В этой библиотеке теперь сошлись силы более опасные, более неуловимые, более взрывные, чем те, с которыми когда-либо имели дело Джойс Эллис или Патрик Батлер. Ибо здесь сошлись два разных темперамента, которые явно тянуло друг к другу, они могли бы быть любовниками или даже мужем и женой.

Голос Джойс, если не обращать внимание на нотки едва уловимого торжества, сделался таким же ровным, каким Батлер его помнил.

– И?.. – спросила Джойс.

– Мне известно и это тоже, – ответил Батлер, коснувшись фонографа.

– Вы знали? – легкое презрение.

Батлер вскочил с места:

– Боже, конечно!

– Вам не удастся вывести меня из равновесия, мистер Батлер. Можно мне присесть?

Она развернула второе кресло, так что теперь они сидели по бокам от камина спиной к огню и вполоборота друг к другу. Полено затрещало и выстрелило. Джойс, упираясь обнаженным локтем в подлокотник, опустила подбородок на ладонь. Батлер, глядя на эту улыбку Моны Лизы и темные волосы, на огненное платье, подчеркивавшее изгибы фигуры, понял, что на него снова накатывает гнев.

– Когда я впервые увидел вас в Холлоуэе, – произнес он, живо вспоминая маленькую комнату с красным небом за окном, – я мысленно охарактеризовал вас как дьявольски чувственную и страстную…

Джойс улыбнулась.

– А еще, – продолжал Батлер, – как ловкую лгунью, чьи слезы выглядят почти как настоящие. При этом вы до дрожи старались сохранить респектабельность и обладали такой силой актерского мастерства, что не признавали вину даже перед своим адвокатом. Короче говоря, виновная, как сам дьявол. Разве я не говорил вам, – прибавил он, – что никогда не ошибаюсь?

Однако, – продолжал он, глядя прямо в странные серые глаза Джойс, – я должен был заметить больше, чем заметил на деле. Помните, красотуля? Мы сидели на разных концах маленького пустого стола. Вы были погружены в свои мысли, пока я рассуждал о смерти миссис Тейлор.

И пальцем вы чертили на столе какой-то рисунок. Вы провели вертикальную линию, а затем пересекли ее горизонтальной, ближе к низу. Перевернутый крест, милашка. Самый главный символ Сатаны. Вы это делали прямо у меня на глазах. И потом повторяли это, пока думали неизвестно о чем.

– Да, я была погружена в свои мысли, – подтвердила Джойс, глаза ее были наполовину прикрыты, щеки горели румянцем.

Батлер наблюдал за ней. Он не стал напоминать ей, что доктор Фелл тоже посещал ее в тюрьме, заметил ту же привычку и сообщил об этом ему. На самом деле он предпочел не примешивать доктора Фелла к этому делу в момент своего торжества.

– Я была поглощена, – Джойс тяжело задышала, – служением моему божеству. – Ее хорошенькое личико снова стало спокойным. – Верите вы в Бога и силу Господню?

– Да, верю.

– Тогда вы должны верить, – просто сказала Джойс, – в Сатану и в силу зла. Они же неразделимы. Кажется, я упоминала, что я дочь священника?

– Да. И еще вы постоянно твердили, какой тоскливой и скучной была ваша жизнь.

– Поклонение одному, – прошептала Джойс, – есть скука и серость. Поклонение другому, – она провела руками по телу, – огонь, экстаз и свет. Он – единственное божество, но в моем сознании даже он был ниже, чем…

– Чем Ричард Реншоу? – вставил Батлер. – Человек, так похожий на меня?

– Да, – сказала Джойс. Ее улыбка сделалась жестокой.

Батлеру стало дурно.

– Любой человек, не лишенный органов чувств, – сказал он, цитируя доктора Фелла, – увидел бы – оценив ситуацию в доме миссис Тейлор, – что вы занимаете высокое положение в секте. Вы прожили там почти два года, как вы мне сказали. Вот Милдред Тейлор, ухмыляющаяся старая сатирша, почти без друзей, живущая в одиночестве. Вот вы, прозябающая в своей скучной жизни. Совершенно очевидно, что она давным-давно нашептала вам о радостях «старой религии» – в точности так, как гораздо позже пыталась нашептывать Люсии Реншоу.

В этом доме, в «Приорате», была атмосфера выгребной ямы, я и сам это заметил в те два раза, когда бывал там. Грязь висела по углам и пропитывала воздух. Во второй свой приход туда, когда я натолкнулся на полисмена, я увидел на столе в передней два серебряных канделябра, точно такие, как в доме Реншоу, и, вероятно, тоже со следами черного парафина. Когда вы входили сегодня в мой дом, вы обратили внимание на ящик с книгами в коридоре?

– Обратила. Только не остановилась, чтобы их рассмотреть.

– Это книги по ведовству, – коротко пояснил Батлер. – Многие из них открыто стояли на полках у миссис Тейлор, чтобы любой обитатель дома мог их прочесть. Любой образованный обитатель дома; Гриффитсов и кухарку мы можем исключить. Доктор Бирс понимал, что́ не так в этом доме. А вот вы, по вашему собственному утверждению, вы целых два года не замечали ничего и считали миссис Тейлор самой заурядной пожилой леди, которая вам нравилась.

Глаза на этом бесхитростном личике дочки священника ожесточились. Она принялась скрести ногтями по кожаным подлокотникам кресла.

– Рассказать, что случилось ночью двадцать второго февраля, когда умерла миссис Тейлор? – спросил Батлер. – Все очень просто.

Он повернулся в кресле и выбросил окурок в огонь.

– Вы и не думали убивать миссис Тейлор, – продолжал он. – По меньшей мере, пока. В ту ночь вы вышли из дома, чтобы отравить Дика Реншоу.

– Зачем? – Горестное короткое слово обожгло его, словно кислотой.

– Главным образом, – отвечал Батлер, – затем, что он отверг вас. Как отверг стольких женщин до вас.

Он подождал, чтобы эта мысль как следует укоренилась, пока ее грудь тяжко вздымалась, и пальцы на подлокотниках кресла оцепенели.

– Но, если на то пошло, вы понимали, что сможете прибрать к рукам всю секту – вера и проистекающая из нее выгода, дорогуша! – вскоре после его смерти. И только миссис Тейлор стояла у вас на пути.

Здесь Батлер подался вперед.

– Вас вообще не было в доме миссис Тейлор, – произнес он медленно, – в период между половиной десятого и половиной второго в ночь на двадцать третье февраля. Вы ездили в дом Дика Реншоу в Хэмпстеде, чтобы отравить воду в его графине, поскольку знали, что он в отъезде. Вот и вся тайна, и вас едва не отправили на виселицу за смерть другого человека.

Он снова откинулся на спинку кресла. Джойс так и сидела неподвижно.

– Желаете подкрепить фактами? – поинтересовался Батлер. – Да они повсюду. Уильям и Элис Гриффитс, кучер-садовник и горничная, клятвенно заверяли, что слышали, как около полуночи хлопала на сильном ветру дверь. Затем, сказали они, замок, должно быть, защелкнулся – что было совершенной правдой – и хлопать дверь перестала. Я их за язык не тянул. Они были правдивые свидетели.

Вы, разумеется, не могли выйти через переднюю дверь. Она была на засове, на цепочке и на замке, как я заметил, да и как бы вы тогда вернулись обратно? Вот так-то, дражайшая моя!

(Каждый раз, когда он называл ее подобным образом, прибегая к дублинскому говору или же подбирая английские словечки, это производило на нее какое-то странное действие.)

– В половине десятого, – продолжал он, – вы забрали жестянку из-под солей Немо из конюшни и отнесли к себе в комнату. Вы отложили дозу сурьмы, достаточную, чтобы отравить Реншоу, в бумажный пакетик, или что вы там использовали. Вы спрятали банку с сурьмой у себя в комнате. И вышли из дома через заднюю дверь – прихватив с собой ключ по весьма весомой причине, – однако, зеница моего ока, вы забыли запереть заднюю дверь.

Батлер позволил себе выдержать паузу, чтобы информация дошла.

– А теперь посмотрим, что же творилось в эту ветреную и ненастную ночь? – предложил Батлер. – Давайте на минутку отвлечемся от вас. Взглянем на старую миссис Тейлор, которая рвет и мечет, сидя в постели, потому что не получила соли Немо!

В этом месте тон Батлера сделался слегка саркастичным.

– Давайте же взглянем на миссис Тейлор, убогую старую душу, которая по какой-то непостижимой причине отписала вам в завещании пятьсот фунтов! Миссис Тейлор, которая в момент гнева называет вас, как это деликатно определили, «нехорошим словом», означающим «гулящую девку». Однако же надо отдать вам должное, моя сладкая. Вам не было нужды шляться по улицам.

Джойс улыбалась, улыбалась искренне, с пламенеющими щеками и горящими глазами. У нее на шее висела очень тонкая серебряная цепочка, уходившая под корсаж огненного платья. Она медленно вытянула ее, и оказалось, что на цепочке висит совсем маленький крест из эбенового дерева, перевернутый вверх тормашками. Джойс поднесла перевернутый крест к губам.

– Я возношу хвалу, – пояснила она в экстазе.

Огонь в камине, треща и стреляя, добавлял красок ее пылающим щекам. В сознание Батлера просочилась жуткая мысль, что эта девушка одержима демонами – в самом исконном смысле этого слова. Однако же он заставил себя вернуться к миссис Тейлор с ее крашеными волосами, которая научила Джойс темной религии, словно ведьма, читающая по гримуару.

– Мы получили от доктора Бирса, – произнес он, и Джойс устремила глаза в пол, – некоторые сведения, которые доктору Фе… которые мне показались самым важным из всего, что мы выяснили прошлой ночью. Когда миссис Тейлор считала, что от нее что-то прячут, она была способна перевернуть вверх дном весь дом, лишь бы это найти.

Ответа не последовало.

– И вот она сидела у себя в постели, – продолжал Батлер, – угрюмо размышляя по поводу солей Немо. Вы ведь сами сказали мне, что она бурчала из-за них и в половине восьмого, когда вы ничего ей не ответили. Все это продолжалось и продолжалось. Никаких солей Немо! Немыслимо! В ее-то доме? Немыслимо! Кто-то их спрятал! Кто должен был спрятать жестянку? Очевидно, что вы.

Она нажала на кнопку своего звонка – тут я позволю себе немного пофантазировать, – нажала еще раз. Нет ответа. И вот она вихрем понеслась в вашу комнату. Она не удивилась, не застав вас, вы ведь могли уйти в черную часовню, расположенную неподалеку. Зато она обыскала комнату. И она нашла жестяную банку с надписью «Соли Немо» и с точно таким же кристаллическим порошком внутри.

Мы же помним, что на жестянке остались ваши отпечатки пальцев и ее, – сказал Батлер. – Но только ее отпечатки были на стакане. Она размешала порошок в воде в примыкающей к спальне ванной. А потом, уже в собственной постели, умерла жестокой смертью.

Батлер не смотрел на Джойс, которая успела убрать перевернутый крестик обратно под платье. Он вскочил с места, охваченный неудержимым черным гневом и ужасом.

– Что же до вас, милочка, – сказал он, – давайте рассмотрим, чем занимались вы в ту же ночь на двадцать третье февраля, всего лишь месяц назад. – Затем Батлер умолк, сглотнув комок в горле. – Будь вы прокляты! – произнес он, и Джойс почему-то обрадовалась. – Вы знакомы с Люсией Реншоу?

Выражение лица Джойс изменилось.

– Не особенно хорошо, – ответила она. – На суде я, помню, подумала, что она похожа на маленькую невинную девочку, несмотря на свои формы и макияж. А так я почти не вспоминала о ней, пока… – Джойс умолкла.

Батлер почти не слушал ее.

– До меня никак не доходило, – прорычал он, – что все улики против нее, вплоть до любой мелочи, о которой я думал или записывал на фонограф, – он указал рукой, – с тем же успехом – и даже с бо́льшим! – применимы к вам.

Не важно! Я повторяю: вернемся к вам в ту ночь на двадцать третье февраля. Каким образом вы добрались из Бэлхэма в Хэмпстед и вернулись обратно? На метро, разумеется. У вас имелся друг и информатор в доме Реншоу, который сообщал вам по телефону обо всем, что там происходит…

– Кто же это?

– Китти Оуэн. Она точно недолюбливала Люсию; видели бы вы, каким взглядом она одарила Люсию как-то раз в моем присутствии. Зато Китти с пылкостью школьницы обожала вас. Она поклонялась вам и сделала бы для вас что угодно. И все же могу поклясться, что Китти ничего не знала о вашем визите в дом Дика Реншоу в ночь на двадцать третье февраля. Она всего лишь передавала вам информацию.

Мои доказательства? Вы услышите их позже.

Вам было известно, что в тот вечер в «Доме аббата» не будет никого, кроме Люсии. Люсия не спала в комнате мужа, она ночевала в спальне дальше по галерее. Вы знали, что Дик Реншоу днем раньше отправился в одну из своих поездок, чтобы изучить обстановку в других городах и подготовить почву для новых отравлений. Но главное, вы считали (Люсия рассказывала некоторым), что Реншоу вернется домой через день-другой.

Вы «считали», я сказал. Даже мисс Кэннон не удосужилась бы сделать уборку в комнате и поменять воду в графине до самого его возвращения. И вот вы прокрались в дом – каким образом? Так ведь замок на задней двери – все тот же «Грирсон», такой же, как у миссис Тейлор. И вы растворили порядочную дозу сурьмы в графине Реншоу почти за месяц до того, как он в действительности выпил эту воду.

И картина меняется. Все переворачивается с ног на голову, как этот проклятый крест, который сейчас у вас на шее. На самом деле вы нарисовали перевернутый крест на пыльном подоконнике тогда же, когда растворяли яд в графине.

Батлер помолчал, затем сел.

Его гнев улетучился, голос звучал спокойно и насмешливо. Джойс Эллис, словно вовсе не думая об убийстве, как-то созерцательно улыбалась ему.

– А знаете, в ту ночь все сложилось очень даже удачно, – сообщила она ему, – я доехала до дома на последнем поезде метро. Мне было очень хорошо и хотелось спать. Я заперла заднюю дверь, оставив в замке ключ. И я даже не вспомнила о жестянке с сурьмой, когда ложилась в постель. Зато на следующее утро, после того как я впустила в дом Элис…

– Вы, вероятно, испытали потрясение? – вежливо поинтересовался он.

– Ужасное потрясение! – подтвердила Джойс.

Она обратила к нему лицо, дышавшее невинностью, с чуть приоткрытым ртом и огромными серыми глазами, – точно так же она смотрела на него в тюрьме Холлоуэй. Теперь потрясение испытал уже он, потому что, кажется, во всем этом не было и намека на издевку.

Но внутренне, всегда только внутренне, она ликовала, торжествовала, упивалась своей способностью так менять маски. Ему этого не понять – это была часть ее религии.

– Помните, – продолжала Джойс своим мягким тоном, – Элис Гриффитс сказала на суде, что, когда она обнаружила тело миссис Тейлор, то побежала к задней лестнице и заговорила с кухаркой, перевесившись через перила. А это совсем рядом с моей комнатой, как вы знаете. Она кричала: «Ради бога, поднимайся сюда, случилось что-то ужасное!» И я вдруг вспомнила о жестянке с сурьмой, которую спрятала у себя. Ее не оказалось на месте. Я поняла, что произошло. Когда зазвенел звонок, я…

– Вы не знали, что делать, невинная бедняжка?

– С вашей стороны было чертовски умно, – заверила его Джойс, лучась торжеством, – так истолковать мои слова: «В чем дело? Умерла она, что ли?» – обращенные к Элис. И запутать Элис и Эмму, чтобы они не смогли клятвенно подтвердить, трогала ли я жестянку тем утром. Сама я никак не могла придумать убедительную версию. Но потом – как только я увидела вас – я поняла, что вы добьетесь для меня оправдания.

– И почему же это, милашка?

Глаза Джойс сияли от восхищения.

– Из-за вашей уверенности, вашей самоуверенности. Вы обращались со мной почти как…

– Как обращался бы Дик Реншоу?

– Да, эта грязная скотина! – Джойс коснулась перевернутого креста, чтобы успокоиться. – Но, разумеется, – ее настроение снова переменилось, – я не могла сказать вам, как не могла сказать полиции, где именно находилась в ночь смерти миссис Тейлор.

Ведь, по учению моего Повелителя, какая от меня польза, если кто-нибудь будет знать наверняка, что я говорю правду? Потому я и согласилась сказать то, что вы хотели от меня. Ужасный момент настал – вы заметили тогда на суде, как я расстроилась? – когда Элис рассказала о хлопавшей двери. Я подумала, что, конечно же, Дика я еще не убила, но ведь меня могут связать с ним и нашими службами в часовне. А это уже святое.

– Знаете, – вставил Батлер, – хотел бы я прочесть ваши мысли.

Джойс подалась к нему, и в ее глазах горел неприкрытый, безошибочно узнающийся огонек, и он не имел никакого отношения к убийству.

– А я хотела бы прочесть ваши, – ответила она.

Притягательность этой женщины была похожа на гипноз, на наркотик. «Мы спасемся через плоть», – говорилось на ритуалах черной мессы. Какой-то миг Батлер отбивался от соблазна.

– Я имел в виду… – Он умолк. – Полиция с самого начала подозревала вас. Вас арестовали через неделю. Все это время за вами наблюдали, выясняя ваши связи. Вы пытались тогда кому-нибудь звонить?

– Я звонила Китти. Бедняжка Китти! Дик сам привел ее к нам, и я ей нравилась. Я спросила Китти, не вернулся ли мистер Реншоу. Китти сказала, что нет, но точно вернется до конца недели. Я ее предупредила, что воду в графине нельзя, ни в коем случае нельзя менять.

Батлер был взвинчен не меньше Джойс.

– Я так и понял! – сказал он. – После ареста вы не могли позвонить ей и не посмели вызвать ее на свидание. Но вам были доступны газеты. И вы не увидели ни слова – как было бы, если бы это случилось, – о смерти Реншоу. Вы решили, что воду вылили, ведь такое вполне могло произойти.

– О да. Я боялась, что он может остаться в живых. Я знала это!

– Иными словами, – сказал Батлер, – вы считали себя невиновной. Чувство вины вы ни разу не испытали. Внутренне вы негодовали из-за иронии и такой возмутительной несправедливости, о чем даже сказали мне. Однако, гром и молния – как выразился бы один мой друг, – больше вас ничто не угнетало. Можно было бы записывать ваши мысли до суда и во время, и это было бы совершенно справедливо с точки зрения детективного романа. Но только не после суда – тогда каждая вечерняя газета кричала вам, что Реншоу мертв.

– Мертв, – выдохнула Джойс, – и низвергнут.

– И после суда, – хмыкнул Батлер, – вы по-прежнему пытались уверить меня в своей невиновности. И в той кофейне напротив Олд-Бейли вам даже хватило духу рассказать мне историю, выдававшую вас: о том, что на ветру хлопали ставни, а не задняя дверь. И я обидел вас, я уязвил ваше тщеславие, сказав, что вы виновны, как сам дьявол.

– Какая причудливая фраза! – улыбнулась Джойс. – Но меня ужасно к вам тянуло. Мне хотелось быть рядом с вами. Неужели я ни разу не показалась вам привлекательной?

Батлер, сражавшийся с тенями в своем сознании, вскочил. Он не хотел говорить того, что сказал, – вырвалось само:

– Прошлой ночью вы мне снились.

Джойс тоже поднялась с места. Они стояли так близко, что почти касались друг друга. Джойс придвинулась еще ближе:

– Вот как? И что вам снилось?

– Мне снилось, что я целую вас, как перед тем целовал Люсию.

– Только целовали? – пробормотала Джойс. – Какие скучные у вас, должно быть, сны.

– А когда я на самом деле обнял Люсию, – (желание заключить в объятия Джойс было почти неодолимым), – один-единственный раз я подумал о вас.

Розовые губы изогнулись.

– Почему же так?

– Потому что я знал, – прорычал Батлер, – знал в душе – или каким еще пафосным современным словом, будь оно проклято, вы это называете! – что вы убийца и я должен забыть вас. Только я не догадывался до вчерашнего вечера – и я признаю, это стало шоком, – что вы с удовольствием совершали массовые отравления ради прибыли. Хотя мы вышли на след секты в тот самый вечер, когда вас оправдали.

– Вот как? – резко произнесла Джойс.

При любом упоминании сатанинской секты, святыни, тайну которой она была готова защищать ценой своей жизни, Джойс становилась холодной и настороженной. Она попятилась от него.

– Вы сказали «мы», – выдохнула Джойс. – Кто вышел на след?

– Поверьте мне, милочка, это был ораторский прием! Никто не знает, кроме меня.

Джойс быстро перевела дух.

– Так на чем мы остановились?

– Итак! Я поехал в дом Люсии в Хэмпстеде. Потом обнаружились черные свечи, перевернутые распятия и упоминание красных подвязок…

У него в голове за короткую паузу, которой хватило бы только, чтобы щелкнуть пальцами, пронеслось все, о чем говорил недавно доктор Фелл.

Доктор Фелл, оказавшись в доме Люсии во вторник вечером, вскоре после Батлера, дал точную оценку этому суду. «Сэр, никто не рассматривал доказательства!» И еще: «Обе стороны смотрели в небо, пытаясь увидеть корни дерева, и копались в земле в поисках ветвей». Джойс Эллис была невиновна в смерти миссис Тейлор, потому что Джойс не было в доме. Где же она была? Она объяснила бы, если бы ее занятие не было таким смертельно опасным, что она не осмелилась пуститься в объяснения, не осмелилась пытаться объяснить. Что за занятие? Ну, Уильям Гриффитс показал в суде, что из жестяной коробки пропали две большие дозы сурьмы.

Отсюда и то сбивающее с толку восклицание доктора Фелла: «Когда я услышал, что мистер Реншоу был убит, не могу сказать, что я сильно удивился». И: «Это же было по меньшей мере логично, что кого-нибудь должны убить!»

И что запутало ученого доктора, что вынудило его бормотать, стонать и гримасничать, так это показания Люсии: графин с водой, убившей Реншоу, прополоскали и заново наполнили перед смертью Реншоу. Очевидно, что Джойс никак не могла этого сделать.

Батлер, на мгновение оторвавшись от своих размышлений, обратился к Джойс.

– Однако мысль, что вы не могли совершить убийство, поскольку находились в тюрьме, – произнес он, – была тут же отвергнута, как только следователь взглянул на графин на прикроватном столике Реншоу.

– А что с ним не так?

– В нем осталось воды всего на дюйм. И она была затхлая.

– Затхлая?

– Да. В ней было полно крошечных пузырьков воздуха, которые накапливаются в воде, стоит ей постоять несколько дней или даже недель. За сутки, которые, предположительно, вода простояла с того момента, когда Китти налила ее, такого бы не произошло. Это казалось невероятным, ведь сверху был надет еще и стакан. И все же в доме миссис Тейлор был проведен эксперимент.

Графин с водой, накрытый перевернутым стаканом, был оставлен на сутки. По завершении этого срока вода осталась кристально чистой, без единого пузырька. И она явно оставалась бы свежей еще долго.

В воображении Батлера голоса разносились эхом по тому темному дому.

(«Что вы видите?» – «Ничего, о чем рад сообщить. Совершенно ничего». И еще: «Отрава? Этот эксперимент не имеет никакого отношения к ядам!»)

Батлер закурил сигарету. Рука его подрагивала, но он заставил себя произнести:

– Вода в графине Реншоу простояла там довольно долго. Когда рассматриваешь это вкупе с некоторыми странными особенностями вашего дела, оно становится даже более чем странным. Но как же вода в графине могла оказаться затхлой, когда Китти только что налила свежую?

Сам я, красотка, поначалу слегка неверно толковал факты. Я знал, что Китти подменила графин. Я знал, что она принесла другой в корзинке для рукоделия. Но я стоял лицом к лицу с правдой, так и не видя ее.

В понедельник, девятнадцатого марта, пришла телеграмма, сообщавшая, что Реншоу будет вечером дома. Комнату необходимо убрать, графин наполнить свежей водой. Однако Китти, неукоснительно точно выполняя указания, полученные несколько недель назад, не позволила поменять воду. И что же она сделала?

– Она мне рассказала, – холодно вставила Джойс. – Китти преданная, хотя и не мне одной. Ему.

– Ему?

Джойс снова вынула перевернутый крест и поцеловала его.

– Что сделала Китти? – отчеканил Батлер. – Прихватила графин с водой, с чистой водой, из соседней спальни. Его она поставила в корзинку для рукоделия. Она забрала графин с отравленной водой и, оказавшись в ванной, опустила его в корзинку. А вынутый оттуда графин с чистой водой она опустошила, прополоскала и заново наполнила, чтобы затем спрятать. И на стол она вернула все тот же графин со старой отравленной водой.

Разве я не говорил, – саркастически поинтересовался Батлер, – что мы подходили ко всем доказательствам не с той стороны?

Джойс засмеялась.

– Дик Реншоу был не в духе, когда прибыл домой, – сказал Батлер. – Более того, он поругался с Люсией. Он даже не заметил, что вода затхлая, когда пил ее.

Батлер, докурив сигарету короткими яростными затяжками, швырнул ее в камин.

– Он решил, что это сделала Люсия, – прибавил Батлер. – И почти все подумали бы, что вы теперь вне подозрений.

– Вне подозрений?

– Вы были признаны в суде невиновной в смерти миссис Тейлор. – Батлер воздержался от упоминания, как доктор Фелл постоянно твердил, что в этом Джойс не виновата, и никогда не говорил «убийство», а только «смерть». – Потому почти все, когда был убит Реншоу, списали вас со счетов, ведь вы не могли быть виновницей обеих смертей.

Но не забывайте о Китти Оуэн! Даже если Китти до сих пор не догадывалась, что вода отравлена, она точно поняла это, когда Реншоу умер. Но она же преданная! О да. Она уже оказала вам услугу, когда за день до смерти Реншоу была назначена черная месса в черной часовне.

Джойс, откинувшись в кресле вместе с плотно набитой сумочкой, снова оцепенела:

– Откуда вам известно, что должна была…

Батлер застонал:

– Остатки черного парафина были свежими. На какую же ночь, очевидно, была назначена месса? Ваша пародия на христианский обряд? Восемнадцатое число пришлось на субботу!

Не знаю, почему Реншоу не вернулся к этой дате, вероятно, мы никогда не узнаем. Миссис Тейлор, вторая по чину, была мертва. Вы, третья в списке, в тюрьме. Не нашлось священника, чтобы провести церемонию, даже если черные свечи зажгли бы на алтаре и выставили статуэтку козла. Кто-то должен был отправиться к пастве в масках и сообщить им об этом.

Кто это сделал? Китти, конечно! Она ведь была приближена к двоим из трех главных. А те канделябры были персональными сокровищами: Реншоу нравилось держать парочку дома, как и миссис Тейлор, чтобы созерцать их с вожделением. О, Китти всегда была готова продемонстрировать свое превосходство над Люсией Реншоу!

– Вы не правы, когда говорите, что я это делала ради денег, – сказала Джойс. – Мне просто приходилось тратить… чтобы работать на него.

И она тронула крестик на шее. Ее застывшее выражение лица и словно приклеенная полуулыбка снова начали нервировать Батлера. Он, покачнувшись, прошел мимо фонографа и остановился спиной к догоравшему огню.

– Когда вас оправдали двадцатого числа, – спросил он, – что вы сделали, уйдя из кофейни? Связались с Люком Парсонсом? Или со Златозубом? Или с обоими?

– Со Златозубом? О, вы имеете в виду беднягу Джорджа? Я позвонила им обоим, да. Но думала я о вас.

– Вероятно, думали в тот момент. Но на следующее утро, когда вы пришли ко мне, а я без лишних церемоний выставил вас, – уж не тогда ли вы начали меня ненавидеть?

– Я, возможно, была немного раздражена. В тот момент.

– Разве не в этом подлинная причина, почему вы натравили на меня Златозуба и Эма с кастетом прошлой ночью? Или попытались?

– Я не… я прошу прощения за это! Вы действительно вывели меня из себя.

– Вчера после обеда, – Батлер хлестал словами, словно плетью, без всякого видимого эффекта, – я побывал у Люка Парсонса и подкупил его, чтобы он поделился кое-какой информацией – это стоило две сотни монет – о том, где мне найти Златозуба и Эма. Парсонс позвонил вам сразу же после моего ухода и рассказал о том, что сделал?

– Да.

Джойс сидела, вальяжно развалившись в кресле, и свет настенных ламп играл на ее гладких черных волосах, а на лице отражалась безмятежная серьезность, если не обращать внимания на некоторые движения губ и глаз.

– И за это он был убит?

– Тот, кто предаст тебя в мелочах, – произнесла Джойс, взглянув ему прямо в лицо и прижав к груди перевернутый крест, – предаст в чем угодно. – Затем ее серые глаза широко распахнулись. – Это закон веры.

– Это было женское преступление. Люк Парсонс был старый, напуганный и не очень сильный человек. Мужчина схватил бы его за шею, спереди или сзади. Женщине же пришлось сначала оглушить его и, пока он был без сознания, затянуть подвязку на манер жгута. Вы получили удовольствие, убивая его?

– Дражайший друг, – сказала Джойс, – это необходимо было сделать.

– Он тоже был последователем вашей… веры?

– А как же! Частный сыщик – неужели не понимаете? – такой полезный человек, когда требуется собрать о ком-нибудь сведения.

– А Златозуб?

– Джордж? О, Джордж очень особенный мой друг. – Зубы Джойс блеснули, ее медленная улыбка говорила о многом. Затем ее лицо помрачнело. – Но я никогда не думала… – Она умолкла. – Когда он снимал эти фальшивые золотые коронки, которые использовал для маскировки, он был вполне привлекателен.

– А вы не особенно привередливы?

– Не надо ревновать. Я же не ревную к бедной дурочке Люсии. Самое ужасное, что мне когда-либо приходилось делать, – продолжала Джойс, которая разъярилась бы, если бы жестко себя не контролировала, – отдать Джорджу приказ поджечь храм под той часовней!

– Так зачем же вы это сделали?

– Люсия ведь собиралась отвести вас туда? Один из людей Джорджа нашел в том клубе ее сумочку, а в ней ключ с картонной биркой. Он сообщил Джорджу, хотя и не понимал, что это такое; Джордж позвонил мне, и…

Джордж, – теперь Джойс приходилось делать такие усилия, чтобы держать себя в руках, что платье огненного цвета пошло складками, – не знал, что вы в Бэлхэме. Но он увидел свет в щели между ставнями и решил проверить. Затем он вошел, чтобы забрать очень опасные документы и… сделать все остальное. Сжечь. Настоящий кошмар.

А что еще я могла? Я знала, что Люсия уже заподозрила что-то. На суде, когда доктор Бирс говорил о «Приорате» и назвал его нездоровым местом, я видела, как она поднялась и замахала руками, словно призывая его молчать. Но я не могла понять, как много ей известно.

Батлер ударил ее всего лишь словесно, зато наотмашь.

– Люсия не знала ничего, – произнес он. – Если бы не доктор Фе… если бы не я, мы, может, никогда и не нашли бы тайный люк, ведущий вниз.

Несколько мгновений Джойс сидела тихо, очень тихо.

– Вы лжете. – Она улыбнулась ему.

– Нет.

– Я должна бы вас ненавидеть. – Джойс задумчиво всматривалась в него, но ее глаза, неподвижно застывшие, зачаровывали его, словно огонь – ребенка. – Я не могу вас ненавидеть. Никогда не могла. В кофейне я сказала, как отношусь к вам. И мои чувства стали… еще сильнее. Я поняла это сразу, как только снова увидела вас.

Тут улыбка Джойс сделалась шире, и в ней прибавилось и жестокости, и очарования.

– И много ли удовольствия вы получили от Люсии, – мягко поинтересовалась она, – когда думали все время обо мне?

– Я не говорил, что «думал все время»! Это был всего лишь…

И снова выражение ее лица заставило его умолкнуть.

– И я знала, что вы меня не выдадите, – продолжала Джойс. – Потому что знала с самого начала, что вы один из нас.

– Какого черта вы имеете в виду, говоря: один из вас?

– О, вы-то думаете, что это не так! Вам нравится притворяться, будто это вас шокирует. Но оцените верно собственный характер и посмейте сказать, что это неправда!

Джойс встала с кресла. Она медленно двинулась к нему, пока он так и стоял спиной к камину.

– В душе вы знаете, – выдохнула Джойс, – что он действительно существует.

– Не прикидывайтесь идиоткой! Этот ваш Сатана – аллегория, миф, призванный олицетворять…

– Тогда почему вы его боитесь? – спросила Джойс. – Почему ваша церковь его боится? Почему они орут в один голос, но в полном бессилии? Почему с самого начала времен он так и остался непокоренным?

Патрик Батлер оставил всякие попытки думать. Аромат, исходивший от волос и кожи Джойс, ощущение ее дьявольской одержимости… Он понимал, что теперь хочет – в этом мире или в следующем – только Джойс Эллис. Он ударил еще одной, последней фразой:

– Думаете, я стану соперничать со Златозубом?

Раздался легкий смешок.

– С Джорджем? – переспросила она. – О Джордже можете не беспокоиться. Он мертв.

– Мертв?

Рука Батлера соскользнула с плеча Джойс, казавшегося горячим.

– Мертв? – повторил он. – Как же он умер?

– О, дорогой, разве это имеет значение?

– Наверное, нет. Но все же – как он умер?

Голос Джойс, низкий и полный искреннего раскаяния, сделался глуше, когда она опустила голову.

– Прошлой ночью, – сказала она, – я вышла из себя, потому что вы заполучили те бумаги. Но сейчас я уже ничего такого не чувствую! Однако я… я велела Джорджу сегодня утром засунуть записки в ваши окна. Ему, кажется, не понравилось, но он все равно сделал.

– И что же?

– Так вот! Вы отправили ему оскорбительную – она была оскорбительной, милый! – телеграмму, предлагая прийти сюда с оружием. Я все еще была раздражена и потому сказала ему… Только он все равно бы не сделал.

– Что вы имеете в виду? Отвечайте!

– Дорогой, на самом деле это безумно смешно. – Слабый смешок, в котором звучало и недоумение, проплыл над плечом Батлера. Джойс Эллис, способная надеть любую маску и говорить любым голосом, перешла на чистейший кокни с Коммершл-роуд. Как будто голос самого Златозуба зазвучал в комнате. – «Он сказал, я честно дрался. Сказал, не потащит меня в суд, а он-то слово держит. Уж этот-то настоящий джентльмен, Батлер то есть, и я ему дерьма не сделаю, хошь ты меня убей».

Повисло молчание.

Батлер с трудом сглотнул ком в горле, прежде чем заговорить.

– И что же случилось? – спросил он.

Джойс пожала плечами.

– Ну, само собой… он умер.

Какая-то мелкая дрожь, прошедшая по плечам Батлера, напряжение, охватившее его, заставили Джойс поднять голову. Что-то пробилось сквозь мечтательную дымку к ее чувствам. Она медленно отстранилась, попятившись к своему креслу, и ее взгляд сделался пустым от потрясения. Прошло несколько секунд, прежде чем Батлер заговорил.

– Ну ты и скотина! – произнес он.

Голос его прозвучал негромко. Однако ошеломление Джойс только усилилось.

– Дорогой, в чем дело?

– Не знаю, где сейчас Златозуб, – продолжал Батлер. – Но я хотел бы пожать ему руку. Я хотел бы с ним выпить. Этот вечно ухмылявшийся полусредневес с рыжей шевелюрой был настоящий спортсмен. А значит, принадлежал к лучшей породе людей. И ты его убила!

– Дорогой, мне и в голову не пришло…

– Да. Тебе и в голову не пришло.

Патрик Батлер не видел ничего ироничного в факте, что Златозуб, единственный человек, которого он так сильно ненавидел, теперь стал единственным человеком, к которому он испытывал такую симпатию. Голос у Батлера сел, в глазах читалась ядовитая насмешка. Он протянул руку и с грохотом опрокинул на пол фонограф.

– А теперь, моя прекрасная ведьма, – прорычал он, – я сообщу тебе кое-что. Ты считаешь, я единственный, кто знает об уликах против тебя? Так вот, ничего подобного!

– Что ты сказал?

– Доктор Фелл все знает. Суперинтендант Хэдли знает. Да вся городская полиция, черт побери, это знает. Твои бумаги не у меня – их забрала полиция. А ты знаешь, что случится завтра утром?

Джойс вылетела из кресла, схватив свою сумочку. Теперь на ее лицо было вовсе не приятно смотреть.

– Китти Оуэн, – продолжал бушевать Батлер, – заберут в Скотленд-Ярд для допроса. В бумагах нет ничего, чтобы тебя осудить. Зато Китти Оуэн сможет дать прямые показания против тебя. Она преданная, не сомневаюсь. Она поклоняется Сатане, в этом я тоже не сомневаюсь. Но она молода, моя прекрасная ведьма, она очень молода. Она сломается вот так, – он щелкнул пальцами, – после восемнадцати часов допроса. А ты знаешь, что случится с тобой потом? Тебя повесят в Холлоуэе, откуда ты только что вышла.

Джойс, которая все это время лихорадочно рылась в сумочке, попятилась и теперь смотрела на него с расстояния в десять футов. Он заметил край автоматического пистолета мелкого калибра.

– Может быть, тебе будет интересно узнать, – заметил Батлер, откинув правую полу своего халата, – что я уже довольно давно держу тебя под прицелом.

Джойс закричала на него – слов он потом так и не смог вспомнить. Он мгновение смотрел на нее. Затем, самодовольно вздохнув, он отбросил «уэбли» в сторону, и тот приземлился на сиденье кожаного кресла.

– А, свезло тебе! – коротко бросил ирландец. – Я по женщинам не пуляю.

Пистолет был теперь в руке Джойс, стоявшей в десяти футах.

– Значит, ты знал, что я убийца! – взвизгнула она.

Патрик Батлер, спиной к камину, выпрямился в полный рост.

– Разве я не говорил? – поинтересовался он вежливо. – Я никогда не ошибаюсь.

И он отвесил ей глубокий поклон, пародируя стиль восемнадцатого столетия, когда она дважды выстрелила ему в грудь.