– Все стало на свои места, – повторил Холден. Он пытался оставаться серьезным. На мгновение он забыл, что они сидят на краю детской песочницы, в темном уголке Риджентс-парка, и что время уже близится к полуночи. Однако вместо этого он, следуя желанию Силии, представил себя в Уайдстеарзе, в нетопленом холле, среди масок с перекошенными лицами.

Силия обладала взглядом и воображением, какие обычно свойственны мечтателям, поэтам. Она всегда очень остро чувствовала и живо реагировала на все внешнее, все поверхностное: форму, цвет, фактуру ткани, интонацию голоса, которую она могла воспроизвести чрезвычайно живо. Что же касается предметов более скрытых, например каких-то человеческих побуждений, таящихся за взглядом или жестом, то об этом она знала мало, а догадывалась еще меньше.

Она была на редкость недогадлива. Ей не могло бы прийти в голову…

Ей не могло бы прийти в голову, думал Холден, что у Торли Марша может быть роман с Дорис Локк.

У него эта мысль возникала прежде, но как-то мельком. Тем не менее она возвращалась к нему время от времени. А когда он вспоминал, как Торли и Дорис отпрянули друг от друга там, в темной комнате, увидев в окне его, когда он думал о нераспечатанной телеграмме, а также о нервозном поведении Торли, подозрения его перерастали в уверенность.

Роман их мог начаться и после смерти Марго. В конце концов, Торли вдовеет уже более полугода. И если он подумывает о новом браке… Ну что ж… Ему, конечно, уже тридцать девять, а то и сорок, а Дорис всего девятнадцать; но такое ли это непреодолимое препятствие? Ну а если говорить о финансовой стороне, то это далеко не самый неподходящий брак. Оставался только один вопрос, но очень страшный, от которого мурашки бежали по коже: а что, если их роман начался еще при жизни Марго?

Решился бы Торли – независимо от того, насколько ужасно обращался он с женой прежде, – решился ли бы он зайти настолько далеко, чтобы?..

Голос Силии, торопливый и чуть приглушенный, вернул Холдена к действительности. Она что-то быстро говорила доктору Шептону, а тот отвечал ей в своей обычной спокойной и благожелательной манере.

– Конечно, моя дорогая, – говорил доктор. – Конечно. Но вы же понимаете, что маски убийц и вся эта игра могли произвести на вас чрезвычайно глубокое впечатление. Слишком глубокое, моя дорогая.

– Естественно, – согласилась Силия (голос ее прозвучал сдавленно). – Из-за этого я чувствую себя виновной в смерти Марго.

– Глупости! – почти разом воскликнули два голоса (доктор Шептон на какую-то долю секунды опередил Холдена).

Но Силия не желала слушать никаких возражений.

– Я знала, что в аптечке пузырек с ядом, – настаивала она с какой-то светлой и непоколебимой убежденностью. – Я знала это, и я видела, в каком состоянии Марго: вся горящая, как будто приняла какое-то важное решение. Не нужно было особого ума, чтобы понять, что это было за решение.

И, несмотря на это, что́ я сделала, когда мы вернулись в Кэзуолл? Пошла к Марго, поговорила с ней, вылила этот проклятый яд в раковину? Что? Я так распереживалась из-за этой игры (что, как вы понимаете, было полным идиотизмом), что вообще ничего не сделала.

А ведь у меня было так много времени. Мы вернулись не поздно, в самом начале двенадцатого. Но нет! Мне, видите ли, нужно было поскорее бежать к себе в комнату, чтобы побыть одной! Правда, несмотря на возбуждение, я была измотана, как будто в теннис играла с самого утра. Голова кружилась. У меня едва хватило сил раздеться. Может быть, это от хереса.

И мне приснился сон. Мне снилось, что я стою на каком-то помосте, на площади, а вокруг толпа. И все кричат и глумятся надо мной и выкликают мое имя, прямо распевают его на мотив «Эгей, Сюзанна». Это было так ужасно, так отвратительно. Люди ходили вокруг помоста; лиц я не видела: у меня на голове был надет мешок. И тут я обнаружила, что на шее у меня – намыленная веревка.

Это все, что я запомнила. Потом… Потом кто-то потряс меня за плечо. Это был Торли. Комната была освещена каким-то оранжевым светом – солнце только вставало; и было очень холодно. Торли стоял у моей постели, в халате; он бы небрит, и волосы растрепаны. Он сказал только:

– Вставай, Силия! Твоя сестра умерла.

Дойдя до самого драматического места своего рассказа, Силия вдруг совершенно переменилась. В голосе ее больше не слышалось дрожи, выдающей волнение. Он звучал ясно, твердо и уверенно (такой твердости и уверенности Холден и заподозрить не мог у Силии). Она сидела очень прямо, слегка наклонив голову на прекрасной шее, опершись ладонями в землю, соединив колени и вонзив в песок носки красных туфелек. Такой он ее никогда прежде не видел; такой он запомнил Силию навсегда.

А она продолжала совершенно металлическим голосом, как будто отмеривая каждый слог:

– Торли не сказал: «Марго умерла». Нет, он сказал: «Твоя сестра», словно стряпчий или гробовщик. Я только успела поднять глаза и взглянуть на него. Он начал бормотать что-то вроде: «Вечером, когда она собиралась спать, у нее случился приступ; я вызвал доктора Шептона; мы уложили ее в постель и сделали, что смогли; но некоторое время назад она умерла». И он рассказал, как обнаружил Марго в ее гостиной, сидящей в шезлонге. Потом сказал: «Доктор Шептон сейчас там, внизу. Пишет свидетельство о смерти».

Вот и все. Я ничего ему не сказала. Только поднялась, подошла к спальне Марго, открыла дверь. Занавески на окнах не были опущены, и комнату наполнял оранжевый свет. Марго лежала на постели, в смятой ночной рубашке, очень спокойная. В январе ей должно было исполниться тридцать шесть; она всегда так тянулась к молодежи. Я не прикоснулась к ней. На лице у нее было такое мертвое выражение, совсем как у Мамы-два. Некоторое время я смотрела на нее, потом кинулась в ванную. Руки мои были абсолютно тверды, когда я перебирала пузырьки в аптечке. Бутылочки с ядом, той, которую я видела там накануне, не было.

На мгновение она замолчала.

– Я вернулась в спальню и взглянула на сестру. Весь дом казался тихим и мертвым, совсем как она. Потом как-то вдруг – знаете, когда сначала почувствуешь, а потом уже заметишь, – я обратила внимание еще кое на что. На ее одежду. Она была разбросана по всей комнате и так и лежала там, где ее накануне оставили Торли с доктором Шептоном.

Помнишь, я тебе говорила и просила запомнить, что вечером на Марго было платье из серебряной парчи. Но платье, которое лежало на стуле, было черное. Черное бархатное платье, с глубоким вырезом и бриллиантовой застежкой на левом плече. Я никогда его на ней не видела.

На полу, у самой кровати лежали серые чулки и черные туфли с хрустальными пряжками, а также шлепанцы и пояс для чулок. Я думаю, именно в тот момент я все и поняла.

Марго была натурой романтической и сентиментальной. И черное платье было связано с каким-то событием, когда она его надевала, или с каким-то периодом времени, когда она его носила. Поэтому, вернувшись от Локков, она пришла в комнату и – уже глубокой ночью – переоделась, как будто к парадному обеду. (Я, если бы собиралась покончить с собой, наверное, сделала бы то же самое, хотя, сразу признаюсь, смелости на это у меня никогда не хватило бы.) Марго приняла яд. А бутылочку выкинула из окна ванной. Потом прошла в свою гостиную, легла в шезлонг и стала ждать смерти.

Она не раз говорила, что смогла бы покончить с собой. И вот смогла.

Я повернулась и кинулась в гостиную. Там все еще горело электричество – она оставила лампы включенными, – и я увидела кучку пепла в камине, на решетке. У меня появился еще один шанс убедиться, что я права.

Марго всегда вела дневник. Каждый раз она исписывала прямо десятки страниц. У меня самой на это никогда терпения не хватало. А ее дневник, толстая тетрадь с застежками, всегда лежал у нее в гостиной на письменном столе «чиппендейл» в китайском стиле. Я нашла тетрадь, расстегнула застежки, но страницы за целый год были вырваны. А в камине…

Я помню, что обратила тогда внимание – хотя и не придала этому значения, – что среди разных каминных принадлежностей лежали теперь две кочерги, причем одна из них, с медной ручкой, была из спальни Марго. А от дневника ничего не осталось; он сгорел – страница за страницей, и пепел от него, тщательно перемешанный, лежал поверх старых угольев.

Она и тут заботилась о приличиях. Она не хотела, чтобы люди знали. Я оглядела комнату: белый атлас, позолота, темно-красный ковер, малиновые портьеры. Потом я увидела тот шезлонг; он так там и стоял. Понимаете, это в нем Торли пытался ее задушить.

И тут я как будто с ума сошла. Бросилась вон из гостиной, через старую Розовую спальню, где лежала мертвая Марго, и – снова в ванную. Я знала, что должна, просто обязана удостовериться, что бутылочки в аптечке нет. Снова перебрала все пузырьки. В этот раз руки у меня не дрожали. Одну за другой – на пол; трах! бах! – все летит в раковину. Шум стоит на весь дом.

Тут я поднимаю голову. Смотрю: Торли. Стоит в дверях своей ванной и смотрит на меня.

В ванной почти под самым потолком есть двустворчатое окно с разноцветными стеклами; створки у него никогда не совпадали и задвижка вечно не закрывалась. И я помню это ощущение ледяного сквозняка прямо мне в затылок.

Торли спросил очень громко: «Что ты, черт возьми, здесь устроила?»

Тогда я сказала: «Ты это сделал». Он посмотрел на меня и шагнул из своей двери, и тогда я сказала: «Ты убил ее своим обращением. Это все равно как если бы ты ей сам дал яд. И за это я отплачу тебе, Торли Марш».

Неожиданно его левая рука дернулась назад, и он саданул ею по ремню для правки бритвы, который висел на стене рядом с раковиной.

И я ему сказала: «Ну давай! Отхлещи меня этим ремнем, как Марго. Только учти: я не стану этого сносить покорно, как она сносила».

Какое-то время он ничего не говорил, только тяжело дышал. Потом – меня до сих пор тошнит, как вспомню, – он улыбнулся. На лице его небритом – улыбка, такая добрая, мягкая, страдальческая. Посмотришь на него: святее не бывает, хоть сейчас к ангелам.

Он сказал: «Силия, ты в горе. Иди оденься». И ушел в свою спальню и закрыл дверь.

Силия снова замолчала. Всё, включая ее разговор с Торли, было рассказано тем же холодным, бесстрастным тоном. Когда она заканчивала, голос ее звучал почти безразлично.

– Марго похоронили в новом фамильном склепе на кэзуоллском кладбище. Помнишь, Дон, Мама-два всегда так хотела, чтобы ее похоронили в новом склепе, потому что старый так набит?

– Да, я помню.

– Ее желание так и не сбылось, – продолжала Силия. – Новый склеп построили уже после ее смерти. А за пару дней до похорон Марго туда перенесли несколько гробов из самых, самых старых захоронений Деверо, из того склепа, и перезахоронили. Торли сказал – ты только послушай! – что это придаст новому склепу больше святости и торжественности; по-моему, он еще добавил «шика». И после смерти Марго – не с Мамой-два и не с родителями. Нет! Она там с…

Голос Силии дрогнул-таки наконец; теперь в нем слышались ярость и боль. Девушка вскочила на ноги, перешагнула через бортик песочницы и стояла перед Холденом, дыша тяжело и прерывисто.

– Доктор Шептон, – произнесла она умоляюще, – вы пытались спасти Марго. Скажите же что-нибудь!

– Да, доктор, – угрюмо произнес Холден. – Я тоже хотел просить вас об этом.

Кряхтя и покачиваясь, доктор поднялся на ноги. Холден последовал его примеру. Привычным жестом доктор поправил пенсне. Благодушие было написано на его широком лице под венчиком пушистых волос, обрамляющих блестящую лысину.

– Итак, дорогая моя, – ласковым голосом произнес он, обращаясь к Силии.

– Итак – что?..

– Вам ведь гораздо лучше сейчас? – осведомился доктор.

Силия удивленно взглянула на него:

– Да. К-конечно. Гораздо лучше. Только…

– Вот видите! – Доктор покивал головой. – Римско-католическая церковь поступает чрезвычайно мудро, придавая такое значение исповеди. Мы же, – широкое лицо доктора пошло складками, изображая раскаяние, – мы же только разукрасили ее всякими ненужными аксессуарами и добавили какое-то наукообразное название. Так вот, Силия, на правах старого друга вашей семьи я хочу просить вас об одном одолжении. Могу я?

– Да. Естественно! Все, что в моих силах.

– Прекрасно, – произнес доктор Шептон и на секунду задумался. – Как я понимаю, завтра вы едете на несколько дней в Кэзуолл. Мистер Марш, если не ошибаюсь, хочет провести ревизию недвижимости, которую он намеревается продать.

Холден увидел, как Силия вздрогнула, хотя слова эти не содержали ничего нового для нее. Но внимание доктора Шептона было занято совсем другим.

– Значит, так, – произнес доктор и покрутил рукой в воздухе, как бы призывая набраться терпения. – Вот и чудесно! Несколько дней в деревне, на свежем воздухе. Небольшие каникулы. Я и сам терпеть не могу Лондон. А когда вы в него вернетесь, вот тогда-то я вас и попрошу об услуге.

Голос Силии зазвучал несколько резче:

– О какой услуге?

Доктор Шептон долго копался в левом кармане жилета, затем в правом и только потом извлек визитную карточку. Внимательно рассмотрев ее и издав вздох, довольный и какой-то аппетитный, доктор подал карточку Силии.

– Когда вы вернетесь в Лондон, моя дорогая, я хочу, чтобы вы навестили человека, адрес которого указан на этой визитной карточке. Имейте в виду: он – врач, специалист высочайшей квалификации, чудесный человек и превосходный психолог. Я хочу, чтобы вы рассказали ему…

В этот момент Дон Холден ощутил прямо физическую боль, словно бы его ударили по лицу. На Силию слова доктора произвели, видимо, еще более убийственное впечатление.

– Это психиатр, – сказала Силия. – Вы приехали в Лондон, чтобы посоветоваться с психиатром. По поводу меня. Вы… вы так и не верите тому, что я говорю!

– Ну же, ну! – начал успокаивать ее доктор Шептон, кусая губы. – Как заметил некогда один весьма известный человек: «Что есть истина?» Дело в том, что…

– Доктор, – сказал Холден, с трудом сдерживая ярость и стараясь, чтобы голос его не дрожал. – Будьте любезны, ответьте мне прямо на один вопрос. Нам только что был изложен – последовательно и весьма убедительно – ряд фактов. Скажите, вы верите тому, что сказала Силия, или нет?

Доктор Шептон задумался.

– Позвольте мне, – попросил он, – в свою очередь задать вопрос Силии. Можно?

Он сейчас обращался к Силии, стараясь говорить убедительно:

– Предположим (просто предположим, не более того!), что миссис Марш действительно покончила с собой. Предположим также, что ее вынудило к этому жестокое обращение с ней ее мужа.

– Ну так что же? – спросила Силия, и глаза ее под длинными ресницами заблестели.

– Чего вы добьетесь? Чего надеетесь добиться, вызвав скандал и (упаси нас Боже от этого!), может быть, требуя эксгумации, вскрытия? Закон не может предпринять никаких действий против мистера Марша. Поймите, дорогая моя. Юридически вы бессильны против него.

– Я знаю, – ответила Силия очень спокойно. – Но я могу уничтожить его. Пробить наконец его толстую шкуру. Я могу уничтожить его! И я его уничтожу.

Доктор Шептон был несколько поражен этими словами.

– Ну-у, что вы, девочка! Успокойтесь!

– Вам что-нибудь не нравится?

– Дорогая моя девочка! Неужели вы не понимаете, что вами движет исключительно чувство мести. За все годы, что я вас знаю, вы ни разу не показали себя мстительной. Не начинать же сейчас, не правда ли?

– Речь идет вовсе не о мести, – вмешался Холден. – Но лишь о восстановлении справедливости.

– Конечно, конечно. Значит, сэр, вы верите, что миссис Марш покончила с собой?

– Нет, – ответил Холден.

– Вы не верите?

– Нет. Я полагаю, что здесь имело место преднамеренное убийство.

Шляпа выпала из жилистой руки доктора Шептона и, виляя, покатилась по песку. Было ясно, что само слово «убийство» никогда прежде не приходило ему в голову. Кряхтя, он наклонился за шляпой, потом снова выпрямился.

– Значит, вы считаете, что это убийство, сэр? – прошамкал он. – Надо же! Надо же!

Сухой тон, ирония, слышащаяся в голосе доктора Шептона, мгновенно привели Холдена в ярость, но и одновременно поколебали его уверенность.

– Послушайте, доктор. Извините меня, профана, но я не понимаю, как может абсолютно здоровый человек без всякого постороннего вмешательства умереть от кровоизлияния в мозг.

– Знаете, что я придумал? – сказал доктор Шептон, улыбнувшись ему доверительной улыбкой и взмахнув перед ним своей «панамой». – Вообще-то, я собирался завтра первым же поездом уехать в Уилтшир. Но я сделаю иначе. Я тут остановился в одной маленькой гостинице на… Как это? Ах да! Уэлбек-стрит. Точно, Уэлбек-стрит! Почему бы вам не зайти ко мне утром? Скажем, часов в десять?

– Нет! – закричала Силия, умоляюще глядя на Холдена; в этот взгляд, этот призыв, она вложила всю себя, все свои силы. – Не ходи к нему, Дон! Он… Он хочет говорить с тобой один на один. Он будет говорить обо мне, а меня там не будет, и я не смогу себя защитить!

– Успокойся, Силия.

– Ты ведь не пойдешь к нему? Скажи, не пойдешь?

– Доктор, – сказал Холден. – Я признателен вам за ваше любезное предложение. Но, боюсь, я не смогу его принять. И все же я прошу вас сказать – здесь, сейчас: что вы думаете по поводу смерти Марго Марш?

– Сказать бы я мог, сэр, – отозвался доктор Шептон, глядя прямо на Силию. – Но я бы советовал вам не требовать этого от меня.

– Прекрасно. Тогда мы, по крайней мере, знаем, на каком мы свете. Силия… Она, кстати, уже известила полицию…

Дрожь пробежала по сутулым плечам доктора Шептона.

– Известила полицию?

– Да, позавчера, – сказала Силия.

– Так или иначе… – продолжал Холден, отчаянно пытаясь сохранить миролюбивый тон, поскольку напряженность в этой их беседе достигла, как можно было заметить, опасной точки, – так или иначе, завтра с утра я намерен отправиться в Скотленд-Ярд. Кроме того, у меня есть друг в Военном министерстве, некто Фрэнк Уоррендер, он, возможно, тоже нажмет на кого нужно.

– Молодой человек, – проскрипел доктор Шептон, и церемонность обращения не смогла скрыть того, что произнес эти слова усталый старик. – Молодой человек, вы не понимаете, что делаете. Вы влюблены, это препятствует объективности суждений. А здесь имела место трагедия. Настоящая трагедия.

– Я хорошо понимаю это, доктор. Я ведь сам очень любил Марго.

– Вы непременно хотите, чтобы в присутствии этой юной леди я сказал вам нечто, касающееся ее? Нечто такое, что может причинить ей боль? Что еще сильнее выбьет ее из колеи?

Холден растерялся.

– Если вы так ставите вопрос, то…

– Я непременно этого хочу, – твердо сказала Силия, перебивая его.

В этот момент где-то неподалеку послышался голос, зовущий кого-то. Деревья и кустарники мешали разобрать слова.

Голос звучал совсем близко, так что можно было различить и звук тяжелых шагов на гравии дорожки, ведущей к детской площадке. Шаги были осторожные, неуверенные; время от времени они затихали, как будто кто-то останавливался, осматривался и двигался дальше. Снова послышался робкий голос, выкликающий:

– Мисс Силия! Мисс Силия! Мисс Силия!

Это был голос Оуби. Холден узнал бы его где угодно. Оуби, фамилия которой, по слухам, была вроде бы О’Брайен, хотя речь ее давно утратила какие бы то ни было следы ирландского выговора. Имени ее тоже никто не помнил, и каждый ребенок в семье Деверо, как только он обретал способность говорить, звал ее не иначе как Оуби. Она страдала одышкой, носила прическу времен Первой мировой войны и больше всех на свете любила Силию и Марго.

– Да, – после очередного возгласа подтвердила Силия. – Это Оуби. К сожалению, Торли довел ее до того, что стоит мне выйти на прогулку, как она начинает нервничать. Молчи!

И, видя, что Холден собирается возразить, она повторила:

– Молчи, говорю тебе! Она может не догадаться, что мы здесь. Доктор Шептон!

– Да, моя дорогая?

– Вы ведь собирались что-то сказать Дону?

– Ну что ж. Если это может помешать ему обратиться в Скотленд-Ярд или к другим властям предержащим, – отозвался доктор Шептон, вытирая рукавом лоб, – то пожалуй. Силия ведь рассказывала вам, молодой человек, о грубом обращении мистера Марша с его женой? О том, что тянулось это долго? Что однажды она видела, как мистер Марш пытался задушить жену?

– Рассказывала! – отрезал Холден. – Что дальше?

– А только то, – сказал доктор Шептон, – что во всей этой истории нет ни слова правды.

– Мисс Силия! Мисс Силия! Мисс Силия! – все громче звучал голос Оуби, разрывающий тишину ночи, подобно тому как разрывали уши Холдена слова доктора Шептона.

Доктор протянул к Холдену руку, ладонью вверх.

– Мистер Марш, – объявил он, – никогда не делал ничего подобного. Напротив. У меня есть все основания утверждать, что его поведение на протяжении всей этой удручающей истории точно соответствовало тому, – тут старческий голос слегка дрогнул, – что в мое время называли поведением джентльмена. По отношению к жене он всегда был сама доброта.

– Мисс Силия! Мисс Силия! Мисс Силия!

– Далее, молодой человек, речь шла о попытке, якобы предпринятой миссис Марш, лишить себя жизни, прибегнув к отравлению стрихнином. Так вот, и этого тоже не было. Не было стрихнина, не было попытки отравления. Говорю вам это совершенно прямо.

– Мисс Силия! Мисс Силия! Мисс Силия!

– Ради бога! – воскликнул Холден, резко поворачиваясь на голос Оуби. – Ради бога, пусть кто-нибудь заткнет эту женщину!

Он набрал воздуха и заорал:

– Она здесь, Оуби! На детской площадке!

Он снова повернулся к доктору Шептону, шагнул вперед и едва не грохнулся прямо в песочницу.

– Что касается вышеупомянутого события, – продолжал доктор, – то причиной недомогания миссис Марш явилось тогда самое обычное заболевание. Я лечил ее, и, согласитесь, кому же это знать, как не мне? Отравление же стрихнином – это совершеннейшее заблуждение Силии.

Если бы дело ограничилось только этим… – добавил доктор.

Он вновь принялся играть цепочкой от часов; голос его зазвучал еще более обеспокоенно:

– Если бы дело ограничилось только этим, я не стал бы придавать подобным фантазиям такого большого значения. Действительно, пару раз имело место некоторое… э-э… вполне естественное непонимание между…

– Ага! – воскликнул Холден. – Непонимание! Мы уже начинаем вилять! Мы уже готовы признать, что было-таки что-то, что можно было «не понимать»!

– Сэр, вы дадите мне закончить?

– Прошу вас.

– Заблуждение Силии относительно того, что миссис Марш умерла якобы от какого-то неизвестного яда, содержащегося в бутылке, которой, уверяю вас, никогда в действительности не существовало, так вот, это заблуждение произросло из других ее фантазий. Было спровоцировано ими. А это уже опасно.

– Для кого опасно? Для Торли Марша?

– Нет. Для нее самой. К сожалению, вы не знаете самого худшего. Силия ведь не рассказывала вам о той ночи сразу после смерти ее сестры, о том, как она пришла в Длинную галерею, как видела духов, которые по ней разгуливали?

И вновь пустоту ночи заполнило молчание, от которого начинали болеть уши.

– Конечно, – сказал доктор Шептон, – причиной всего могли быть эти кошмарные маски, там, у Локков; они могли произвести на нее слишком сильное впечатление. Но… Она ведь вам рассказывала?

– Нет, – ответил Холден, – не рассказывала.

Силия вздрогнула и отвернулась.

– Милая моя девочка, – огорченно произнес доктор Шептон. – Поверьте, никто вас ни в чем не винит. Не надо так даже думать. Сами вы себе не поможете. Потому-то мы и решили показать вас специалисту. А я, – тут его широкое лицо снова пошло морщинами, – я всего лишь старый сельский врач. Я абсолютно уверен, что, когда этот джентльмен несколько успокоится, он полностью со мной согласится. Что вы хотели сказать Оуби?

– Да, – сказал Холден, щелкнув пальцами. – Да, Оуби! Что вы хотели сказать?

В нескольких шагах от него в темноте плавало лицо Оуби. Обычно красное, при этом свете оно казалось сероватым. Глаза навыкате; из обширной груди ее вырывалось свистящее дыхание.

– Взгляните на меня, Оуби, – сказал Холден. – Узнаете вы меня?

– Мистер Дон! – воскликнула Оуби и добавила укоризненно. – Мне ли вас не узнать? К тому же мистер Торли сказал, что вы здесь. Он… Ой! – Оуби зажала рот ладонью. – Он же сказал, что я теперь должна называть вас «сэр Дональд», потому что он собирается вести с вами какие-то дела и в связи с этим мы должны к вам подлизываться. Ой, что я такое говорю! Извините, сэр, я пришла забрать мисс Силию домой и…

Она наткнулась на его взгляд, словно на стену, и замолчала.

– Послушайте, Оуби, – сказал Холден. – Я не знаю, как давно слушаете вы эту кошмарную чушь, которую нес здесь доктор Шептон. Но я знаю, как вы относитесь к Силии. Знаю, как вы всегда к ней относились. Поэтому я вам верю. Скажите, то, про что говорил доктор Шептон, – это ведь неправда?

Шептались под ветром деревья, каким-то слабым замогильным скрипом поскрипывали качели, словно раненое животное, начала подскуливать Оуби, которая не могла, просто физически не могла отвести взгляд и не встречаться глазами с Холденом.

– Нет, мистер Дон, – произнесла Оуби обреченно. – Это правда.