Когда доктор Фелл начал говорить, стрелки небольших мраморных часов на каминной полке показывали без десяти четыре. Когда он закончил, часы только что пробили половину шестого.

Патрик Батлер, у которого, как он с собой ни боролся, было гадко на душе, сидел, уронив голову на руки и закрыв глаза.

В самом деле, картина сложилась такая живая. Острый ум Батлера, получивший дополнительные сведения и сделавший точные выводы, воссоздал все дело не хуже доктора Фелла. Это было интеллектуальное упражнение; ему пришлось его выполнить.

За исключением некоторых деталей, которые требовалось уточнить, все дело лежало перед ним, словно головоломка-пазл на столе. Однако, в отличие от пазла, все было просто. В отличие от паззла, все улики были очевидными и сами бросались в глаза. И наконец, факт, неизвестный тем, кто несет разную чушь о пазлах: здесь все подкреплялось поступками и соответствовало личности подозреваемого.

Дзинь! – сказали часы на каминной полке.

– Понятно? – спросил доктор Фелл.

Пламя погасло, осталась лишь белесая зола с красными прожилками и несколько черных головешек на подставке. В комнате стало зябко и почти темно, когда Батлер, вздрогнув, осознал это. Половина шестого. Он должен привести себя в боевое настроение перед…

Он встал, не без труда из-за боли, которую причиняли синяки. Взял из большой плетеной корзины несколько поленьев и подкинул их в камин, подняв облачко искр. Поскольку прошлой ночью ему не удалось нанести ни одного достойного удара, было странно, что кисти рук так немеют. Он включил светильники под абажурами, висевшие на стене по бокам от камина.

– Лучше задерну шторы, – сказал он.

На душе было все так же гадко, когда он перешел к стене напротив камина и посмотрел в окно. В этой части Кливленд-Роу протянулось открытое мощеное пространство Конюшенного двора, безжизненное, словно пустынная древнеримская дорога. Справа тусклый уличный фонарь высвечивал закопченную стену из красного кирпича – пустующее западное крыло Йорк-Хауса. Напротив и чуть поодаль восставали призрачные арки того, что когда-то было музеем.

Рядом с одной аркой шевельнулась и растаяла тень. Они уже наблюдают.

Батлер резко задернул шторы и вернулся к камину.

– Да что же за мерзость! – выпалил он. – И речь даже не об убийствах, но как подумаю, кто теперь стоит во главе секты! Это же… – он коснулся груди, подыскивая слова, – о том, что у человека внутри.

– О, ага, – согласился доктор Фелл.

Доктор устало поднялся на ноги, тяжело опираясь на свою трость.

– Сэр, – протяжно произнес он, – помощник из меня примерно такой же, как альпинист. Но вы не позволите мне остаться?

– Нет, прошу меня простить. Вы же понимаете почему.

Доктор Фелл с тревогой смотрел на него:

– Но послушайте, дружище! Нет причин, чтобы так огорчаться!

– Я не огорчен, – ответил Батлер, глядя ему прямо в глаза. – У меня нет для этого причин.

– Документы, которые вы передали мне ночью, убедительно доказывают, что Ричард Реншоу стоял во главе секты, а миссис Тейлор была его помощницей. Ну и третий в списке, естественно, сменил Реншоу! Получается…

– Прошу прощения, доктор Фелл, но уже довольно поздно.

Батлер среди прочего держал в уме и движение той тени в мрачном Конюшенном дворе.

– Тогда я ухожу, – сказал доктор Фелл, кажется понимая его чувства. – Вот мой телефонный номер в Хэмпстеде, если вдруг понадобится.

– Благодарю вас, – отозвался Батлер, опустив клочок бумаги в карман.

Он повел доктора к двери, чувствуя, как натянуты нервы. Револьвер лежал в глубоком кармане его халата под правой рукой, впрочем, ткань халата не скрывала оружия и рука на рукояти орехового дерева была так же красноречива, как развевающийся флаг. Доктор Фелл, разумеется, тут же споткнулся о ящик с книгами на полу в коридоре, когда подходил к двери.

– Я такой неуклюжий, – извинился доктор Фелл, хотя в том не было необходимости. – Между тем, можете пока скоротать время за чтением этих книг. Большую часть я нашел в доме миссис Тейлор. Интересно, будет ее призрак сегодня ночью витать здесь?

– Кто-то здесь точно витает, – сообщил Батлер, взявшись левой рукой за ручку двери.

– Уже появились визитеры?

– Да так, ничего особенного. Однако, когда окажетесь на улице, не мешкайте. Сразу же идите налево, а потом поверните налево еще раз – на Сент-Джеймс-стрит. Если получится, возьмите такси. – И он открыл входную дверь.

– Сэр, – ответил доктор Фелл, сняв свою пасторскую шляпу, – я желаю спокойной ночи человеку, которым, несмотря на некоторую… гм… эксцентричность, восхищаюсь.

Минуты две Патрик Батлер стоял в дверном проеме, силуэт на фоне тускло освещенного прямоугольника. Его снова пробрала нервная дрожь, не коснувшаяся рассудка. Хотя он презирал любой спорт, он был отличным наездником и первоклассным стрелком. И с каким же удовольствием он, несмотря на одну гнетущую его мысль, встретится со Златозубом!

Холодный ветер продувал его халат. Он ощущал запах тумана, хотя не видел его, если не считать тонкой расплывчатой дымки вокруг фонарей. И когда слоновья поступь доктора Фелла и стук его трости стихли, он снова взглянул на мрачный, терявшийся в темноте квадрат Конюшенного двора.

Музей, разумеется. Одна из опор арки, разумеется! Едва заметно выступая из тени, кто-то стоял там и смотрел на него.

Вдалеке негромко просигналило такси.

Правая рука Батлера не шевельнулась: никогда не целься, если не собираешься стрелять. Секунды тикали, уходя…

Очень неспешно, оставляя достаточно времени, чтобы что-нибудь или кто-нибудь сдвинулся с места, Батлер шагнул обратно в дом и закрыл дверь. Немного подумав, он повернул в замке ключ.

И почему бы, пришла ему сардоническая мысль, не устроить на Кливленд-Роу перестрелку? В конце концов, разве совсем недавно в Вест-Энде не стреляли прямо из машин на ходу? До войны лондонцы сочли бы подобный эпизод совершенно фантастическим: сцена из американского фильма, – вероятно, даже в Америке такого по-настоящему не бывает.

Отступив от входной двери, Батлер и сам споткнулся о ящик с книгами. Это вернуло его к той гнетущей мысли о главе секты, которая мешала сосредоточиться на будущей встрече со Златозубом.

Взгляд зацепился за обложку верхнего в ящике сочинения, посеревшего от пыли за три века, за часть его названия: «…непристойные и нечестивые пути…»

– Это необходимо прекратить, – сказал Батлер вслух.

В столовой, расположенной напротив библиотеки, зазвонил телефон.

С тех пор как уже вечность назад ушли Джонсон и миссис Пастернак, дом стоял такой тихий, что даже звон маленьких часов в библиотеке слышался везде. А трель телефонного звонка разбила тишину вдребезги.

Батлер поспешил в столовую. Миссис Пастернак задернула здесь шторы и оставила холодный ужин под тускло поблескивавшей хрустальной люстрой. Батлер после некоторого сомнения поднял трубку.

– Пат? – прозвучал ровный голос Чарльза Денхэма.

Батлер на секунду задумался. А затем заговорил самым добросердечным и оживленным своим тоном:

– Привет, Чарли! Что случилось?

– Я обещал навестить тебя, Пат. Но так замотался с делами, что… Как ты?

– Лучше не бывает, старик! А почему ты спросил?

Небольшая пауза.

– Просто в газете напечатали, что ты пострадал при пожаре! Да еще и в какой-то церкви посреди ночи! Вот уж не знал, что ты вообще заходишь в церкви, – прибавил Денхэм, религиозность которого была притчей во языцех.

– Это была частная часовня в старом поместье, – пояснил Батлер. – Мы просто болтались по окрестностям, ничего более. Никто не пострадал.

– В таком случае мне не о чем беспокоиться? – Тон был ледяным.

– По крайней мере, не об этом. Спасибо, что позвонил. До свидания.

Батлер положил трубку и немного посидел, погруженный в глубокие раздумья. Когда он поднялся, то поглядел на холодный ужин на столе. За этими продуктами миссис Пастернак выстаивала многочасовые очереди, но трапеза была такой скудной, что имела комичный и едва ли не извиняющийся вид. Патрику Батлеру это было все равно. Что его выводило из душевного равновесия, так это воспоминание о радостном масляном голосе, звучавшем по радио, который уверял слушателей, что еще никогда в жизни они не были здоровее, чем на нынешней диете.

Батлер поднялся. Шторы были задернуты, но он посмотрел в щель.

Теперь в Конюшенном дворе было два человека, наблюдавших за домом.

Проворно, но без спешки Батлер занялся приготовлениями. Первым делом он закрыл и запер все ставни в комнатах нижнего этажа. После чего запер заднюю дверь.

Лучшие защитники дома, как однажды сообщил ему словоохотливый взломщик, – это самые обычные старомодные ставни – их невозможно открыть без шума. Патрик Батлер не собирался предотвращать нападение, он хотел знать точно, с какой стороны оно последует.

В доме слышались только его собственные шаги по скрипучим старым половицам, когда он поднялся на второй этаж. Даже деревянная обшивка, против своего обыкновения, молчала. Наверху он закрыл и запер ставни, завершив своей спальней.

Хотя под халатом у него была пижама, он решил, что не стоит утруждать себя переодеванием. Так его презрение к Златозубу и компании (он снова ощутил удовольствие) будет заметнее. Пропустив кожаный ремень в прорези в кобуре, он затянул его на поясе и сунул в кобуру «уэбли». А еще…

– Однако в халате-то неудобно, – произнес он вслух. – Если бы мне…

Вот оно! Выдернув кушак, он завязал им воротник халата над вырезом пижамы и закрепил с изнанки английскими булавками. Халат развевался на плечах, словно плащ дуэлянта, оставляя руки свободными. Вполне в его духе.

Все еще недовольный задней дверью, он спустился вниз. К запертой двери приставил спинкой стул, на него сложил горку из тяжелой кухонной утвари: кастрюли, горшки, сковородки, которые обрушатся от малейшего движения двери и устроят настоящий тарарам. Батлер ощутил гордость творца, водрузив на самый верх кухонную воронку в качестве шляпы.

Вот теперь пусть приходят!

С мрачным удовлетворением он подошел к парадной двери и открыл ее. Он стоял в дверном проеме, словно человек, решивший подышать перед сном, и всматривался в Конюшенный двор. Там, где еще недавно таились два соглядатая, теперь было три.

Значит, холодная война? Однако требуется лишь супертерпение суперинтеллекта.

Притворив дверь, но не запирая ее, Батлер вернулся в библиотеку. Оставив библиотечную дверь открытой, он мог наблюдать за входной дверью, сидя в другом конце у камина.

Они весь вечер будут собираться и подглядывать, словно затаившиеся кошки, почему-то уверенные, что у него сдадут нервы. Такое у них представление о нем? В таком случае он продемонстрирует свое хладнокровие, уютно устроившись дома, а заодно надиктует на фонограф отчет обо всем этом деле и о настоящем убийце. Если только – о господи! – если только ему перестанет мерещиться лицо со снятой маской.

Кроме того, он ведь не сможет, в самом деле, применить огнестрельное оружие против…

«Хватит уже!»

Батлер, несколько раз сморщившись от боли, развернул свое мягкое кресло к огню так, чтобы боковым зрением видеть входную дверь через открытую дверь библиотеки. Огонь снова ярко пылал. Небольшие часы пробили половину седьмого.

– Я не говорил с тобой, – обратился он к фонографу, – потому что вчера днем записал кое-что на бумаге. Ну-ка посмотрим!

Он переставил иглу немного дальше, чтобы поймать нить рассуждений, записанных до того, как он отключился в прошлый раз. Затем он запустил агрегат, чтобы цилиндр крутился в обратную сторону и воспроизводил звук, а не записывал его.

Его собственный голос – микрокосм из зала суда в Лилипутии – вырвался из рупора:

«Люсия Реншоу с самого начала выказывала благосклонность, переходящую в страстную привязанность к… к П. Б. – В этом месте рупор умолк, и послышалось смущенное покашливание. – Не потому ли, – продолжал он, – что П. Б. сильно напоминает, голосом и внешностью в целом покойного мужа Л. Р., Дика Реншоу? Может быть, она безотчетно переносит свою привязанность на другого мужчину, похожего на него?»

Внезапно Батлер выключил машину.

Неверными руками снял с оси навощенный цилиндр. Он встал, развернулся на месте и швырнул цилиндр о каменный камин. Воск не заглушил получившегося звука – осколки разлетелись, падая в огонь.

Батлер сел на место, поставив новый цилиндр. Его собственная глупость! Его собственная бестолковость!

– Сейчас я надиктую, – начал он самым звучным своим голосом, – полную запись с перечислением фактов по делу, которое далее мы будем называть «Убийства сатанинской секты».

Он сразу же позабыл и о входной двери, и о «уэбли» у бедра, и о коробке с патронами по другую сторону от кресла. И в то же время его голос лил безупречно логичные и точеные фразы. Он заполнил один цилиндр, положил его в коробку на полку, поставил новый.

Голос продолжал литься. Сколько уже неподвижных фигур поджидает теперь в Конюшенном дворе или на Кливленд-Роу? Попытаются ли они ворваться в незапертую входную дверь? Однако же голос, и разум, держали все эти заботы в отдельном отсеке.

– …Таким образом, мы начали понимать, – говорил он, – как рассуждает этот убийца. Новый абзац.

Давайте предположим, к примеру, что я совершаю убийство. Оно занимает все мои мысли; оно затрагивает всё. Если только я не блистательный актер, в какой-то момент я непременно выдам – оговоркой, жестом ли, выражением лица – чувство вины, меня переполняющее, хотя все это может остаться незамеченным.

Но давайте теперь предположим, тоже к примеру, что кто-то искренне полагает и верит, что он или она не совершал убийства? Такой человек вовсе не станет думать о преступлении. Поскольку чувства вины нет и в помине, никакое движение руки, глаз или рта в ответ на любой вопрос, заданный частными сыщиками или полицией, не изобличит его.

Внезапно Батлер умолк, его пальцы отпустили кнопку.

Мысль, осенившая его, внушала разом и негодование, и смех, из-за нее он пронесся через комнату, прежде чем вспомнил, что надо вернуться и выключить фонограф.

Эти наблюдатели перед домом, а что, если они вовсе не враги, а затаившиеся в засаде полицейские? Сомнительно, чтобы Хэдли отправил сюда сразу троих, но, с другой стороны, этим объясняется их молчание.

Батлер ринулся к входной двери, распахнул ее и вышел. Ему было плевать (если он вообще подумал об этом), что он пересекает Кливленд-Роу и направляется в Конюшенный двор, облаченный в халат, пижаму и тапочки. Кроме того, место здесь было укромное, где редко встречались прохожие.

Туман сгустился, уличный фонарь казался искрой в темноте. Входя в Конюшенный двор, Батлер ощущал под тапочками жесткий асфальт и собственное одиночество среди мертвых домов. Теперь за ним наблюдали уже четверо.

Двое стояли под арками музея. Один таился на дальнем конце Йорк-Хауса, всего лишь силуэт в тени. Четвертый был едва заметен на фоне железной ограды, за воротами которой начинался тротуар в сторону Мэлл.

– Есть кто-нибудь из полиции? – начал Батлер. Его голос здесь, кажется, обрел эхо. – Если есть, отзовитесь!

Никто не заговорил. Никто не шевельнулся. Послышалось легкое шарканье башмаков.

Правая пола халата Батлера откинулась назад. Он держал револьвер на боевом взводе, перенеся его вес на вторую фалангу среднего пальца.

– Последний шанс, если это шутка!

Это была не шутка.

В то же время до Батлера дошло, что он от злости совершил две глупости: теперь его могли окружить, если у них есть еще люди; при таком освещении трудно попасть в цель.

Он услышал шарканье собственных тапочек, когда начал поворачивать обратно. Маленький камешек покатился, подскакивая. Привычные лондонские дымоходы обступали невидимую в темноте арену. За ней, в этом самом музее, однажды выставлялись настоящие ворота Ньюгейтской тюрьмы, а еще воссозданная камера смертников.

«Это не полицейские. Это даже не головорезы Златозуба. Это члены секты, потеющие от собственной респектабельности. Но они считают, что о них известно только мне. И они пришли, чтобы меня убить».

Батлер добрался до своей парадной двери. На этот раз он быстро запер ее. Он тоже потел, однако не от какого-то там страха. В его воображении, во всяком случае, они все собирались и собирались снаружи, направляя на этот дом безмолвные потоки зла.

«Респектабельность! – вспомнился ему голос доктора Фелла, полный презрения и насмешки. – Говорю вам, мой дорогой Батлер, что все гангстеры на свете не опаснее этой, – щелчок пальцами, – ханжеской респектабельности, с которой вот-вот сорвут маску».

Батлер медленно поставил револьвер на предохранитель, убрал в кобуру и поправил халат.

Может быть, оружие ему не потребуется. Может быть, у них там оружия нет. Однако… кто-то же должен прийти, чтобы убить его.

Между тем…

Надо бы завершить запись. Он был терпим: если бы не эти молчаливые убийства, он, может, даже не стал бы винить участников секты. Они искали способ хоть как-то отвлечься от своего унылого бытия. В былые времена, когда индивидуалисты были национальной гордостью, Англия единственная сияла в ореоле славы и от ее легчайшего дыхания сотрясался весь мир. Теперь же личность покорилась массе, и презрение Батлера находило выход, обращаясь на (скажем) Агнес Кэннон как на лучшее проявление этого и на Златозуба – как на проявление худшее.

Он снова уселся у фонографа, развернулся так, чтобы все-таки присматривать за входной дверью. Заметив, что второй навощенный цилиндр почти закончился, он поставил третий и взялся за рупор.

– Заключительные пункты для вынесения приговора убийце, – произнес он.

Затем он закурил сигарету и снова заговорил тем же отрешенным, мертвящим тоном.

– Рассмотрев образ мысли убийцы, – продолжал он, – я теперь перехожу к следующему и, возможно, самому важному с психологической точки зрения моменту: Китти Оуэн и ее зеленая корзинка для рукоделия.

Ричард Реншоу, как нам известно, обладал большим влиянием на женщин. У него имелась привычка превозносить их, а затем отшвыривать от себя в один момент, как в случае, – Батлер поморщился, – с его женой.

Китти Оуэн всего восемнадцать, она из Уэльса, предположительно с норовом. Однако же нет никаких доказательств, хотя бы предположений, связывающих Китти с Реншоу. Напротив, ее высказывания и реакции заставляют заподозрить не более чем легкое влечение, даже страх. У нас имеются убедительные доказательства (смотри вышеизложенное), что Китти, словно школьница, обожала кое-кого другого.

Китти в самом деле заменила графин с отравой на графин с обычной водой. Моя первая догадка была верной, однако же я неверно истолковал эпизод в целом и его смысл истолковал неверно – как и многое в этом деле, все оказалось перевернутым с ног на голову, словно крест Сатаны.

И потому фактический метод…

– Добрый вечер, – прервал его голос, раздавшийся сзади.

Пока он сидел в оцепенении, обездвиженный, не поворачивая головы, можно было сосчитать до десяти. Было слышно даже, как с шорохом вращается навощенный цилиндр.

Но его удерживал на месте не страх. У него было мало причин бояться того, кто заговорил с ним. Его словно обухом по голове ударило осознание собственной оплошности: он, похоже, совершал одну оплошность за другой с тех пор, как в последний раз виделся со Златозубом.

Ведь он вышел из дома и на несколько минут оставил парадную дверь открытой нараспашку. Да кто угодно мог бы войти и усесться в мягкое кресло напротив него, а он бы, погруженный в свои размышления, не сразу бы заметил.

– Добрый вечер, – машинально отозвался он и отключил фонограф.

Джойс Эллис, в вечернем платье, обогнула камин и остановилась, развернувшись к Батлеру лицом.

– Я говорила вам, – произнесла она негромко и сквозь стиснутые зубы, – что не приду, пока не смогу назвать убийцу. Так вот, я пришла к вам теперь с доказательствами.

– В самом деле, милочка?

Вечернее платье Джойс было из бархата огненного цвета и с пышными короткими рукавами. Оно никоим образом не изменило ее, только подчеркнуло красоту серьезного лица, серых глаз и темных, коротко стриженных волос. Перед собой она сжимала плотно набитую сумочку.

– Я не убивала миссис Тейлор! – сказала Джойс. – И теперь могу это доказать!

Батлер лениво развалился в кресле.

– Конечно, и я это знаю, милашка, – произнес он с улыбкой. – Это был просто несчастный случай, который было уже не предотвратить, красотуля. Так нешто не счастливый случай привел вас сюда?

И снова он словно отвесил ей оплеуху.

Выражение лица Джойс слегка переменилось. Взгляд сделался глубже, рот как-то хитро искривился. Фигура с соблазнительными изгибами словно всколыхнулась пламенем в вечернем платье огненного цвета.

– Я глава секты, – произнесла она. – Я убила Дика Реншоу.