Высокая трава стояла в полях вокруг окруженной рвом кэзуоллской усадьбы, что находится в деревушке Кэзуолл, в графстве Уилтшир, куда они приехали следующим вечером, одиннадцатого июня.

После еще одного дня, проведенного под палящим солнцем, совсем не обязательно было прятаться под одним из немногочисленных буков, растущих в поле прямо перед входом в дом, а также против южной его стены. Но Дон Холден все не уходил и не уходил; он стоял, прислонясь к дереву, мусоля двадцатую уже сигарету и пытаясь собраться с мыслями.

Уходили вдаль поросшие густой травой плодородные земли, напоенные водами подземных источников и пребывающие сейчас в летней дреме. На западе, куда сворачивали деревья, обрамляющие проходившую к югу от дома и доходящую почти до самых дверей грунтовую дорогу, видно было бледное золото небес. Кэзуолл, невысокое коричневато-серое здание, готовился отойти ко сну.

Постройки занимали не слишком много места. Двухэтажная галерея окружала небольшой внутренний дворик с крытыми аркадами. Однако расположенный в западной части и вытянутый в длину главный двор, куда выходили мерцающие окна строений – конюшен, пекарен, пивоварен, давно уже неиспользуемых и заброшенных, – придавал усадьбе вид весьма обширный. А окружал все это ров, воды которого были столь же безмятежны, как и семьсот лет назад.

Семьсот лет.

Ни камень, ни вражеская стрела ни разу не упали в этот ров с тех самых пор, как в XIII веке могущественная леди Д’Эстревилль превратила это тогда уже древнее строение в аббатство. Кто же нападает на Божьи дома? По крытым переходам спешили к молитве монахини. Они же пустили в ров карпов для постных дней. Но пришла Реформация, не щадившая и Господние приюты. И на эти безграничные просторы времени, позванивая тугим кошельком, ступил Уильям Деверо, который заполнил Кэзуолл итальянской мебелью и фламандскими картинами.

И если духи поселились здесь…

При мысли о духах Дон Холден, чье измученное воображение унесло его в далекое и туманное прошлое, вздрогнул, словно его ужалили. Он отошел от дерева, расправил плечи, отбросил недокуренную сигарету.

«Хватит! – приказал он себе. – Довольно ломать голову! Это все равно ни к чему не приведет. Надо поверить».

«Ага! – принялся нашептывать Лукавый. – Поверить! Но чему?»

Действительно, куда бы он ни направлял свои мысли, они – словно на резинке – вновь и вновь возвращались к тому вечеру на детской площадке и к Оуби, которая, стоя перед ним, бормотала: «Да, это правда». И к Силии, которую ему не удалось удержать, когда она, ни слова не говоря, сорвалась с места и кинулась к дому. И снова к Оуби, которая затрусила следом. И к доктору Шептону, который был смертельно обижен и, прежде чем уйти, лишь очень холодно пожелал ему доброй ночи.

И как он сам (словно злодей из пьесы) пытался выманить Силию на улицу, но был деликатно остановлен в дверях дома номер один по Глостер-гейт Торли Маршем, который имел вид обиженный, но тем не менее сразу же заговорил о деле.

– Слушай, Дон, – сказал он вкрадчиво. – Ты действительно думаешь купить Кэзуолл?

– Что? Ах, Кэзуолл! Да, конечно.

– Тогда вот какое дело, – сказал Торли, понижая голос и оглядываясь на дверь холла; при этом свет лампы, горевшей там, упал на его гладкие черные волосы. – Ничего, если ты поедешь поездом, вместе с Оуби и Кук? Конечно, в машине места всем хватит: с нами едет только Дорис Локк. Но лучше тебе пока не видеться с Силией. Уж очень ты ее обидел сегодня.

– Я – обидел?

– Да. Говорю тебе это как друг…

– Ты – как друг? После всего твоего сегодняшнего вранья! «Силии нет дома», «Силия забыла тебя».

– Когда-нибудь, старина, – сказал Торли, пристально глядя на него, – когда-нибудь ты поймешь, что все это говорилось для вашего же блага. Впрочем, – пожал он плечами, – как знаешь. Дело твое.

Его дело.

Сейчас, с наступлением вечера, здесь, под деревом, глядя на тусклые очертания Кэзуолла, отражавшегося в желтовато-коричневых водах рва, он со всей ясностью ощутил стоящую перед ним проблему. Все это, возможно, безумие, не умещающееся в голове, но проблема встала-таки перед ним со всей ясностью.

Либо Торли Марш, которого он когда-то считал своим лучшим другом, в действительности был слащавым лицемером, который женился на Марго Деверо исключительно из-за денег, жестоко обращался с ней и – по какой-то невыясненной еще причине – убил ее или довел до самоубийства. Либо же все это было плодом больного воображения Силии Деверо, которую он любил и будет любить, но которая страдает нервным расстройством, способным перерасти в опасное безумие.

Либо – либо. Третьего не дано.

О господи!

В ярости Холден стукнул кулаком по твердой шершавой коре дерева. Порывшись в кармане, он выудил еще одну сигарету, нервно раскурил ее, выпустил клуб дыма, все еще продолжая размышлять.

Его позиция ясна. Он любит Силию. Но разум его подсказывал, что дело не только в этом. Он мог с полным основанием (совсем не потому, что ему этого хотелось) сказать, что знает Силию, знает, что она абсолютно нормальна, и поэтому он верит всему, что она говорит…

«Ты уверен?» – нашептывал Лукавый.

Ну, почти уверен. Но в этом-то все и дело. Вчера вечером, сегодня рано утром, когда не мог уснуть, он сидел перед окном у себя в гостинице, пытаясь понять, что же в этом деле такого, что привело его (человека обычно вполне уравновешенного) в такую ярость.

А вот что. Никто не желал считаться с фактами.

Вы говорите им: «Это дело…» А они спрашивают: «Какое дело?» Если они с самого начала исходят из того, что Силия сумасшедшая, тогда каждое ее слово воспринимается с подозрением. Она ясно и очень подробно рассказала о ссорах между Торли и Марго, о пузырьке с ядом в аптечке, о том, как Марго среди ночи переоделась в черное бархатное платье, о сожженном дневнике, об исчезновении пузырька с ядом – и все это доктор Шептон просто отмел с улыбкой.

Постарайтесь же как-то понять этот рассказ! Объясняйте его, как вам заблагорассудится, но объясняйте хоть как-нибудь! Скажите, что это бред, солнечный удар, опьянение мандрагорой, но, хоть ради приличия, разберитесь сначала как следует и беспристрастно. Он вспомнил, что его друг Фредерик Барлоу, известный юрист, королевский адвокат, рассказывал ему об одном чрезвычайно проницательном джентльмене, неком докторе Гидеоне Фелле. Вот если бы…

Он поднял глаза и увидел мисс Дорис Локк.

Она стояла не очень далеко от него, в поле, почти по колено в траве – маленькая фигурка, четко выделяющаяся на фоне деревьев у дороги, сворачивающей к западу. Дорис улыбнулась ему лукаво; потом ее улыбка погасла.

Мгновение они смотрели друг на друга оценивающе. Он вспомнил, что Дорис приехала из Лондона на машине вместе с Силией и Торли; видимо, она хорошо осведомлена о том, что произошло накануне.

Потом Дорис поспешила к нему, рассекая высокую траву. На ней было светло-голубое платье, на золоте тщательно уложенных волос играло золото заходящего солнца. Ее круглый детский подбородочек странно контрастировал с округлостью форм, с фигурой вполне зрелой женщины. Она старалась казаться веселой и беззаботной, но за всей этой позой небрежной уверенности он чувствовал какую-то нервозность (с чего бы?).

– Привет, Дон Вреднилло, – сказала она.

Он улыбнулся ей в ответ:

– Привет, миссис Пирси.

Дорис взглянула на него с удивлением; голубые ее глаза на мгновение сузились. Затем они снова стали большими; Дорис рассмеялась.

– Это вы о том вечере, – воскликнула она, – у нас дома, когда мы играли в убийцу? Я действительно изображала миссис Пирси, и, говорят, неплохо.

Она скользнула глазами по своей фигуре и осталась довольна.

– Это было на прошлое Рождество. В ту ночь… – Она замолчала.

– Да, – подтвердил он, не выказывая особого интереса. – В ту ночь умерла Марго Марш.

– Ужасно жаль ее, – равнодушно пробормотала Дорис. – Вы когда приехали?

Холден смотрел на нее и думал.

Вне всякого сомнения, Дорис Локк известно, что Силию Деверо считают нервнобольной. Вполне возможно, то же самое известно и многим другим. Маловероятно, однако, чтобы Дорис (или сэру Дэнверсу, леди Локк, даже Дереку Хёрст-Гору) было известно про обвинения, которые выдвинула Силия. Об этом она говорила только с доктором Шептоном и членами «семьи», то есть с Торли, Оуби и Кук, а эти люди были заинтересованы как раз в том, чтобы разговоров ходило поменьше.

Старое правило его «службы» гласило: работай в перчатках, иначе упустишь улики.

– Когда приехал? – переспросил он. – Шестичасовым поездом. Торли встретил меня на машине.

– Вы… Вы уже виделись сегодня с Силией? – спросила Дорис, глядя в землю.

– Нет.

– Не виделись?

– Нет.

Сигарета догорела и уже жгла ему пальцы. Он бросил ее в траву, и от того места, куда она упала, поднялась вверх струйка дыма.

– Доктор велел Силии отдыхать. Мы с Торли только что отобедали вдвоем.

– Я… я…

Другие мысли и чувства владели Дорис в этот момент, все же на мгновение она испытала что-то вроде жалости: губы ее дрогнули.

– Кстати, как мне вас называть?

– Называйте меня Дон Вреднилло. Это имя не хуже любого другого. К тому же, видит Бог, я его заслужил.

Чувство жалости у Дорис еще усилилось.

– Это из-за Силии? – спросила она.

– И из-за нее тоже. И вообще.

– Конечно. – Дорис понимающе кивнула.

Она сошла с травы и тихо ступила под большое дерево, где стоял Холден. Казалось, что тех нескольких слов, которые они успели произнести, было достаточно для того, чтобы между ними установились полное понимание и доверие.

– Есть и другие люди, которые чувствуют то же самое, Дон Вреднилло, – сказала Дорис.

– Кстати, – поинтересовался Холден, – вы случайно не помните, в тот вечер – что было надето на Марго?

Дорис напряглась:

– А почему вы спрашиваете?

– Дело в том, что Силия, – (и вновь во взгляде Дорис мелькнуло чувство жалости и сочувствия), – Силия сказала, что никогда Марго не была такой красивой, как в тот вечер и в том платье, которое было на ней тогда.

– Вот как! – пробормотала Дорис.

– Поэтому я и вспомнил и решил вас спросить. Только, – он безнадежно махнул рукой, – прошло ведь уже полгода. Вы, конечно, не помните. Чего, собственно, вам помнить об этом?

– Нет, отчего же, помню, – сказала Дорис очень холодно. – На миссис Марш было что-то такое серебристое. Оно ей совсем не шло. Я вовсе не хочу сказать, что она была вообще не привлекательна. Очень даже привлекательна – для своего возраста. Просто это платье ей действительно не шло.

– Серебристое платье? Вы абсолютно уверены? Разве не черное бархатное?

– Уверена. Абсолютно. Хотя…

Голубые глаза Дорис на мгновение затуманились. Она явно что-то вспомнила, и Холден тут же ухватился за это.

– Смерть Марго была, видимо, ужасным ударом для Торли, – сказал он. – И для вашей семьи, конечно, тоже – вы ведь так дружили. Когда это произошло, он, я полагаю, позвонил вашим родителям?

– О да! – Взгляд ее блуждал где-то далеко. – Прямо с утра!

– И вы, наверное, все поехали в Кэзуолл.

– Да, тотчас же. Родители… – Ее хорошенькое личико помрачнело. – Родители не хотели, чтобы я ехала. Знаете, Дон Вреднилло, как забавно, – она засмеялась коротким смешком, – я ведь как раз об этом подумала! Пока они говорили с… с Торли…

– Да, Дорис?

– Я взбежала наверх и заглянула в комнату Той Женщины. Просто заглянула, понимаете. И там на кресле у кровати лежало черное бархатное платье. И серые чулки. Нейлоновые. Видите, я даже это запомнила. Нейлоновые!

Бах! Прямо в яблочко!

Холден, стараясь дышать ровно и спокойно, глянул на желтовато-коричневый фасад Кэзуолла. Было видно и слышно, как с конюшенного двора, из всех строений которого уже давно использовался один только гараж, поднялся голубь и, хлопая крыльями, полетел через поле. Что-то упало в ров, побежала по воде рябь.

Вот вам – рассказ Силии, «неуравновешенной» Силии, черт бы вас всех побрал! Его подтвердила эта девочка, которая понятия не имела, что она что-то там подтверждает. Она-то (по своим собственным причинам) и есть тот самый единственный свидетель, который помнит о Марго абсолютно все!

– Торли… – начал он.

– Что – Торли? – быстро переспросила Дорис.

Он улыбнулся:

– Вы очень любите его, да?

– Д-да. Люблю.

Она проговорила это небрежно и одновременно через силу, как и положено девятнадцатилетней девочке, у которой при этом кровь приливает к лицу, выдавая с трудом скрываемое обожание. Такая реакция обеспокоила и даже испугала Холдена.

– Вы… вы говорите, – спросила Дорис, – что Торли сейчас там? Что вы с ним пообедали?

– Да, и, скажу вам, весьма плотно.

– Конечно. Как же иначе! – Дорис не стала больше сдерживать себя. – Уж он знает, как надо жить, вы только не сомневайтесь. Он мне говорил, что весь черный рынок у него вот здесь. – Она сжала кулачок. – И уж если он чего-нибудь захочет, то обязательно получит, и ничто его не остановит. Он, по-моему, на что угодно решится. Даже по бревну пройти.

– По бревну?

– Да нет, это я так. Просто в тот день, про который вы говорили, ну, перед этой игрой в убийцу… Вы видели ручей у нашего дома? В нем еще водится форель.

– Да, что-то припоминаю.

– Так вот, мы с Торли и Ронни ловили большую голубую форель, она там плещется в омуте, под сикаморой.

Теперь перед ним была девочка, а не уверенная в себе и в то же время лукавая и беспечная молодая леди.

– Эту голубую форель никогда не поймать – она такая верткая; но зато очень весело. Через этот омут переброшено тонкое бревнышко. Ронни сдуру попытался по нему пройти, но только в воду плюхнулся. Тогда Торли говорит: «Ладно!» И пошел по бревну. Прошел туда, потом повернулся, пошел обратно. С закрытыми глазами. Понимаете: с закрытыми глазами!

Холден лишь кивнул угрюмо.

– Я хочу сказать, – продолжала Дорис, наконец беря себя в руки, – что вот таким я представляю себе настоящего мужчину.

Она оглядела Холдена.

– А знаете, Дон Вреднилло, – сказала она вдруг, – а ведь вы, вообще-то… – Дорис замялась, подыскивая слово. – Вообще-то, вы симпатичный.

– Правда? Ну спасибо, Дорис.

– Я этого раньше никогда не замечала.

– Подросли, значит.

– Еще бы, конечно.

Хотя она по-прежнему старательно приподнимала плечико, выказывая тем самым полное равнодушие, она все же подошла поближе и стояла теперь рядом с Холденом. Голубые ее глаза вдруг вспыхнули гневом.

– Вы сказали, что переживаете из-за Силии.

– Да, и вы мне очень помогли.

– Я?

– Именно вы.

– Ну ладно. – Дорис решила проигнорировать эти его слова. – Я говорила вам, что не вы один переживаете. К примеру, мои родители взбесились совершенно по-дурацки только из-за того, что я решила одна съездить на несколько дней в Лондон!

Дорис рассмеялась. Что-то очень взрослое появилось в ее лице и во всем ее облике.

– Кое-чему я сама могла бы поучить мою матушку, – сказала она.

– Понятно. Только…

– Только… – Дорис жестом остановила его. – Только то, что они так завелись из-за этих нескольких дней, было последней каплей. Правда. И как раз сегодня. Нет, пора с этим кончать!

– С чем?

– Увидите. – Дорис многозначительно кивнула головой. – Есть кое-что кое про кого, может, даже про того, кого уже нет. Пора об этом поговорить. И поговорим. Прямо сегодня.

– О чем вы?

– Увидите, – пообещала Дорис. – Ну, я пошла. До свидания, Дон Вреднилло. Вы – душка.

– Эй! Дорис! Подождите!

Но она уже неслась сквозь высокую траву к дому, и ее короткая юбка крутилась и обвивалась вокруг колен.

Что-то должно произойти; готовится взрыв. Несмотря на свой беззаботный вид, Дорис возбуждена до крайности. Холден перевел взгляд. Там, слева, на западе, довольно далеко отсюда, скрытая сейчас деревьями, растущими вдоль дороги, – кэзуоллская церковь («Церковь множества воспоминаний») и погост, взбирающийся на холм; а на расстоянии мили – или чуть больше мили – за тем холмом, по дороге в Чиппенэм, стоит большой современный дом, который называется Уайдстеарз.

Вот здесь, на этом месте Дорис Локк топнула ногой, взорвавшись. «Мои родители взбесились совершенно по-дурацки только из-за того, что я решила одна съездить на несколько дней в Лондон!» И ее глаза, когда она смеялась, и это «Кое-чему я сама могла бы поучить мою матушку»…

Что-то должно произойти!

Мягкие сумерки опустились в чистый и теплый воздух. В узких окнах Кэзуолла уже не отражался солнечный свет. Белел над темной водой каменный мостик через ров; его построили в восемнадцатом веке, когда переделывали южный фасад дома.

Чуть дальше, в том месте, где прыгают воробьи, – еще один мостик, поменьше; он ведет к конюшенному двору.

Холден медленно двинулся по направлению к дому. На башенке конюшенного двора стрелки с выцветшей позолотой на часах, глядящих на восток (их можно было разглядеть только вблизи), показывали без двадцати девять.

«Есть кое-что кое про кого… Пора об этом поговорить».

Да ну ее к черту! Стоит ли так волноваться из-за какой-то Дорис? В конце концов, разве не подтвердила она, что Силия говорит правду?

Шаги Холдена заскрипели по белому гравию подъездной аллеи. За мостом через ров (тридцать футов подернутой легкой рябью воды) два пролета каменной лестницы вели к сводчатым парадным дверям. Лестницы были необходимы здесь, так как жилые помещения Кэзуолла находились над комнатами и галереями, частично уходящими под землю. В этих выцветших и, собственно, давно уже музейных помещениях командовала когда-то своими монахинями первая аббатиса.

Когда Холден пересек мост и поднялся по лестнице, навстречу ему дохнуло стариной, и атмосфера эта окружила и затянула его. Когда же он, воспользовавшись сложнейшей системой замков и засовов, запер за собой дверь (ее всегда запирали с заходом солнца), она захлестнула его, словно вода. Кэзуолл был стар, но он жил. Он дышал, он шевелился во сне и сам навевал сны.

Сны. Они снятся Силии…

Большой зал дома, облицованный белым резным камнем, был подновлен, равно как мебель и обстановка, что должно было как-то согреть зал и сделать его более уютным. Однако новые ковры выглядели какими-то заплатками, темно-красный диван просто потерялся здесь, а бронзовый канделябр казался игрушечным. Здесь, вспомнил Холден, была свадьба Торли и Марго. А также других девиц Деверо, выходивших замуж еще под плач струнных инструментов, задолго до воцарения королевы Елизаветы.

А сейчас здесь – никого. Ничто даже не шелохнется.

Он повернул направо, и эхо его шагов проследовало через весь Большой зал и перешло в гулкую Расписную комнату, обшитую зелеными панелями, отсутствовавшими лишь в тех местах, где были росписи, краски которых почти растворились в угасающем вечернем свете.

И здесь никого. Но в другом конце комнаты, в северо-восточном углу ее, есть дверь, и за ней начинается короткая лестница, покрытая ковром, и она ведет в Длинную галерею.

«Силия ведь не рассказывала вам, – услышал он голос доктора Шептона, причем так явственно, будто сутулая фигура доктора и правда была здесь, рядом с ним. – Она не рассказывала вам о той ночи, сразу после смерти ее сестры, о том, как она пришла в Длинную галерею, как видела духов, которые по ней разгуливали?»

Силия – не сумасшедшая. Не сумасшедшая! Она здесь сейчас, здесь, среди этих чар и снов древнего Кэзуолла. «Отдыхает», – сказали ему. Если она действительно видела что-то (не важно что; что-то, скажем, неожиданно вышедшее из стены), это не было галлюцинацией. Ну хорошо, допустим он, Дон Холден, пойдет сейчас туда, прокрадется по покрытым ковром ступенькам в Длинную галерею; и допустим, он там увидит…

Неслышными шагами он уже шел туда.

Галерея, длинная и оттого кажущаяся узкой, шла с юга на север. От одного конца ее до другого по деревянному полу была проложена узкая ковровая дорожка; она доходила до арки, где начинался еще один короткий пролет, ведущий в Голубую гостиную. Свет шел в Длинную галерею от восточной стены через три очень больших и высоких эркерных окна с ромбовидными переплетами и глубокими проемами.

Современные, обтянутые материей стулья и курительные столики, стоящие главным образом в эркерах, должны были придать галерее вид гостиной. Здесь стояли также и книжные шкафы. Но главное, самое важное и самое заметное в этой галерее – это портреты, которые висели в один ряд вдоль западной стены. Свет был еще достаточно ярким, хотя и начинал угасать. Ничто, казалось, не двигалось; все как будто замерло.

Но кое-что услышал-таки Холден и буквально застыл на месте. А услышал он голос, настоящий человеческий голос, проникнутый таким бесконечным отчаянием, от которого все нервы Холдена собрались в один комок. Человек думал, что он один в галерее; и говорил он, в сущности, негромко, но акустика помещения усиливала его голос.

– Господи, ну помоги же мне! – произносил голос, словно молитву. – Помоги мне, Господи! Господи, помоги!

Все это выглядело слегка наивно, но очень искренне. Тощий долговязый молодой человек в спортивного покроя костюме сидел, наклонясь вперед и закрыв лицо руками, в кресле рядом со средним эркером.