кухарке?

– Да, сэр. Я крикнула: «Эмма!» А она: «Что случилось?» И я сказала: «Ради бога, поднимись сюда, случилось что-то ужасное».

– Миссис Перкинс поднялась из кухни?

– Да, сэр. Мы стояли по бокам от кровати. Я все еще держала поднос. Мы думали, ее хватил удар.

– Вы имеете в виду, с миссис Тейлор случился инсульт?

– Ну да. И Эмма сказала: «Я позвоню мисс Эллис, она должна знать об этом».

– А теперь посмотрите на фотографию под номером два. Вы увидите там белый шнур с кнопкой звонка, который висит рядом с покойной, где она могла бы легко до него дотянуться. Кнопка так и висела, когда вы только увидели покойную?

– Нет, сэр, – тут же отозвалась свидетельница. – Она висела внизу, за изголовьем кровати.

Было бы неправдой сказать, что мистер Теодор Лоуднес издал такой звук, словно его ударили в живот. Это было бы ниже его достоинства. Однако он уронил на стол перед собой все свои записи по делу, и из них вылетела розовая промокашка.

– И я не рассказывала об этом полиции, – прибавила миссис Гриффитс, – потому что они об этом не спрашивали. Они увидели кнопку и, я подозреваю, решили, что она всегда была там!

Резкий окрик с судейского места заставил ее умолкнуть. Мистер Лоуднес бросил взгляд на длинный стол для стряпчих в колодце зала суда, на котором были разложены снабженные аккуратными ярлыками вещественные доказательства. За столом, в числе прочих, сидел один человек, сейчас оцепеневший от внезапного осознания, что явно нарушил свои должностные обязанности, – окружной детектив, инспектор Гилберт Уэлс.

Мистеру Лоуднесу пришлось принимать решение в какую-то долю секунды, и он его принял.

– Если полиция не задавала вам каких-то вопросов, – заметил он небрежно, – у них наверняка имелись веские причины считать их несущественными. Насколько легко было дотянуться до кнопки в том ее положении?

– О, очень легко, сэр!

– Даже если покойная приняла сурьму, она все равно с легкостью дотянулась бы до кнопки звонка?

– О да, сэр! С легкостью!

– Каким образом?

– Ну… Так, как сделала Эмма, когда позвонила.

– И как же она это сделала?

– Он встала на кровать, подцепила шнур и вытянула его через спинку кровати. Затем нажала на кнопку и не отпускала.

– А подсудимая сразу же ответила на звонок?

Миссис Гриффитс замялась, как будто ее распирало изнутри какое-то сильное переживание.

– Нет, сэр. Мы знали, что звонок исправен, потому что его было слышно из ее комнаты. Я вышла в коридор, чтобы дойти до ее комнаты и позвать ее. Но я встретила ее по дороге.

– Вы встретили ее в коридоре?

Розовые цветы на шляпе заколыхались от яростного кивка.

– Что сказала вам подсудимая?

– Мисс… подсудимая сказала: «В чем дело? Умерла она, что ли?»

– Ясно. Подсудимая произнесла слова: «Она умерла» – раньше, чем вы успели хоть что-то сказать об усопшей?

– Да, сэр.

– И даже на самом деле раньше, чем вы вообще успели заговорить?

– Да, сэр.

Джойс Эллис на скамье подсудимых, кажется, едва дышала. По залу суда прокатилась одна из тех волн переживаний, беззвучных, как мысли, однако осязаемых, как веревка палача. Все глаза были сосредоточены на ней.

– Как бы вы описали выражение лица подсудимой, когда она произносила эти слова? Спокойное, взволнованное или какое-то еще?

– Она была сильно взволнована, сэр.

– И что сделала подсудимая?

– Она прошла в комнату мадам, посмотрела на мадам и потрогала ее. Мы с Эммой плакали. Мисс Эллис села в кресло. Она закрыла лицо руками – вот так, сэр, а потом сказала: «Нет, нет, нет!» – как будто охваченная горем. Мы с Эммой снова заплакали.

– Хорошо, миссис Гриффитс. Вы что-нибудь заметили на прикроватном столике по правую руку от покойной?

Свидетельница ответила утвердительно. Ей для опознания предъявили жестяную банку с расписной этикеткой «Стимулирующие соли Немо» в букетиках голубых цветов. Затем миссис Гриффитс опознала высокий стакан с осадком на дне и чайную ложечку. Еще она поведала леденящую кровь историю о сурьме в конюшне.

– Когда подсудимая находилась в комнате покойной, она что-нибудь говорила об этой жестянке?

– Я… я не помню, даже если и говорила, сэр.

– А что вообще говорила подсудимая?

– Ну, она вдруг успокоилась, стала такой же, как всегда, и сказала: «Лучше бы позвонить доктору Бирсу».

– И кто-нибудь позвонил?

– Да, сэр. Позвонила Эмма.

Тут все жесты мистера Теодора Лоуднеса сделались весьма внушительными. Опустив ладони на стол перед собой, он перенес на них весь свой вес, подавшись вперед.

– Насколько я понимаю, вы находились в той комнате с момента, когда обнаружили тело, и до самого приезда полиции?

– Я не выходила из комнаты ни на минутку, чистейшая правда.

– Взгляните на жестяную банку с солями Немо, миссис Гриффитс. Касалась ли подсудимая этой банки, брала ли ее в руки за то время, что вы оставались в комнате?

– Нет, сэр, не брала.

– В таком случае, поскольку на банке были найдены отпечатки подсудимой, она должна была держать ее в руках до того, как вы обнаружили мертвое тело? Вы находитесь под присягой, миссис Гриффитс: прикасалась ли подсудимая к банке, пока вы оставались в комнате?

– Нет, сэр, не прикасалась!

Мистер Лоуднес, в своем пенсне и со своим поставленным голосом, позволил себе выдержать паузу, обводя взглядом присяжных. Затем, завернувшись в свою черную мантию, он сел.

А Патрик Батлер поднялся для перекрестного допроса.