Холден очень осторожно спустился по лестнице обратно в Расписную комнату. Когда человек испытывает такие глубокие переживания, то – какова бы ни была причина их – лучше пусть он не догадывается, что его подслушали.

Поэтому Холден выждал достаточное время, а потом начал шаркать ногами по полу, громко кашлять и лишь после этого, тяжело ступая, стал подниматься по лестнице. Он медленно шел по галерее, чувствуя, что глаза всех людей, изображенных на портретах, устремлены на него.

Длинный и тощий молодой человек, которому было лет девятнадцать-двадцать, теперь сидел, откинувшись в кресле, и, поставив руку козырьком, смотрел через окно эркера на близлежащие поля.

– Привет! – сказал Холден, останавливаясь подле него.

– О!.. Здравствуйте, сэр.

Машинально, как школьник, который встает при появлении учителя, молодой человек приподнялся уже было с кресла, но Холден фыркнул и жестом велел ему садиться.

– Моя фамилия – Холден, – объяснил он. – А вы – Рональд Меррик, не так ли?

Молодой человек смотрел на Холдена. Его лицо, искаженное страданием всего минуту назад, теперь разгладилось.

– Совершенно верно, – ответил он. – А как вы догадались?

– Просто подумал. Хотите сигарету?

– Д-да, спасибо.

Подобно тому как вспыхивает свет, едва коснешься выключателя, так Холден мгновенно понял, что у него появился союзник. Ибо этот молодой человек был из тех, кто может инстинктивно, каким-то шестым чувством распознать того единственного учителя, который станет для него «своим», которого он будет уважать, которому он, возможно, доверится однажды, чего он никогда не позволил бы себе ни с кем другим.

– Слушайте, сэр, – приступил к расспросам юноша Меррик, одновременно скребя спичкой по коробку, чтобы зажечь сигареты себе и Холдену. – А вы перед войной не жили случайно в Луптоне?

– Жил.

– По-моему, мне говорил о вас Том Клейверинг! И – подождите-ка! Ведь Силия… И Дорис… – Глаза его расширились. – Вы ведь служили в Эм-Ай-пять, да? В разведке?

– Верно.

В темноволосом, красивом, даже байронически красивом Рональде Меррике было тем не менее что-то «глазированное». Молодой человек сидел на краешке кресла, в своем старом, спортивного покроя пиджаке с кожаными заплатками на локтях, а Холден изучал его. У него было лицо художника, руки художника, в нем была тревога художника. Но Холден обратил внимание на его волевой подбородок и широкие плечи, и это ему понравилось.

– Значит, вы, – продолжал свои расспросы юноша, совершенно потрясенный и очарованный, – значит, вы переодевались, прыгали с парашютом?..

– Приходилось.

– С ума сойти! – выдохнул из себя Рональд Меррик и даже весь напрягся.

Он явно сравнивал свою жалкую долю с завидной судьбой тех, кто, судя по фильмам, везде появляется неузнанным и водит за нос гестапо.

– Сэр… – начал он безнадежно, потом стукнул кулаком по подлокотнику кресла. – Ну почему, почему жизнь такая…

– …Гнусная, – подсказал Холден.

Его собеседник посмотрел на него удивленно.

– Да-а, – согласился он.

– Так уж получилось, Ронни. Я сам об этом часто думаю.

– Вы?

– Ну да. Потом, все зависит от конкретной неприятности.

– Понимаете, сэр…

Ронни откашлялся и сосредоточил взгляд на кончике сигареты, которую он зажал в пальцах.

– Вы знаете Дорис Локк? – спросил он.

– Да, и уже давно.

– И вы, конечно же, знаете, – спросил он, нахмурившись, – мистера Марша?

– Да.

– Они сейчас здесь. В Голубой гостиной. Я открыл дверь… Я вовсе не собирался ее открывать – понимаете? Я просто так открыл. А они…

Он замолчал. Раздавив сигарету о стеклянную крышку столика, он вскочил и в отчаянии принялся ходить взад-вперед перед входом в эркер. Ему даже в голову не пришло поинтересоваться, понятно ли Холдену то, о чем он говорит. Подобно шестикласснику, разговаривающему с учителем, он был абсолютно уверен, что собеседник откликнется на любую тему, которую ему угодно будет затронуть.

– Видите ли, сэр, я просто не могу понять…

– Понять – чего?

– Мне было бы легче, – продолжал Ронни, ероша свои волосы, – если бы я мог понять, что́ она в нем находит. Он же ей в отцы годится! Вы понимаете?

– То есть вы говорите о Дорис и… и мистере Марше?

– Да, конечно. Заметьте, – добавил Ронни, кладя руку на спинку кресла и неожиданно принимая позу благородного презрения, – мне кажется, я сам достаточно искушен. Отличаюсь широтой взглядов и все такое. Всякое бывает. Они – часть природы, и не нам идти против нее. Если бы только… – прибавил он расстроенно. – Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Кажется, да.

– Но ведь нужно же соблюдать приличия! – Сказав это, Ронни на секунду замолк. – Вот возьмите, к примеру, миссис Марш. Ту, что умерла.

Сердце Холдена подпрыгнуло и отчаянно забилось, хотя внешне он этого никак не проявил; он только глядел на кончик своей сигареты.

– А что – миссис Марш?

– Да нет, ничего. Просто если бы она завела роман (заметьте, я говорю «если бы»), то она выбрала бы кого-нибудь себе по возрасту. Да! Я думаю даже, кого-нибудь гораздо старше себя. Но… – Он махнул рукой, забыв о Марго. – Но Дорис – не такая; понимаете? Дорис отличается – духовно и по-всякому – от всех прочих людей. Я, естественно, не думаю, что между ней и Маршем было что-то, что выходило бы за рамки…

Такого он, естественно, не мог бы даже представить себе. Сама эта мысль была так отвратительна Рональду, что он тут же прогнал ее от себя.

– Все это – просто детские увлечения, – сказал он. – Такое постоянно происходит в книгах. Но я не могу понять, – тут голос его зазвучал громче, – что Дорис находит в нем! Ладно бы это был ловелас, сердцеед – из тех, на кого женщины падки! Я… Я вчера встретил Дорис в Лондоне. Пригласил ее потанцевать. Спрашиваю, можно мне поехать сегодня в Уайдстеарз. Она говорит: да, только не с ней, она поедет в машине с… – лицо его опять сморщилось, – с мистером Маршем. Приезжаю в Уайдстеарз – она от меня прячется. Прихожу сюда, думал увидеть ее…

И тут он снова ее увидел.

В тот момент, когда голос Ронни Меррика совсем угас, три человека появились в Длинной галерее.

В южном ее конце по покрытой ковром лестнице из Расписной комнаты в галерею поднялся сэр Дэнверс Локк. В северном конце по лестнице, идущей из Голубой гостиной, в галерею сошли Дорис Локк и Торли Марш.

Все трое остановились и застыли неподвижно.

Звук их шагов замер в Длинной галерее, охраняемой с двух сторон забавно помпезными и одновременно зловещими статуями. Незамутненные стекла в ромбовидных переплетах трех больших окон впустили в галерею красноватые сумерки, которые поползли по портретам на противоположной стене. Они касались позолоты и черного дерева рам, смягчая богатую и мрачную палитру самих полотен.

Сэр Дэнверс Локк двинулся первым.

Он шел по коричневой ковровой дорожке, узкой и длинной, и половицы тихо поскрипывали под его шагами. Дорис и Торли пошли ему навстречу. Все трое сошлись на полпути, как раз в том месте, где у входа в эркер стояли Холден и Ронни Меррик. Правда, у Холдена было ощущение, что их с Ронни просто не заметили и что на этой встрече взглядов им не нашлось места.

В свои пятьдесят с небольшим Локк все еще выглядел худощавым и подтянутым, несмотря даже на брюки гольф, которые он носил в деревне. В одной руке Локк держал кепи, в другой – ясеневую палку. Весь его облик – седые волосы с металлическим отливом, умный высокий лоб, густые черные брови, выдающиеся скулы, даже губы, обычно улыбающиеся, – выражал лишь вежливое молчаливое ожидание.

Первой не выдержала Дорис; лицо ее горело, глаза метали молнии.

– Скажи ему, Торли! – крикнула она.

Торли улыбнулся, несколько скованно.

– Торли, сейчас же скажи ему!

Нужно было видеть Торли: под взглядами, обращенными на него с портретов, он «поправлял» выражение своего лица, подобно тому как поправляют перед зеркалом галстук.

– Локк, старина, – произнес он негромко, но очень сердечно и искренне, – я смею надеяться, что вы захотите поздравить меня. Мы с Дорис решили пожениться.

И ничего не случилось. Только надолго воцарилась тишина. Локк не двинулся с места, даже не кивнул головой. Торли, который, протянув руку, уже было направился к нему, в нерешительности остановился. Взгляд Торли остановился на Ронни Меррике и мгновенно стал мрачнее тучи; тем не менее тоном весьма приветливым Торли произнес:

– Мы не смеем вас удерживать, молодой человек.

– Да-да, конечно, – ответил Ронни, будто очнувшись от гипноза. – Простите, что помешал. Примите мои поздравления.

И пошел прочь из галереи – длинноногий, беспечный. Однако перед самой лестницей, ведущей в Расписную комнату, он все-таки наткнулся на стул.

– Ронни! – крикнула ему вслед Дорис, но как-то сдавленно, неуверенно. – Подожди! Я не хотела…

– С ним все нормально, – успокоил ее Торли, потрепав по руке. – Пусть идет. А вот твой отец…

В этот момент ее отец заметил Холдена, и его лицо мгновенно осветилось знакомой всем улыбкой, полной мужского обаяния, которое делало его на добрый десяток лет моложе.

– Холден! Дорогой! – воскликнул он. – Как я рад, что вы наконец вернулись. Мы все ужасно рады, что ваша «смерть» оказалась… как бы это сказать?.. военной хитростью. Нет уж, – сказал он, видя неловкость Холдена, который явно собирался последовать примеру Ронни. – Ни в коем случае. Я считаю, что вы должны остаться. Скажите, дорогой друг, каково вам было в Италии? А в Испании вы не побывали?

– Папа! – вскричала Дорис.

– Да, дорогая, – отозвался Локк, отпуская руку Холдена и поворачиваясь к дочери.

– Неужели… – с трудом проговорила она, вся дрожа, кровь прилила к ее лицу настолько, что глаза казались совсем светлыми. – Неужели ты не м-м-можешь по крайней мере взглянуть на меня? Я люблю Торли уже много месяцев. И мы хотим пожениться, как только…

– Видимо, – поинтересовался Локк, вежливым взглядом пробегая по одежде Торли, – видимо, как только мистер Марш снимет этот траур?

Наступило молчание.

Какой бы тонкой и игрушечной ни казалась рапира в руках этого фехтовальщика, выпад оказался смертельным. Локк развернул стул и уселся спиной к окну. Позади него темнел ров и – сквозь сумерки – просматривались зеленые поля, на которых кое-где видны были буки. Торли, глубоко оскорбленный и обиженный, уставился на Локка.

– Я считал вас своим другом! – выкрикнул он.

– И правильно считали, – подтвердил Локк, кивая головой.

– Я люблю ее, – сказал Торли.

Усомниться в его искренности, равно как и в глубине его чувства, было просто невозможно. Дорис, все еще цепляясь за рукав Торли, смотрела на него с нескрываемым обожанием. Холден, сам того не желая, вдруг почувствовал, что все это его почему-то трогает.

– Я люблю ее, – повторил Торли очень гордо. – Разве есть препятствия – финансовые или… может быть, сословные – для нашего брака?

– Ну что вы!

– Так в чем же дело?

Локк скрестил ноги, усаживаясь поудобнее.

– Давайте отбросим в сторону, – предложил он, – все те соображения, которые, я полагаю, совершенно в данном случае несущественны. Молодой Меррик, которого вы столь изысканно выставили сейчас за дверь…

– Да, я знаю, очень некрасиво получилось. – Торли потер лоб рукой. – Но этот юнец, этот зануда…

– Этот юнец и зануда, как вы изволили выразиться, – сын моего старинного друга, лорда Сигрейва. Кроме того, сам он, как я склонен думать, отмечен печатью гения.

Торли, вконец растерявшийся, бессильно возвел глаза к потолку.

– Художник! – презрительно произнес он.

– Прошу прощения, – поправил его Локк. – Он – живописец. А художник он или нет – нам еще предстоит увидеть. Сейчас почти нет хороших художников. Они боятся цвета, не прорабатывают деталей. Рональд не таков. Он сейчас учится у Дюфрэнэ, а это единственный в Европе художник, – он прищелкнул своими длинными пальцами, – у которого есть чему поучиться. Так что поглядим! И потом – не это главное!

– Это я понимаю, – отозвался Торли. – И я рад (вы уж простите меня, старина), что у вас тоже достаточно здравого смысла, чтобы это понять. Но тогда какого черта? Что плохого, если мы с Дорис поженимся?

– Вы не видите никаких препятствий?

– Нет!

– Может быть, вы и правы, – сказал Локк. – Только, прежде чем моя дочь станет вашей второй женой, я хотел бы точно знать, от чего умерла первая.

При входе в эркер, за спиной у Локка, находилась скамеечка, покрытая красным плюшем. На нее и опустился Холден, из пальцев которого прямо на пол выпала давно потухшая сигарета. Все это время у него было странное чувство, что дама на одном из портретов, какая-то Деверо семнадцатого века, с проволочными локонами, не отрываясь смотрит на него. Ощущение это было такое реальное, что он с трудом отвел взгляд, когда, словно взрыв бомбы, прозвучали негромко произнесенные слова Локка.

Дорис, которая явно понятия не имела обо всех этих подводных течениях, выпустила рукав Торли и в изумлении уставилась на отца. Голос Торли зазвучал угрожающе.

– Вы говорили с Силией! – сказал он.

– Прошу прощения? – отозвался Локк.

– Вы говорили с Силией! – уже почти кричал Торли. – Эта чертовка совершенно ненормальная, она…

– Торли! Полегче! – произнес Холден, поднимаясь на ноги.

– Уверяю вас, – снова вмешался Локк, повернувшись настолько, что Холдену стали видны его изогнутые черные брови и выступающие скулы. – Уверяю вас, я не только не говорил с Силией, но и не видел ее. Насколько я понимаю, бедняжка… – он заколебался, – нездорова.

– Нездоровье ее, – сказал Холден со злостью, – состоит в том, что она обвинила Торли в дурном обращении с Марго и, возможно, доведении ее до самоубийства.

Тут Холден замолчал. Он не мог, просто физически не мог выплеснуть сейчас всю эту грязь. Он сам не знал почему. Но не мог. Его слова просто повисли в воздухе. Ойкнула Дорис, растерянно озирался по сторонам Локк.

– М-да, – только и смог вымолвить последний.

– Это ложь! – заявил Торли.

– Да? – вежливо осведомился Локк.

– Говорю вам, все это ложь! – убежденно повторил Торли. – Как ужасно меня оболгали! Но, – он облизнул губы, – раз уж речь зашла о смерти Марго, если не с Силией, то с кем же вы тогда могли говорить?

– Ни с кем, – спокойно ответил Локк.

– Но никто и не утверждал ничего подобного!

– Конечно. Во всяком случае, я ничего такого не слышал. Но, дорогой мой Марш!

– Да?

– Подумайте сами: ваша жена, абсолютно здоровая женщина, ужинает у меня и вместе с вами возвращается домой. А через двенадцать часов ее уже нет в живых. Я не стану больше ничего говорить. Но если вы полагаете, что все приняли это как должное, что никто здесь даже не задумался, отчего так случилось, то вы просто всю жизнь в небесах витали.

– Понятно, – пробормотал Торли и отвернулся.

Но Дорис не успокоилась.

Когда она вскрикнула, на лице отразились одновременно ярость, презрение, сострадание; ясно было, что она не в себе. Наполнившиеся слезами голубые глаза Дорис с обожанием взирали на ее героя, словно он был святой мученик, окруженный кольцом врагов. Торли несколько насмешливо пожал плечами, потом храбро улыбнулся ей, показывая, что они сражаются вместе.

Так оно, кстати, и было. Маленькая решительная Дорис, воинственно закусив губу, приготовилась к битве, как только увидела, что отец собирается заговорить с ней.

– Дорис!

– Да, папа?

– Пойми меня, девочка. Я вовсе не хочу сказать, что слухи, касающиеся нашего друга Марша, действительно имеют под собой какие-то основания.

– Нет, не хочешь?

Потом, уже совсем на выдохе, ее возмущенные губки прошептали: «Как это мило!»

– Думаю и надеюсь, что за этим действительно ничего нет. Но речь идет о твоем благополучии. Только поэтому я вообще заговорил об этом.

– И поэтому теперь, – неожиданно закричала Дорис, – ты решил воззвать ко мне.

– Я бы не стал формулировать это так, моя дорогая.

– Ах, ты бы не стал! Зато я стану!

Голос ее поднялся почти до визга.

– Как это мило с твоей стороны – сидеть в углу, как какой-нибудь Вольтер или Анатоль Франс, на людях, конечно, – не дома. Но тут ты увидел, что я всерьез собираюсь замуж за Торли – да, и в свои девятнадцать лет я имею на это право, что бы ты там ни говорил, – и ты решил воззвать ко мне.

– Ты упомянула то, о чем я не хотел говорить. Между вами ведь солидная разница в возрасте.

– Да что ты! – воскликнула Дорис, чрезвычайно довольная собой. – Ну, я не думаю, что это так уж существенно.

– Ну как ты можешь знать сейчас?

– А так. – Она пожала плечами. – Как говорят юристы: в результате длительных интимных отношений.

– Дорис! – воскликнул Торли, искренне возмущенный тем, что она осмелилась признаться в этом на людях.

Желая успокоить присутствующих, он принялся делать им какие-то знаки.

Дэнверс Локк сидел белый как стена.

– «Интимных отношений», – как-то удалось выговорить ему.

– Правильно, папочка. Если хочешь, я могу употребить другое слово.

Руки Локка лежали на подлокотниках кресла, по которым он слегка постукивал пальцами.

– И как долго продолжались эти «отношения»? Они… они начались еще до смерти миссис Марш?

– Ой, папочка! Задолго до!

– Таким образом, – с трудом проговорил Локк, – если бы кому-нибудь пришло в голову, что из-за тебя – тебя! – мистер Торли Марш решил ускорить смерть супруги…

– Локк, что вы говорите! – взмолился Торли.

– Давайте будем откровенны! – потребовала Дорис.

Она повернулась к Торли; взгляд ее прямо заструился по направлению к нему.

– Милый, – сказала она, – неужели ты стыдишься нашей любви? Я не стыжусь. Я горжусь ею. Но я хочу, чтобы они поняли тебя. Я хочу, чтобы они увидели, какой ты прекрасный, смелый, благородный.

– Да, Торли, – обратился к нему Холден, впрочем довольно сухо. – Расскажи нам, пожалуйста, какой ты прекрасный, смелый и благородный.

– Да подождите вы! – воскликнула Дорис, немедленно бросаясь на защиту своего зашатавшегося идола. – Если здесь решили покопаться в грязном белье, поговорить о чьем-то дурном поведении, я тоже хочу сказать. Я… При других обстоятельствах я бы не стала об этом говорить.

Дорис сглотнула.

– Вы… вы всегда готовы были уязвить Торли, – продолжала она. – А он, он выше того, чтобы позволить себе нечто подобное. Иначе вы тоже услышали бы кое-что. Да, Торли – мой любовник. Но кто был любовником Марго Марш?

Локк приподнялся в кресле и тут же снова сел. Тогда Холден встал и приблизился к Дорис.

– У Марго был любовник? – спросил он.

– Да! – фыркнула Дорис.

– Кто?

– Не знаю! – Она всплеснула руками. – И Торли не знал.

Вспышки ярости у Дорис никогда не были продолжительными. Она уже начала беспокойно ерзать под холодным и пристальным взглядом отца. Ища поддержки, она снова вцепилась в рукав Торли. Тем не менее она тут же опять устремилась в атаку.

– Та Женщина, – эти два слова Дорис произнесла с нескрываемой ненавистью, – Та Женщина была такая омерзительная ханжа – это правда! – и она никогда прежде себе ничего такого не позволяла – о нет! – поэтому она все скрывала так тщательно. Можно подумать, что это и впрямь какой-то совершенно немыслимый грех. Зато под конец она совсем рассудок потеряла из-за этого человека… не знаю, что это был за человек такой! Но она совсем свихнулась. И это стало даже заметно. И…

– Дорис, – перебил ее отец.

Он все еще говорил, не повышая голоса, однако в тоне его было нечто такое, отчего она снова заерзала.

– Дорис, – продолжал Локк, – при всем твоем опыте в такого рода делах, при глубоком понимании наших жалких проблем, приходила ли в твою глупую башку, – тут он неожиданно стукнул кулаком по подлокотнику кресла, – что миссис Марш, вполне возможно, была отравлена?

– Я…

– Так да или нет, моя девочка?

– Я не знаю, – вспыхнула Дорис. – И мне все равно. Я только хочу сказать, что нечего осуждать Торли, потому что Та Женщина делала то же самое. И он это сделал уже после того, как – в этом и во всем остальном – она превратила его жизнь в сущий ад. И вы не смеете говорить, что Торли был с ней груб и жесток и что он «ускорил ее кончину».

– Конечно, Дорис, – мягко согласился Холден. – Но мы также не станем говорить, что Силия сумасшедшая.

– Силия – прелесть, Дон Вреднилло, – сказала Дорис, поднимая к нему свое раскрасневшееся лицо. – Но она, конечно, ненормальная. Так Торли мне сказал. Ненормальная, ненормальная!

Они молча смотрели друг на друга.

– Джентльмены, – так, после долгого молчания, весьма официально обратился к присутствующим сэр Дэнверс Локк, – не будет преувеличением, если я скажу, что мы с вами влипли в историю.

Он встал с кресла.

Только сейчас Холдену пришло в голову, что они находятся как раз под теми самыми комнатами, где совершилось преступление (если это все-таки преступление). Вот там, наверху, в южном конце, – белая с золотом гостиная, где Марго почувствовала себя плохо. Дальше – Розовая спальня, в которой она умерла.

Не исключено, что о том же самом подумал и Локк, который на секунду поднял глаза к потолку, потом сцепил руки, изо всех сил сдерживая обуревавшие его чувства.

– Итак, – продолжал он, – мы попали в историю и должны каким-то образом из нее вылезать. Каждый, кто соприкоснулся с этим делом, запутался в нем, словно в паутине. Это не какая-то абстрактная проблема. Это проблема очень серьезная и очень личная для каждого из нас. При этом мы не видим паутины, в которой запутались, не понимаем ее, мы только ее чувствуем. Мы даже не знаем точно, в чем состоит проблема. А покуда мы ее не решим, мы будем сходить с ума и не сможем спать по ночам. Но я не могу решить эту проблему. Ясно, что и вы тоже не можете. Так кто же, скажите мне, ради всего святого, кто может ее решить?

В этот момент послышался голос Оуби, заставивший всех присутствующих вздрогнуть. Голос Оуби, которая стояла на лестнице, ведущей в Расписную комнату, возвещал чье-то прибытие. Голос Оуби, которая объявила, что приехал…

– Доктор Гидеон Фелл.