Доктор Фелл, беззвучно, несмотря на свои объемы и стучащую трость, прошел по ковру и медленно обогнул алтарь, остановившись перед Батлером. Пока он стоял под тем зловещим гобеленом, его зримое присутствие, такое английское, словно присутствие старого короля Коля, сглаживало эффект.

Но стоило ему отойти, словно яд разлился по воздуху. Им снова не давал покоя этот налитый кровью глаз над ними, тусклый свет, несмотря на целых четырнадцать свечей, и зловоние самого сатанизма.

Доктор Фелл, кажется в легком смятении и даже чуть побледневший, смерил Батлера взглядом с головы до ног.

– Сэр, вы меня удивляете, – сообщил он.

– Надеюсь, приятно.

– Да. И даже слегка восхищаете.

– Я, несомненно, докопался до истины?

– Ну… не совсем. Погодите! – торопливо произнес доктор Фелл, пока его собеседник не успел запротестовать, крепко зажмурился и запустил пальцы в густую копну волос. – Никогда еще я не видел человека, – заявил он, глядя на Батлера, – который подошел бы к истине так близко. Вы стоите лицом к лицу – лоб в лоб, глаз в глаз, нос к носу – с этой простой, однако безобразной правдой. Архонты Афин! Ваши рассуждения были точными и логичными. Стоило повернуть голову на дюйм, оторвав пристальный взгляд от правды, и вы бы ее увидели. Но не наоборот.

– Китти Оуэн, говорю вам, она виновата…

– Ах да, Китти. Если полиция как следует ее прижмет, а я скажу Хэдли, чтобы занялся этим, она, возможно, сломается. А возможно, вы и не узнаете имени убийцы, он же глава ведьмовской секты, хотя шансы шестьдесят к сорока в вашу пользу. Однако вы, вероятно, снимете с миссис Реншоу всякие обвинения в убийстве.

– Пат, – прошептала Люсия, – я все равно ничего не понимаю. Зато точно знаю, что ты потрясающий.

И снова Батлер в кои-то веки принял комплимент и не стал отнекиваться, в душе он был горд.

– Послушайте! – сказал он. – Это Китти положила яд в тот графин?

– Нет.

– Тогда о чем мы, черт побери, вообще говорим?

– Об аде, – просто ответил доктор Фелл.

– Если вам столько известно об этом деле, – завопил Батлер, – почему вы не расскажете мне?

– Я могу рассказать, – колко отозвался доктор Фелл, – и расскажу завтра утром. Только это приведет, как я опасаюсь, к моим вечным блужданиям кружными путями. Давайте не будем смешивать все в одну кучу, сэр: мы пришли сюда, чтобы найти записи, касающиеся ведьмовской секты! Мы должны их найти, иначе не придем вообще ни к чему! Мы…

Здесь его взгляд упал на доктора Артура Бирса. Все трое успели забыть о Бирсе. А Бирс, сдвинув свое кепи на затылок и сведя к переносице рыжеватые брови, никак не мог отвести глаз от гобелена за алтарем.

– Прошу прощения, – произнес он вполне нормальным голосом, дернув кадыком, – я прискорбно плохой помощник для вашего расследования.

– Плохой помощник? – воскликнул доктор Фелл. – Дорогой мой, если не считать воссозданных мистером Батлером событий, вы сегодня вечером сделали самое важное замечание.

– Благодарю вас, – произнес доктор, который либо не поверил его словам, либо вовсе не обратил на них внимания. – Зато я могу помочь с поисками. Надо сорвать драпировки и разорвать подушки! Разгромить алтарь! Вы только посмотрите сюда!

Его костлявый палец задрожал, когда он поднял его, указывая.

– Это же просто роскошный аналой, – произнес он. – Не люблю аналои, от них попахивает папизмом, но даже это не повод для осквернения. Сжечь все!

– Ну-ну, не кипятитесь! – пророкотал доктор Фелл, смутно встревожившись. – Это место надо сохранить точно в таком виде для полиции. И подушки со стульями оставьте в покое – мы ищем большую кипу бумаг. Может, приступим?

И они приступили к поискам.

Когда они начали, часы Батлера как раз показали полночь. Черные свечи, поначалу окутанные такой тонкой дымкой, что ее едва различал глаз, теперь начали источать аромат, который странным образом действовал на разум, если подойти поближе; но свечи были им необходимы как дополнительный источник света в этом обманчивом красноватом мерцании часовни.

Стены и пол, скрытые драпировками и ковром, были из сплошного бетона, что исключало наличие тайников. Подушки после тщательного изучения они собрали в кучу, очистив таким образом большую часть пола. В шкафу, вмурованном в бетон, слева от апсиды, Бирс обнаружил священнические облачения превосходного качества: несколько риз, одна с оккультными символами, вышитыми серебром, еще одна – с вышитым нитками телесного оттенка изображением свиньи и женщины.

На полке обнаружился один из драгоценных «молитвенников» для черной мессы с красными письменами на пергаменте. Бирс перевел одну из сентенций на латыни: «Мы спасемся через плоть» – после чего зашвырнул молитвенник через всю комнату.

– Полегче! – попросил доктор Фелл из-за тонко благоухающей дымной завесы.

Но на следующей полке, откуда ее можно было переставлять в алтарь на время службы, обнаружилась тяжелая статуэтка Сатаны в образе черного козла. Бирс тут же попытался разбить ее, швырнув об пол. Однако она лишь отскочила, покатилась и замерла лицом вверх, ухмыляясь под пристально глядящим с потолка глазом.

Сцены, разыгрывавшиеся в красном свечении, становились все более дикими. Люсия была уверена, что записи должны находиться в какой-нибудь сумке или футляре, спрятанные за драпировками, и сказала об этом. Драпировки колыхались и ходили ходуном, пока она торопливо шарила за ними, время от времени выскакивая обратно, чтобы снова нырнуть под них.

– Лично я считаю, – заявил Батлер, – они в какой-нибудь из исповедален.

– Дорогой мой, – возразил доктор Фелл, изучавший колонны из черного дерева, поддерживавшие потолок, – невозможно же спрятать…

И, судя по всему, действительно невозможно. Батлер стоял перед одной из исповедален, расположенной посередине правой стены. Эта гротескная пародия почему-то напоминала ему два высоких, поставленных бок о бок ящика иллюзиониста. Две их дверцы, покрытые резными сценами, изображавшими победу Сатаны, открывались внутрь. С одной стороны усаживался главный жрец в маске черного козла, голова его склонялась к окошку соседней будки, где какая-нибудь женщина нашептывала ему…

Только пол здесь был слишком тонкий, резные потолки тоже, и они никак не могли скрывать тайники.

Дважды раздавался приглушенный грохот, когда Люсия намеренно сбивала на пол металлические жаровни в углах, как будто возненавидев их за то, что не помогают ей. Доктор Фелл, каким-то образом умудрившийся встать на стул, изучал густо покрытые резьбой потолочные балки. Доктор Бирс со скальпелем в руке – теперь уже ничто не казалось фантастическим – старательно вспарывал не особенно мягкую кушетку, служившую алтарем, чтобы найти зашитые в ней бумаги. Половина первого ночи. Без десяти час…

– Нет, – с тоской произнес доктор Фелл. – Ничего не получается.

В час ночи они сошлись, четверо перепачканных сыщиков в не вполне здравом рассудке, перед алтарем.

Бирс все еще сжимал в руке скальпель, с помощью которого экспериментировал с подушками и ковром. Люсия потеряла где-то свой шарф, ее старое черное платье, как и обнаженные руки и плечи, было покрыто пылью. Дымка от догоравших черных свечей проплывала мимо них, разносясь по часовне.

– Записей здесь нет, – подытожил доктор Фелл тем же тоскливым голосом. – Они должны быть здесь, но их нет. С сожалением сообщаю вам, что я проиграл. Возможно, их спрятали в какой-нибудь банковской ячейке…

Люсия резко обернулась.

– Чья это тень сейчас была? – спросила она.

– Какая тень? – Доктор Бирс оторвал взгляд от своего скальпеля.

– Только что! Она промелькнула за одной из колонн. Она… она показалась мне больше нормальной.

Было бы неверно сказать, что всех их охватила паника. И все же Сатана, даже если мы считаем его некой абстракцией, давил на них своим присутствием.

– Здесь никого нет, – коротко ответил Бирс. Однако же убрал свой скальпель и звучно защелкнуть медицинский чемоданчик. – Из-за этих свечей колыхаются наши собственные тени. А что касается свечей, я хотел бы отправить их на экспертизу. Они источают какой-то окаянный иллюзорный запах, у меня от него видения и… Идемте отсюда! – воскликнул он глухо.

– Согласен, – буркнул доктор Фелл.

– Я тоже! – согласилась Люсия, прижимая руку к шее. – Ты готов идти, Пат?

– «Иллюзорный», – пробормотал Батлер, таращась куда-то в пустоту. Затем он очнулся, и все его театральные манеры вернулись. – Нет, милая, – улыбнулся он. – Вы все идите наверх и подождите у входной двери. А я догоню вас ровно через три минуты.

– Пат, что не так? Зачем ты хочешь остаться здесь?

– Затем, – отвечал Батлер, – что я знаю, где спрятаны записи.

Слово «сенсация» было бы слишком слабым, чтобы описать эффект от его слов.

– Некоторое время назад, – произнес Батлер, делая глубокий вдох, но продолжая говорить тем же легковесным тоном, – я продемонстрировал, каким именно образом был отравлен твой муж. Когда я предложил высказаться доктору Феллу, он ответил своей обычной околесицей или же откровенной мистификацией. Ладно. Но теперь, с вашего позволения, я сам хочу для разнообразия немного помистифицировать вас. Обещаю передать вам бумаги из рук в руки через три минуты. Так что же, подождете меня наверху? Или отложим все, как и объяснения доктора Фелла, до завтра?

И он прислонился спиной к черно-красной портьере на стене, скрестив руки на груди.

– Послушайте, будь оно неладно! – возмутился искренне сбитый с толку доктор Фелл. – Я всего лишь имел в виду…

– Сэр, так вы уходите или нет?

– Мы уходим, – ответил вместо него доктор Бирс, крепко взяв Люсию за руку, когда та начала было оборачиваться. – Три минуты, вы сказали?

– Три минуты.

Со скрещенными на груди руками, прислонившись к стене у алтаря, Батлер наблюдал, как они удаляются в красноватом свечении. Люсия сопротивлялась. Вот они уже на узкой лестнице с перилами из эбенового дерева, почти неразличимые. Вот он остался один.

Батлер надеялся, что, оставшись в одиночестве, не начнет дергаться, словно наркоман. Бояться здесь можно лишь собственного воображения. Когда он впервые сравнил про себя исповедальни с ящиком иллюзиониста на сцене, мысль так и засела у него в голове и не уходила, пока он не вернулся в действительность от слова «иллюзорный», произнесенного доктором Бирсом.

Крышки ящиков иллюзиониста, как ему рассказывали, всегда делают с виду тонкими, чтобы казалось, что в таком узком пространстве ничего нельзя спрятать. И при беглом взгляде, в особенности на резную деревянную поверхность, глаз обманывается.

Батлер, по-кошачьи проворный, ринулся к гротескной исповедальне, которую уже осматривал раньше. Он уселся в ту ее половину, где должен находиться мистический козел. Закрыл дверцу, украшенную черным изображением развернутого свитка. Выудив из кармана зажигалку, он высек пламя и приподнялся на цыпочки, изучая потолок.

Потолок, по крайней мере в этой части будки, оказался всего лишь куском фанеры, выкрашенным в черный цвет.

Сердце Батлера тяжко билось в предвкушении. Он провел пальцами правой руки по периметру фанеры…

И весь тонкий потолок откинулся на петлях. Увидев, как падает потолок, демонстрируя все скрытые под ним стопки бумаг, документы, записные книжки, Батлер инстинктивно отшатнулся и сел, словно спасаясь от удара.

– Нашел! – произнес он громко, едва сознавая, что действительно нашел.

Бумаги, отдельными листами и стопками всех размеров, шлепались и трепетали вокруг него, опускаясь на пол будки. Они легли ему под ноги немаленькой кучей, а он сидел на месте исповедника и смотрел на них. В какой-то миг он поднял голову, взглянув на дверь, и так и оцепенел.

За ажурным изображением черного сатанинского свитка, совсем близко, прямо перед ним маячило лицо Златозуба.

Златозуб, и даже со своими съемными коронками. Под его верхней губой, ужасно распухшей и в запекшихся трещинах, поблескивали два золотых зуба.

Наверное, секунды две, пока оба они замерли в оцепенении, каждая деталь этой картины и его размышления во всех подробностях запечатлелись в сознании Батлера.

Златозуба здесь быть не может! Нет, еще как может! Ключ Люсии, от двери верхней часовни, остался в ее сумочке. А эту сумочку, брошенную вместе с пальто в клубе «Любовная маска», наверняка быстро связали с той женщиной, которая убежала из клуба с Патриком Батлером. Если Златозубу что-то известно об этой красной часовне…

Ему известно.

Батлер, всматриваясь сквозь резное изображение свитка, увидел, что Златозуб немного отвел правую руку. В ней была зажата небольшая стопка бумаг, некоторые белые, другие серые или зеленоватые, соединенные канцелярской скрепкой.

Златозуб явно бывал здесь раньше. Бумаги, которые он держал, были единственно опасными или компрометирующими документами в хранилище клуба убийств. И они сейчас у него, только они недолго у него останутся. А все эти бумажки в исповедальне – просто мусор.

– Приветики, – произнес Златозуб сквозь отверстия в черной резьбе.

– Привет, – ответил Батлер и в тот же миг ринулся к выходу.

Он вылетел из этой будки, словно взбешенный бык, и хлипкая дверца стукнулась о стенку. Златозуб, все еще стоя к нему лицом, отступал назад, работая ногами так, что любой, кроме Батлера, узнал бы по этому движению боксера.

Внезапно Батлер подавил в себе злость, остановил блуждающий взгляд; он сделался безразлично-вежливым и глядел с полуулыбкой. Оба они находились на открытом пространстве перед алтарем – никаких черных колонн или подушек на темно-красном ковре. Чуть поодаль, справа от Батлера, лежала на ковре статуэтка Сатаны в образе черного козла и ухмылялась в свете глаза.

– Отдай их мне, – велел Батлер.

– Чё?

– Эти письма, или что там.

Златозуб, все еще в своем замызганном вечернем костюме, только без воротничка и галстука, кажется, имел на этот счет иные соображения.

– Ты мне вдарил, – заявил он, коснувшись распухшей губы. Его жестокие глаза глядели в одну точку.

– Совершенно верно. Хочешь получить еще?

– Ты мне вдарил, – повторил Златозуб. – Сделал это, когда я не был готов. Но ты это сделал как любитель. – Верхняя губа задралась. – Ты никогда толком не дрался. Так же, мистер?

Батлер улыбнулся. Златозуб был на полголовы ниже, Златозуб был худой, жилистый, костлявый. Никто не рассказал его сопернику, что Боб Фицсиммонс, несмотря на свой рост, почти всегда не дотягивал до веса соперника.

– Я сказал, – повторил Златозуб, – ты никогда толком не дрался. Так ведь, мистер?

– Никогда не удосуживался научиться.

– Он не удосуживался! – передразнил Златозуб так похоже, что мог бы вывести из себя кого угодно. – Сможешь меня побить?

Батлер лишь взглянул на него и засмеялся.

Первый раз на лице Златозуба появилось человеческое выражение, нормальное человеческое выражение.

– Богом клянусь! – вырвалось у него, и вены набрякли у него на лбу.

Он неловко затолкнул стопку бумаг в карман. Правая рука метнулась к левому рукаву и выдернула сложенную опасную бритву. Но он взял бритву за край и отшвырнул куда-то в полумрак – та упала, не издав ни звука.

– У меня нет лезвия, – сообщил Златозуб. – И моли нет. Я и голыми руками тебя уделаю.

– Думаешь, получится?

Златозуб похлопал по бумагам в кармане.

– Иди и возьми их, – предложил он.

Батлер медленно двинулся к нему. И в тот же самый миг в дальнем углу комнаты у стены, за спиной Батлера, послышался очень мягкий хлопок и полыхнуло голубовато-желтое пламя. Струйка огня потекла по краю портьеры, заливая светом сумрачную часовню.

– Это-то? – осклабился Златозуб. – Это всего лишь такие маленькие штуковины с будильниками, расставленные в разных местах, чтобы взорваться. Что, струхнул, мистер?

Как раз в этот момент Батлер бросился на него, занеся правую руку, удар которой был бы убийственным, если бы попал в цель.

Только он не попал. Произошло кое-что другое.

Следующие тридцать секунд он сознавал не столько жгучую боль, сколько смятение. Глаза как будто отказывали. Откуда-то спереди, пока он старался пригнуть голову и отвернуться, на него обрушилась серия мощных ударов. И каждый в лицо, каждый в лицо, в какую бы сторону он ни дергал головой и как бы ни старался оттолкнуть Златозуба. Новая серия ударов, со всех сторон сразу, и каждый в цель, каждый в цель…

Неожиданно, к его удивлению, он обнаружил, что лежит на боку на ковре. Он смутно сознавал запах дыма и видел желтый свет, который ассоциировался у него с ощущениями в собственной голове.

– Нет, – произнес полный ненависти голос, тяжко дыша, – ты никогда толком…

Затем накатила волна унижения.

Она захлестнула Батлера раньше, чем голос завершил предложение. Никогда за всю жизнь, даже в школьные годы, он не падал так низко. Его выставил дураком, доказал его неуклюжесть, неумелость и бахвальство тот, кого он презрительно считал грязью под ногами. Мысленно он видел своих друзей, и все они ревели от хохота.

– …Не дрался. Так ведь, мистер?

Патрик Батлер вскочил и исключительно по счастливой случайности врезал противнику в живот так, что поединок едва не закончился. Однако отступление Златозуба, пока он уклонялся и пригибался, длилось недолго. Град ударов обрушился снова. Они попада́ли Батлеру в голову, крушили челюсть, вбивали ему живот в позвоночник. Вот если бы только удалось обхватить Златозуба руками…

Только ему не удавалось. Он снова оказался на полу.

«Батлер – комическое зрелище. Побитый каким-то пройдохой. Смешнее не придумаешь. Помнишь, как он тебя?»

Патрик Батлер снова был на ногах, хотя и пошатывался. Из-за этих мысленных образов его едва не тошнило по-настоящему. Он хотел кинуться на Златозуба, затем, оглушенный, с мутным взглядом, инстинктивно остановился.

Златозуб тоже растерялся и позабыл, где он находится. И теперь бестолково озирался по сторонам.

Ухнув расширившимися газами, гигантский гобелен раздулся, словно парус, когда пламя взметнулось над ним. Он растянулся, сжался и рухнул на алтарь, сбив канделябры и рассеяв искры над ковром.

Три стороны комнаты были объяты пламенем. На стене справа, с которой все началось, горели ошметки гобелена, сползая с закопченного бетона, но огонь перекинулся на две потолочные балки, треща лаковым покрытием. Черный дым, клубясь, держался под потолком, но тонкая коричневатая завеса расползалась, забивая ноздри и рот.

Батлер со Златозубом переглянулись.

– Да что с тобой? – выкрикнул Батлер, старательно выговаривая слова. – Давай продолжай!

– Ты чё, чокнутый?

Батлер ударил правой (вечно эта правая!), Златозуб уклонился, потому что он уже бежал к ступенькам. Батлер, поднырнув, вцепился ему в лодыжку и с грохотом опрокинул на пол.

Всполохи огня от упавших свечей расцветали на ковре. Целый ряд нетронутых подушек, протянувшийся по часовне почти до задней стены, превратился в единую стену пламени. Златозуб, безумно отбиваясь ногами, барахтался по полу, словно выброшенная на берег рыбина, и снова вопил:

– Чокнутый!

Затем у него лопнули шнурки на ботинке. Златозуб, вырвавшийся на свободу, в одном белом носке к вечернему костюму, рванулся к лестнице. Но самый прямой и короткий путь ему преграждала стена горящих подушек. Он был человек благоразумный, он свернул вправо, чтобы обогнуть их.

Батлер, человек неблагоразумный, рванул прямо через подушки; пошатнувшись и расшвыряв их по сторонам, он прыгнул, приземлился, потеряв равновесие, и завалился набок у подножия лестницы.

Собравшись с силами, которых почти не осталось, он все-таки сделал это. Схватил бронзовую статую нимфы и сатира и вскинул над головой, держа обеими руками. Затем поднялся на три ступеньки и развернулся, когда Златозуб только добрался до подножия лестницы.

Они снова стояли лицом к лицу. Оба кашляли; слова вырывались короткими всплесками. Оба ничего не видели из-за слез, вызванных едким дымом. Златозуб оскалился:

– Чё за игрушки?

– Ни с места!

– Почему это?

– Потому что эта бронза полетит тебе в башку. Промахнуться я не смогу.

– Убирайся с дороги, мистер! Ты тут не устоишь!

– Почему это?

Златозуб был в исступлении от собственной рассудительности.

– Потому что мы оба зажаримся до смерти!

– Значит, зажаримся.

Закопченное от дыма лицо Златозуба слегка переменилось.

Потрескивание огня у него за спиной перешло в негромкий рев, когда потолочные балки запылали ярко, словно рождественские поленья, и волна огня по драпировкам перекинулась на четвертую стену, невыносимо яркую, за исключением мест, затянутых быстро чернеющим дымом. И кашляющий, безумный диалог продолжался:

– Чё те надо?

– Эти письма.

– Ты псих!

– Тогда стой, где стоишь.

Златозуб напряженно всматривался вверх слезящимися глазами.

– Потолочные балки все в огне!.. – Его крик задохнулся. Но он вскинул руку к чему-то над головой Батлера и так и стоял, пока не восстановилось дыхание. – Сейчас свалится! Грохнется прямо тебе на башку!

– Знаю. Письма!

До сих пор Батлер едва чувствовал жар, точно так же как не чувствовал полученные в драке ранения. Теперь же жар обдувал его, окутывал его, льнул огненной маской к лицу. Черный дым, уже стелившийся ниже, подступал. Внезапно с треском взорвался ливший свет глаз под потолком.

– Письма! – предложил Батлер. Он с трудом видел и дышал.

Златозуб попытался рвануться к лестнице, но снова отпрянул, увидев, как напряглись руки Батлера, готовые швырнуть статую.

– Господи помилуй! – закашлялся Златозуб, трясясь от праведного негодования. Он внезапно ткнул в потолок. – Она падает! Она уже…

Под потолком что-то заскользило долгим движением и лопнуло. Горящая балка обрушилась.

Она пролетела перед Батлером дюймах в пяти от его лица, в ореоле искр. Выбила лестничные балясины, не сломав перил, потому что другой ее конец приземлился первым. Затем она понеслась дальше огненным колесом – прямо на Златозуба, однако прошла над головой, чтобы взметнуться гейзером огня у него за спиной.

И нервы у Златозуба не выдержали, сломались, словно спичка. Он вытащил из кармана стопку бумаги на скрепке.

– Чё дальше?

– Бросай… – (пелена дыма ползла вверх по лестнице), – на мою ступеньку.

– Не пойдет! Откуда мне знать, что ты все равно не разобьешь мне башку?

Батлер, хотя горло саднило, умудрился набрать воздуха и проговорить отчетливо, словно в суде:

– Слово джентльмена.

Златозуб не понял, не догадался, что гримаса, исказившая его лицо при слове «джентльмен», едва не стоила ему жизни. Руки Батлера, сжимавшие бронзовую тяжесть над головой, задрожали, однако он сдержал себя.

Стопка бумаг, белых, серых и зеленоватых, пролетела сквозь мглу и приземлилась на ступеньку под его правой ногой. Батлер прижал ее ботинком. Затем, освобождаясь от невыносимой тяжести, он перекинул статую влево через перила.

– Убирайся.

Златозуб покачнулся, почти парализованный:

– Как так?

– Ты дрался честно. Все обвинения сняты. Убирайся.

Златозуб сомневался мгновение. Но затем, спотыкаясь, побежал вверх по ступенькам, не в силах даже кашлянуть, ослепленный и побитый, мимо Батлера к люку на верхней площадке лестницы и на свежий воздух.

Батлер, попытавшись передвинуть ногу, пошатнулся и едва не скатился по ступенькам. Он наклонился, и, как показалось ему самому, прошли минуты, прежде чем он нащупал и подобрал горячую стопку бумаг. Пока огонь подползал к нему по драпировкам, он поднялся по лестнице.

В комнате, теперь неразличимой из-за дыма, если не считать желтых всполохов, выстреливавших вверх и перекатывавшихся, лишь одна черная статуэтка Сатаны ухмылялась среди огня.