В то же мгновение Силия отпрянула от него. Действительно, слышно было, как за углом кто-то тычется в изгородь, пытаясь найти вход в парк. Когда же этот «кто-то» появился наконец в лунном свете, Холден не мог не узнать в нем доктора Эрика Шептона.

Доктор Шептон был высокий, тяжеловесный, сутулый человек, близорукий на вид и с неуверенной походкой. Он, однако, был все еще весьма энергичен, а взгляд близоруких глаз из-под пенсне временами бывал пугающе острым.

Голова доктора сверкала лысиной, неотличимой по цвету от остатков ослепительно-белых волос за ушами. Зимой и летом он носил один и тот же тяжелый темный костюм с жилеткой, в кармашке которой были золотые часы с цепочкой. В руке доктор Шептон держал сейчас старомодную соломенную шляпу. Он стоял, моргая глазами, напряженно вглядываясь в темноту, и крутил головой, пока не увидел наконец Силию.

Ужас, охвативший девушку минуту назад, должен был бы исчезнуть, как только выяснилось, что незнакомец – всего-навсего доктор Шептон. Однако он возрос еще более. Холден с удивлением увидел на лице Силии выражение паники. Казалось, она вот-вот начнет ломать руки, как будто вспомнила нечто ужасное, такое, о чем она на время забыла в этом вихре переживаний.

– Мне следовало предупредить тебя, – прошептала Силия.

Более того. Когда она окликнула доктора, Холден обратил внимание на какую-то совершенно незнакомую нотку, появившуюся в ее голосе и свидетельствующую о полной беззащитности.

– Я здесь, доктор Шептон, – произнесла она голосом высоким и срывающимся. – Ради бога, извините, что вытащила вас сюда в такое время.

В ответ послышалось шарканье огромных ботинок, направляющихся в их сторону.

– Э-э… ничего, ничего, – успокоил он Силию с таким видом, будто рандеву на детских площадках, да еще в столь поздний час, были для него делом абсолютно обычным.

Юность его пришлась на Викторианскую эпоху, когда профессия врача почему-то занимала довольно низкое положение на шкале общественных ценностей. Вследствие этого доктор всегда имел несколько виноватый вид. Тем не менее он очень пристально и внимательно смотрел сейчас на Силию.

– В сущности, – продолжал доктор Шептон, – мы находимся в двух шагах от вашего дома. Но я с большим трудом нашел это место. Я – провинциал; в Лондоне я теряюсь.

Взгляд его близоруких глаз обнаружил наконец, что Силия здесь не одна. Поскольку в прежние годы доктор встречался с Холденом не более трех-четырех раз и, естественно, ничего не знал о том, что с ним произошло, не слышал о его предполагаемой смерти, никаких объяснений в данном случае не потребовалось.

– Доктор Шептон, – вновь и все тем же срывающимся голосом заговорила Силия, – это мистер… О, прошу прощения! «Сэр» Дональд, ведь верно? Доктор Шептон, вы, конечно же, помните сэра Дональда Холдена?

– Да, конечно, – пробормотал доктор, который явно ничего не помнил. – Э-э… Мое почтение, сэр!

Антикварная шляпа в руке доктора Шептона слегка шевельнулась.

– Он… Он только что вернулся из-за границы, – сказала Силия.

– Ах вот как! Заграница – это прелестно! Жаль, что сейчас туда не съездишь.

Голос доктора Шептона зазвучал довольно сухо.

– Ну а теперь, дорогая, я надеюсь, этот джентльмен извинит нас…

– Нет! – воскликнула Силия. – Я хочу, чтобы Дон остался!

– Но, насколько я понимаю, дорогая, вы желали побеседовать со мной конфиденциально.

– Вы же слышали: я хочу, чтобы Дон остался!

С галантным поклоном доктор Шептон повернулся к Холдену:

– Вызвано ли какими-то особыми причинами, сэр, ваше желание… э-э…

– Это мое желание, сэр, – отозвался Холден столь же высокопарно, – вызвано самыми вескими причинами. В самое ближайшее время, я надеюсь, мисс Деверо станет моей женой.

Ни солидный возраст, ни рассеянный вид не помешали доктору издать возглас удивления. Он бросил на Силию обеспокоенный взгляд, от которого Холдену на мгновение стало не по себе.

Затем доктор поправил пенсне и улыбнулся.

– Ну что ж, – произнес он. – В таком случае, все прекрасно. Примите мои поздравления. В то же время, если мне будет позволено высказать мое мнение, я сказал бы, что с такими вещами не следует спешить.

– Отчего же? – осведомился Холден.

Два эти слова, произнесенные с вызовом, словно щелканье бича, пронзили тишину детской площадки. Но доктор сделал вид, что не слышал их.

– Так по какому же поводу, моя дорогая, – все тем же исполненным доброты и терпения голосом заговорил он, снова обращаясь к Силии, – вы желали видеть меня?

– Я… – начала та, потом взглянула на Холдена и запнулась. – Я хотела поговорить с вами о той ночи, когда умерла Марго.

– Опять?

– Но я…

– Послушайте, дорогая моя. – Доктор посадил свою древнюю «панаму» на затылок и заключил руку Силии в свои ладони. – На Рождество, вскоре после смерти вашей несчастной сестры, вы пришли ко мне и рассказали о том, что́… э-э… произошло той ночью. Вы не забыли об этом?

– Естественно, нет!

– Так в чем же дело? Зачем вы мучаете себя и хотите начать все сначала – сейчас, когда прошло шесть месяцев, когда все это позади?

– Потому что появились новые факты! Или появятся. Завтра. – Силия снова запнулась. – Потом, Холден теперь со мной, и я хочу, чтобы он тоже услышал все это. Я уже рассказала ему…

Доктор Шептон взглянул на нее искоса.

– И вы, Силия, рассказали этому джентльмену, – осведомился он, – о грубом обращении с вашей сестрой мистера Марша?

– Да!

– И о попытке… э-э… отравления стрихнином, имевшей место весьма задолго до смерти миссис Марш.

– Да!

– И о том, что вы сами испытали среди портретов в Длинной галерее, вскоре после ее смерти?

– Нет, – ответила Силия, и, даже несмотря на лунный свет, Холдену показалось, что лицо ее еще больше побледнело. – Нет, об этом я ему ничего не рассказывала. Но… Господи боже мой! – вырвалось у нее, и слова эти прозвучали как настоящая молитва и проникли в самое сердце Холдена, вызвав в нем сострадание, столь же глубокое, как и любовь, переполнявшая его. – Ну неужели никто так и не захочет узнать, что же в действительности произошло в ту ночь?!

– А почему вы не даете ей рассказать об этом? – поинтересовался Холден, и тон его был гораздо красноречивее слов.

– Как вам будет угодно.

Доктор Шептон взглянул на Холдена с любопытством:

– Возможно, так даже лучше. Да, пожалуй, так будет лучше. Э-э… Здесь можно где-нибудь присесть?

Ничего специально предназначенного для сидения там не было, за исключением разве что качелей (эта нелепая мысль пришла-таки в голову Холдену). Силия же почему-то устремила свой взгляд на огромную продолговатую песочницу, примерно на фут вкопанную в землю.

Медленно подойдя к песочнице, Силия села на край ее и свесила ноги вниз. Опершись ладонями на землю, она откинулась назад – тоненькая, стройная, хотя и не такая высокая, как Марго, – и глядела на луну. Доктор Шептон, огромный и сутулый, как ни в чем не бывало, примостился подле нее. По другую сторону сел Холден.

Силия перевела взгляд на песок, который, казалось, притягивал ее. За десять жарких июльских дней, пришедших на смену дождливому июню, он совершенно высох. Силия набрала горсть песка и теперь смотрела, как он стекает между пальцами.

– Песок, запертая дверь, уснувший сфинкс, – произнесла она вдруг ни с того ни с сего.

Смех ее, звонкий и чистый, зловеще прозвучал здесь, под деревьями парка.

– Ничего не могу поделать! Песок, запертая дверь, уснувший сфинкс – все это так забавно!

– Успокойтесь, моя дорогая! – произнес доктор Шептон довольно резко.

Силия взяла себя в руки.

– Да-да, к-конечно!

– Вы что-то хотели рассказать о том, что было за два дня до Рождества?

– Рождества… – повторила Силия и закрыла глаза. – Я рассказывала Дону, – начала она после паузы, – что еще задолго до этого Марго, казалось, была совершенно счастлива, как будто снова стала собой. Она вся прямо светилась и напевала и пританцовывала все время. Я даже сказала ей однажды (в шутку, конечно): «Ты, наверное, любовника завела». Она сказала: «Нет». Потом сказала, что ходила к гадалке, какой-то там мадам, не помню уже, как ее звали, на Нью-Бонд-стрит – это точно! – и та ей рассказала какие-то сногсшибательные вещи о будущем.

Затем, примерно в октябре, опять началось. Все эти ужасные скандалы с Торли; у меня до сих пор в ушах его крики из-за закрытой двери. Потом, по-моему это было в начале декабря, все снова улеглось. И когда мы поехали на Рождество в Кэзуолл, то по крайней мере соблюдали приличия.

Силия раздраженно ткнула в песок носком туфли.

– Я люблю Кэзуолл, – сказала она совсем просто. – Когда туда попадаешь, кажется, будто ты где-то не здесь, не в наше время. Голубая гостиная! Или Лаковая комната! А Длинная галерея! Книги, книги, книги… Детская со старинными играми, с игрушечным печатным станком с цветными шрифтами трех видов!

Ну ладно. – Она глубоко вздохнула. – В общем, мы там были небольшой компанией. Возможно, Торли тебе уже рассказывал? Марго, Торли, я, ну и, конечно, Дерек.

Это «конечно» все решило. Больше Холден не в силах был сдерживаться.

– Я полагаю, – заметил он, в свою очередь загребая ладонью горсть песка и в ярости швыряя его на землю, – я полагаю, что «Дерек» относится к мистеру Дереку Хёрст-Гору, члену парламента?

Силия посмотрела на него с удивлением:

– Да! А ты знаешь Дерека?

– Нет, – ответил Холден ледяным, полным желчи тоном и, тщательно взвешивая слова, пояснил: – Я-только-ненавижу-эту-свинью.

– Но ты же его не знаешь!

– Именно. Если бы я знал его, то, возможно, относился бы к нему иначе. Поскольку же я его не знаю, я и наделил его качествами самыми привлекательными. А что эта ско… этот человек собой представляет?

– Очень славный человек. Высокий, с вьющимися волосами… – (На лице Холдена появилось отвращение.) – О господи! Не изнеженный вовсе, и не женоподобный! Как раз наоборот, очень мужественная внешность. Часто улыбается, а зубы у него красивые. Дон!..

Ужас отразился в глазах у Силии; она выпрямилась:

– Ты что, подумал, что я?..

– Ты ведь была, насколько я знаю, его секретаршей. Наверное, ходили слухи…

– Ну, одно время он пытался ухаживать за мной.

– Понятно.

Даже при свете луны видно было, как Силия краснеет. Старалась избегать его взгляда. Она снова взяла горсть песка и смотрела, как он медленно стекает между пальцами.

– Дон, я… По-моему, ты не понимаешь. Если бы Марго завела любовника, я бы ее не осудила. Честно говоря, я бы это только одобрила. Но мне это не нужно было, как ты не можешь понять? Потому что… Потому что, с кем бы я ни была – ты понимаешь, что я имею в виду, – я бы все равно постоянно думала о тебе, так что все было бы ни к чему.

Она замолчала.

– Силия, – сказал он. – Мне стыдно. Я…

Тут он вспомнил о присутствии доктора Шептона, который сидел на краешке песочницы, неподвижный, похожий на сфинкса (почему это слово пришло ему в голову?), сгорбленный, руки с очень крупными суставами лежат на коленях, а большая голова без шляпы наклонена вперед, так что подбородок почти касается рук. Доктор очень пристально смотрел на Холдена, и в этом взгляде его явно читалась оценка и еще что-то, чего нельзя было разобрать. Потом доктор отвел глаза.

– Вы, дорогая моя, говорили, – обратился он к Силии, – что приехали в Кэзуолл утром двадцать третьего декабря. Вчетвером. И намеревались, как я понимаю, повеселиться в тот вечер.

Силия кивнула, покусывая нижнюю губу.

– Да. Мы, – она говорила очень взволнованно и при этом снова обращалась к Холдену, – собирались поехать в Уайдстеарз к Локкам. Тогда только что вновь вошли в моду вечерние туалеты, и мы все пошли переодеться. Не забудьте об этом, это очень важно.

Ты, Дон, по-моему, не видел комнаты Марго и Торли в Кэзуолле, рядом с Длинной галереей. Они там всё переделали на современный лад. Ванная в зеленом кафеле; черная мраморная ванна – не то что остальные ванны в Кэзуолле, и не дребезжит. У Марго была очаровательная гостиная, вся в белом атласе, и спальня со старинной мебелью палисандрового дерева. В спальне была дверь в ванную, которая соединялась с комнатами Торли. Я хочу, чтобы ты все это хорошо себе представил. Понимаешь, это тоже очень важно.

Ночь была холодная, но еще не настоящий мороз; и снега почти совсем не было. В доме было совсем не холодно, потому что Торли запас тридцать тонн угля (представляешь: тридцать тонн!). Но горячая вода не шла, так что для мытья Оуби носила ее всем в кастрюльках.

Я первая переоделась и сразу же пошла и постучалась в спальню к Марго. Она еще не закончила переодеваться и стояла в одних чулках и шлепанцах и с пелериной на плечах перед туалетным столиком с большим трельяжем и что-то на нем искала.

Она меня увидела и говорит: «Лапушка, ты не посмотришь в ванной в аптечке – я туда свой лак для ногтей не засунула?»

Я пошла, глянула. Аптечка вделана в стену, прямо над раковиной, под зеркалом. Все полки там были заставлены бутылочками – примерно три дюжины. Лак я сразу обнаружила. И только хотела взять его, вижу: бутылочка с ядом. Я тебе точно говорю, – Силия прямо прокричала это, – это была бутылочка с ядом!

Доктор Шептон торопливо оглянулся и сделал ей знак говорить потише.

– Конечно, дорогая, – произнес он, – конечно. Именно так вы мне все и рассказывали. Теперь вспомните: что это был за яд?

Дон Холден вдруг почувствовал, как какой-то непонятный холод заползает в самое его сердце. Он не мог понять, в чем тут дело, а если и понимал, то ни за что не признался бы в этом.

– Так что это был за яд? – спокойно и весьма доброжелательно продолжал допрашивать доктор. – Что за яд был в той бутылочке?

– Но я понятия не имею! Откуда мне было знать?

– А бутылочку описать вы можете?

– Она была такая круглая коричневатая, на две-три унции. На ней была наклейка с надписью: «Не прикасаться», и еще: «Яд» – красными такими буквами.

– Наклейка аптечная? Что-нибудь еще на ней было?

– Н-нет. Во всяком случае, я не помню. Но самое главное, доктор Шептон, она была совершенно новая – понимаете? – среди всех этих старых, покрытых пылью бутылок с выцветшими наклейками. Я готова поклясться, что ее только-только туда поставили!

– Продолжайте, дорогая моя.

– Самое забавное, – снова заговорила Силия (ее рука отыскала ладонь Холдена и вцепилась в нее), – самое забавное, что я вначале и не испугалась вовсе. Я к тому, что бутылочка стояла совсем на виду. Если человек собирается травиться во второй раз (а Марго уже раз травилась стрихнином), он наверное постарается спрятать яд, а не станет выставлять его между бутылкой с туалетной водой и баночкой талька.

Я вышла из ванной, отдала Марго ее лак и стояла смотрела, как она одевается. Она надела вечернее платье из серебристой парчи – пожалуйста, запомни это, Дон! – платье из серебристой парчи. Как оно ей шло! Потом я сказала: «Марго, а что это за бутылочка в аптечке?» Она смотрелась в зеркало, а тут повернулась ко мне и спрашивает: «Какая бутылочка?»

Но в этот самый момент вошел Торли и очень холодно напомнил нам, что мы уже на полчаса опаздываем и не будем ли мы так любезны немного поторопиться.

Он и раньше вел себя точно так же в тот день и был такой белый, что Оуби даже спросила, не болен ли он. И глаза у него были какие-то безумные и одновременно неживые. И держался он подчеркнуто вежливо. А Марго… Марго была очень возбуждена. Я не знаю даже, как это описать. Дышала прерывисто. Как будто приняла какое-то важное решение и ни за что от него не отступится.

Когда мы ехали к Локкам, и он, и она почти все время молчали. Дерек Хёрст-Гор смеялся, рассказывал анекдоты, но Торли и с ним почти не разговаривал. У Локков, после обеда… Тебе Торли, наверное, уже рассказал?

– Он сказал, что вы играли в игры.

– Игры! – повторила Силия, и плечи ее дернулись. – А про эту мерзость он тебе рассказал, когда все мы напялили маски? Когда мы все стали как висельники?

– Нет. – Холден вдруг почувствовал, что его охватывает какое-то беспокойство. В картинке, нарисованной Силией здесь, в этот холодный вечер, с редкими снежинками, падающими на землю, было что угодно, но только не рождественское настроение. Доктор Шептон по-прежнему сидел неподвижно, храня молчание.

– Ты видел когда-нибудь коллекцию масок, которую собрал сэр Дэнверс? – продолжала Силия. – Она занимает несколько комнат. Маски развешаны по стенам. Одни придуманные, другие посмертные. А есть маски, которые можно даже надеть. Почти все эти раскрашены и выглядят как живые. Это маски убийц, сделанные после того, как их казнили.

– Нет. – У Холдена запершило в горле. – Нет, я ничего про это даже не слышал.

– Мы тоже прежде не слышали, – призналась Силия. – А в тот вечер он нас отвел наверх. И для пущего эффекта света не зажигал, а светил свечой. Там он открыл дверь в маленькую комнатку и ввел нас туда. Все уже изрядно выпили, иначе, я думаю, он не стал бы этого делать.

Кроме нас, там были леди Локк и Дорис, вся такая безупречно изысканная (вообще, очаровательное дитя). Еще был Ронни Меррик, он без ума от Дорис. Я, наверное, никогда не забуду, какие у них были лица, когда сэр Дэнверс открыл дверь, поднял свечу над головой и все увидели этот ужас; они смотрели на нас своими пустыми глазницами, словно живые.

Сэр Дэнверс пояснил, что почти все эти маски – придуманные, но три или четыре (он не сказал какие) были сняты с настоящих посмертных масок из музеев Скотленд-Ярда, на Сентер-стрит и Сюртэ в Париже – сначала на мокрую бумагу, а потом сделаны из папье-маше. Затем маски раскрашивали, так что они становились похожи на этих людей сразу после смерти, приделывали настоящие волосы или бороды, а в некоторых случаях рисовали след от веревки…

– Силия! Ради бога, перестань мучить себя!

Ее рука, которую Холден держал в своей, была холодная и дрожала. Когда он прикрикнул на нее, она в знак протеста выдернула руку. Доктор Шептон сидел все так же, до ужаса неподвижно и молча.

А Силия все говорила и говорила:

– Замысел сэра Дэнверса, как он нам его объяснил, состоял в том, чтобы сыграть в старинную игру под названием «убийство». Только мы должны были играть в масках, изображая знаменитых убийц. И когда «преступление» уже будет совершено, мы должны отвечать на вопросы, причем стараться отвечать так, чтобы походить на этих людей.

И вот он начал раздавать нам маски – кому что достанется – и объяснял, кто это. Всем эта идея очень понравилась, или все делали вид, что им нравится. По-моему, эта игра для тех, кто много читал про преступления, все знает про этих людей и может поэтому сыграть свою роль.

Торли был Ландрю, французской Синей Бородой, с лысым черепом и рыжеватой бородкой; он умер на гильотине. Дерек был Джорджем Джозефом Смитом, который убивал своих молодых жен в ванне. Этих двоих я знала. Марго… Ах да, Марго сказала: «Я не буду старой Мамашей Дайер, она такая страхолюдина; лучше я буду Эдит Томпсон!» Дорис Локк была миссис Пирси, у нее еще передние зубы торчали вперед. А леди Локк – она такая же заумная, как ее муж, – была большой рыжей Кэйт Уэбстер. Всем их роли очень понравились.

Только Ронни Меррик – он был очень возбужден – шепнул мне: «Меня зовут доктор Бьюкенен, но я понятия не имею, кто это такой и что он сделал. Вы мне не поможете?» Я ему тогда сказала: «Я – Мария Мэннинг, но я сама не знаю, кто это».

В этот момент появился сэр Дэнверс, стройный и элегантный. Он в этой игре был сыщиком. Маска у него была уникальная, металлическая. Такие маски носили в семнадцатом веке палачи в Германии. У нее был острый подбородок – такое сочетание черепа и лисьей морды. Она была зеленоватая от патины. Когда он неожиданно приблизил ее к моему лицу, я так испугалась, что вцепилась в Ронни.

Да, по-моему, все изрядно перепили. Потому что потом, во время игры…

Знаете, как это бывает, когда на таких празднествах в людей словно дьявол вселяется. Кровь ударяет в голову, и в своих играх они заходят слишком далеко.

Мы находились на первом этаже; там было совсем темно, только в холле стояла огромная чаша, в ней горел спирт, и от нее подымались язычки голубоватого пламени. Никого нельзя было узнать – все в масках, с накладными волосами, и глаза светятся сквозь прорези. Все ходили по комнате – взад-вперед, взад-вперед, – и каждый раз мимо чаши с голубоватым пламенем. Лысина Ландрю, выпирающие зубы миссис Пирси, пушистые усы доктора Бьюкенена. И все время подстанывали, в шутку, конечно, – понимаете? – и натыкались друг на друга и снова уходили в темноту.

Я… По-моему, я была хуже всех. Маска Марии Мэннинг на мне скукожилась; один глаз нормальный, другой почти закрылся, хотя она была интересной женщиной. И неожиданно я подумала: «А вдруг эта штука на мне – одна из тех настоящих масок и я смотрю на все через те же самые прорези, что и женщина, которая стояла на эшафоте?»

Тут кто-то «вскрикнул»; это означало, что преступление совершилось.

Силия перевела дух.

– Как ни странно, – она нервно рассмеялась, – как ни странно, «убитой» оказалась Марго.

Когда включили свет, стало гораздо приятнее. Сэр Дэнверс начал жуткий перекрестный допрос. Нужно признать, что некоторые играли свои роли просто великолепно. Дерек… Дерек Хёрст-Гор прекрасно справился с ролью Джорджа Джозефа Смита, того, который убивал своих жен в ванне.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Холден.

– Он ведь адвокат, понимаешь, и знает, как вести себя при допросе. Только, – Силия сцепила руки, – что-то было не так в самом этом допросе. Я не могла понять, что и объяснить не могла, только чувствовала. Может быть, все дело было в том, что мы были навеселе и устали и чувствовали какую-то неловкость. Но сэр Дэнверс – он стоял в холле под омелой в окружении уродов в масках – никак не мог найти преступника.

Все это тянулось долго-долго. Наконец леди Локк – а она обычно отличается необыкновенной выдержкой – воскликнула: «Давайте кончать! Кто убийца?» Тут-то (кто бы мог подумать?! Вот это развязка!) юная Дорис Локк осторожно снимает маску и говорит: «Я миссис Пирси. Я убила соперницу, разрезала ее на части и вывезла их в детской коляске. Но в этот раз меня не поймали!» Тут, – закончила свой рассказ Силия, – все прямо взвыли от смеха, и все стало на свои места.