Дверь в холл находилась в правом углу гостиной, напротив окна, и открывалась вовнутрь. Когда она отворилась, то в тусклом свете, падающем из холла, можно было разглядеть руку Силии, лежащую на ручке двери. После Холден вспоминал, что, еще не открыв дверь, Силия уже начала говорить что-то, как будто пыталась в чем-то оправдаться или о чем-то предупредить тех, кто находился в комнате.

– По-моему, я оставила здесь сумочку, – услышал он так хорошо знакомый ему голос, продолжавший без паузы: – Хотела погулять в парке и…

И тут она увидела Холдена.

И замолчала.

Все трое застыли, словно парализованные. В каком-то смысле так оно и было. Холден не смог бы произнести ни слова даже под страхом смерти. Он ощущал свет лампы на своем лице, как будто это был настоящий огонь, но не находил в себе сил даже для того, чтобы отодвинуться и спрятаться в темноте.

Вот она – Силия, во плоти и крови, после стольких дней и ночей существования исключительно в его воображении. И совсем не изменившаяся. Все тот же высокий лоб, изогнутые брови, серые глаза, задумчивый взгляд, короткий прямой нос, губы (один уголок чуть-чуть опущен, как будто от постоянного недовольства миром), гладкие русые волосы с пробором слева, зачесанные назад, на уши и спускающиеся по затылку, и – слава тебе, Господи! – блестящая и гладкая кожа абсолютно здорового человека.

Случается, что память сыграет с нами какую-нибудь шутку, как правило совершенно неостроумную. В глубине души мы, привыкшие жаловаться на судьбу, прекрасно понимаем, что в действительности никакая встреча не происходит так, как мы ее себе представляли. У Холдена она произошла именно так. И даже более того! Гораздо хуже, потому что намного острее. Ах, если бы он все не испортил! Если бы не причинил Силии боль своим внезапным по…

Секунда проходила за секундой. Он бы сказал, пожалуй, что несколько минут прошло, а Силия все стояла неподвижно, вцепившись в ручку двери, такая худенькая, в красных туфельках на босу ногу, стояла на фоне двери, покрашенной коричневой краской.

Потом она заговорила.

– Ты выполнял особое задание, – сказала она.

Голос ее зазвучал как-то странно и неестественно; ей пришлось откашляться, для того чтобы он обрел свой нормальный тембр. Но произнесена эта фраза была как нечто само собой разумеющееся:

– Ты выполнял особое задание. Поэтому мы не виделись и ты мне не писал.

В какой-то бесконечной пустоте он услышал свой собственный голос, который спросил:

– Кто тебе это сказал?

– Никто, – ответила Силия совсем просто.

Видно было, как воспоминания, одно за другим, проносятся перед ее мысленным взором.

– Просто я все поняла, как только тебя увидела.

Ее лицо вдруг сморщилось, казалось, она вот-вот заплачет.

– Привет, Дон, – сказала Силия.

– Привет, Силия, – ответил он.

– Я… я собралась в парк, – сказала она неожиданно, отвернувшись и уставившись на что-то в холле (в свете лампы, горевшей там, Холдену стал виден изгиб ее шеи и мягкая линия щеки). – Хочешь, пойдем со мной?

– Конечно. Так, значит, ты не поверила, что я по…

– Я поверила, – начала объяснять Силия, словно пытаясь расставить все на свои места. – Я поверила. Хотя одновременно я… – Она запнулась. – Скорее! Пожалуйста! Прошу тебя!

Он направился к ней, обошел диван, ступая очень осторожно, так как колени его дрожали. И в этой нереальной пустоте, через которую он шел, у него вдруг возникла совершенно безумная мысль, что при неосторожном шаге нога может провалиться сквозь пол. Одновременно его прямо обожгла другая мысль.

– Ты сказала: в парк, Силия? То есть ты никуда сегодня не уходила? Ты все это время была дома?

– Ну, к-конечно. А почему ты спрашиваешь?

– Торли, – обратился Холден к приятелю, – нам с тобой предстоит обсудить кое-что. Впрочем, это может и подождать. До завтра. Когда мы с тобой приедем в Кэзуолл.

Торли был бледен. Силия же ни разу не взглянула в его сторону.

– Когда мы с тобой приедем в Кэзуолл? – повторил он.

– Ну да. Ты же сказал, что хочешь продать Кэзуолл. У тебя уже есть покупатель?

– Нет. Пока нет. Но…

– Я покупаю его, – перебил Холден.

Он вдруг осознал, что кричит.

– В этой суматохе я забыл сказать, что сообщение о наследстве не имеет отношение к остальному розыгрышу. Это правда.

И вслед за Силией он вышел из комнаты.

Теперь оба они брели сквозь эту нереальную пустоту, направляясь к двери, – молча, беспомощно, ничего не чувствуя, словно слепые или лунатики. Они ничего не говорили, потому что хотели сказать друг другу слишком много. И не знали, с чего начать. Свет из узорчатого стеклянного шара, свисающего с высокого потолка, упал на портрет, изображающий джентльмена времен Регентства, в полный рост, в визитке, с развевающимися от ветра волосами. На раме была маленькая медная табличка с надписью: «Сэр Г. Реберн. Портрет Эдуарда Эгню Деверо, эсквайра».

Краем глаза он увидел, как Силия, которая дрожала всем телом, взглянула на этот портрет, словно пытаясь что-то припомнить.

Он же хотел сказать ей…

Да! Он хотел сказать ей, что послал телеграмму, которую Торли не удосужился открыть. Почему он так поступил? Ведь телеграмма всегда означает нечто срочное. Обычно их распечатывают, как только получат. В противном случае это может означать только, что нечто гораздо более важное отвлекло ваше внимание в данный момент. А его телеграмма прибыла одновременно с маленькой шалуньей Дорис Локк, теперь уже большой.

Стоп! Никакое это не объяснение. Ни к чему, кроме тупика, оно не приведет.

Они уже вышли из дома, и сейчас их окружала теплая ласковая тьма. Медленно пересекли они полумесяц асфальтовой дорожки и ступили на тротуар, под фонари, освещающие пустынную улицу с деревьями на другой стороне.

– Давай перейдем здесь, – сказала Силия.

– Здесь?

– Да, – сказала Силия, а затем принялась объяснять: – Перейдем на другую сторону. Там, ярдах в пятидесяти, есть еще один вход в парк. А перейдем здесь.

Потрясающие у нее нервы, думал он. Что? Странно ведет себя? Да, пожалуй, трудно сыскать женщину, которая, получив такое известие, не побледнеет и не моргнет глазом. Абсолютно никакой реакции!

Так он думал, когда вдруг – ни с того ни с сего – у Силии подкосились ноги, и не подхвати он ее вовремя – она непременно упала бы.

– Силия! – закричал он.

Она же только всхлипывала и цеплялась за него, а он прижимал ее к себе крепко-крепко.

Огни фар вынырнули из темноты со стороны Риджентс-парка и понеслись прямо на них – два желтых, ослепительно горящих глаза, проглотивших кусок дороги, по которому проехал на тормозах автомобиль.

Нужно заметить, что поначалу Холден просто не обратил на все это внимания. До тех самых пор, пока машина, обдав их струей воздуха и руганью водителя, не вильнула в сторону и не пронеслась на расстоянии фута от его локтя. Только тогда он поднял Силию на руки, отнес к обочине тротуара и прислонил к фонарному столбу; она все еще цеплялась за него, а он прижался губами к ее губам и целовал долго-долго.

Потом Силия заговорила.

– А знаешь, – сказала она, все еще всхлипывая (ее голова лежала сейчас на его плече), – ведь ты в первый раз меня целуешь.

– В дни давно ушедшие, Силия, мне было двадцать восемь лет, и второго такого дурака, поверь, не знала человеческая история.

– Неверно! – возразила Силия. – Просто ты…

– Просто я хотел тебе сказать, что у нас масса потерянного времени и это надо восполнить. Продолжим?

– Нет, – сказала Силия.

Тело ее, такое нежное и мягкое в его объятиях, вдруг напряглось. Она провела рукой по его плечам, как будто для того, чтобы убедиться, что он есть на самом деле. Откинувшись, назад, она снизу вверх смотрела на Холдена; на губах ее играла улыбка, слезинка застыла на мечтательно-одухотворенном лице с тонкими, словно тщательно выписанными чертами, а ее серые глаза, заплаканные и счастливые, снова и снова принимались напряженно выискивать его лицо, освещенное бледным светом уличного фонаря.

– Я хотела сказать, не здесь, – поправилась она. – И не сейчас. Я хочу подумать о тебе. Я хочу к тебе привыкнуть.

– Я люблю тебя, Силия. Я всегда тебя любил.

– Значит мы – влюбленные?

Дон Холден почувствовал себя ужасно счастливым и ощутил какую-то необычайную легкость.

– Дорогая моя Силия, – начал он высокопарно. – Есть вещи, которые с очевидностью подтверждают только что сказанное мной. Ты слышала, что произнес шофер автомобиля, пронесшегося мимо нас?

Силия растерянно посмотрела на него:

– Он… он нас облаял.

– Верно. Точнее, он крикнул: «В жизни таких идиотов не видел!» И это высказывание, хотя и сформулированное недостаточно изящно, несет в себе глубокую философскую истину. Обратимся к истории. Рассмотрим самые известные рассказы о двух влюбленных – Дафнисе и Хлое, Геро и Леандре, Пираме и Тисбе, наконец, Виктории и Альберте. Говорится ли там что-нибудь о том, как они стоят, обнявшись, прямо на проезжей части улицы?

– Когда ты так говоришь, я тебя просто обожаю. Так романтично. И не просто романтично. Это так забавно! Где ты был все это время, Дон? Это было так ужасно! Так где ты был?

Он попытался рассказать – хотя бы малую часть; получалось как-то сбивчиво.

– Ты… Ты захватил шарфюрера фон Штойбена? Того, из Дахау? Который сказал, что живым не дастся?

– Его надо было взять именно живым. В этом месяце его повесят.

– Но… Как тебе удалось?

Он почувствовал, как дрожь пробежала по ее телу.

– Ну, некоторое время ушло на то, чтобы его выследить. Потом пришлось немного повозиться…

– Пожалуйста, Дон! Как тебе удалось?

– Ну, в общем, он переоделся священником. Мы засекли его на кладбище, милях в трех от Рима. Я прострелил ему коленную чашечку. Это было очень больно; он повалился и заверещал. Самое смешное было…

– Что, Дон?

Она еще теснее прижалась к нему.

– Ты помнишь, как мы встретились на кэзуоллском кладбище, под деревьями, после свадьбы Марго и Торли? И я еще наговорил тебе глупостей. Так вот, когда из-за надгробия на меня пару раз глянула рожа Штойбена под поповской шляпой с полями и люгер[2], я подумал, что самые важные в моей жизни события происходят именно на кладбище.

Последовало молчание, после чего поведение Силии странным образом переменилось.

– Ты знаешь, – воскликнула она, озираясь, как будто только что обнаружила, где они находятся, – ты знаешь, что мы стоим прямо под фонарем? Здесь же в любую минуту может появиться полицейский! Пойдем в парк, Дон! Пожалуйста, прошу тебя.

И они поспешили на другую сторону. Примерно в пятидесяти ярдах, как и говорила Силия, был еще один вход в парк. Они не видели, что, как только они удалились, какая-то огромная – неестественно огромная – тень появилась из-за деревьев, растущих перед асфальтовым полумесяцем на Глостер-гейт, и крадучись направилась за ними. Нет, этого они явно не видели.

Их мгновенно окутал аромат ночного парка. Широкая, посыпанная мелким коричневым гравием дорожка, обсаженная по сторонам карликовыми каштанами с толстыми листьями и напоминающая аллею регулярного парка, вела куда-то в темноту. Только оказавшись под тенью деревьев, они заметили, что в небе сияет луна, свет которой, ясный и прозрачный, словно оболочка мыльного пузыря, делает все предметы еще более нереальными. И Силию, в ее белом платье, Холден вполне мог бы принять за какое-то бесплотное существо, если бы крепко не прижимал ее к себе.

Она заговорила; голос ее звучал встревоженно:

– Дон, я должна тебе кое-что сказать. Я чувствую, что опять становлюсь собой.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Когда я думала, что ты погиб…

– Перестань! Все это позади.

– Нет. Пожалуйста, дай мне договорить.

Она замолчала и посмотрела на него:

– Когда я думала, что ты погиб, мне как-то все было все равно. Потом, на Рождество, умерла Марго. Торли тебе сказал?

– Да.

Что еще мог он ответить? Легкий ветерок, первый в этой горячей ночи, прошелестел в листьях деревьев.

– Ты знаешь, так бывает, когда все здесь, – она прижала руку к груди, – перепутано. Начинаешь все время думать о чем-то одном, о том, что кажется самым главным. Нет, я не хочу сказать, что то, что случилось с Марго, не важно. Важно. Но сейчас это как будто отошло на второй план.

Она на секунду замолчала.

– И вот, начинаешь делать что-то такое, что раньше, в обычных обстоятельствах, казалось совершенно невозможным. Так со мной было после Рождества. Когда я сейчас все это вспоминаю, – она тихонечко рассмеялась, – мне оно кажется таким ужасным и нелепым. Мне даже подумать страшно, каких глупостей я могла натворить. И все же я была абсолютно права. Я была права!

Он положил руки ей на плечи:

– Силия, родная моя, о чем ты?

– Слушай, Дон. Мы не просто так гуляем. Нам нужно кое-кого повидать.

– Да? Кого же?

– Доктора Шептона. Есть одна вещь, о которой я никому не рассказывала, ни одной живой душе, кроме членов семьи, только ему.

– Он лечил Марго, верно?

– Да. Я узнала, что он сегодня приезжает. Хочет встретиться с одним знакомым. Психиатром. Поговорить про меня. Я не могла просить доктора Шептона прийти к нам. Просто не решилась. Они за мной шпионят. Знаешь, они меня считают ненормальной.

Несколько странно было слышать это слово из ее собственных уст; как будто она выругалась при нем. Тем не менее Холден едва не рассмеялся.

– Так-таки и считают? – спросил он с усмешкой.

– Тебе разве Торли не сказал?

– Сказал, – ответил Холден.

Все в нем кипело; гнев больно ранил и ослеплял его. В ушах звучал слащавый голос Торли, пытающийся разрушить их счастье и развеять мечты, ставшие наконец реальностью.

– Да, черт возьми! Он сказал мне. И чем больше я смотрю на мистера Торли Радди Марша, которого когда-то считал своим лучшим другом…

– Дон. Ты ведь не веришь, что я… Нет? Пожалуйста. Подожди меня целовать. Я хочу, чтобы ты понял…

Глубокая искренность ее голоса отрезвила Холдена.

– Если это не прекратить, – шептала Силия, – может произойти нечто ужасное. Но иначе нельзя! Потом, я и сама не знаю, можно ли это все переиграть. Только к одному человеку и можно было бы обратиться, к старому другу Мамы-два. Но теперь, когда я уже оповестила полицию…

– Ты оповестила полицию? Но о чем?

– Пошли, – приказала Силия. – Иди за мной.

Справа от них, в просвете между деревьями, он увидел очень высокую живую изгородь, отгороженную металлической оградой. В ограде была широкая калитка, распахнутая настежь. Калитка заскрипела, когда они проходили через нее. Следуя за белым платьем Силии, Холден прошел длинным крытым проходом из живой изгороди, завернул за угол и оказался в каком-то открытом пространстве. Это была детская площадка, окруженная с трех сторон живой изгородью, а с четвертой – металлической оградой, сквозь которую смутно виднелись лужайки парка. Парк был не очень большой. Зловещий свет луны падал на металлические перекладины качелей, на детскую карусель с круглой платформой, еще на одни качели, старые, полуразвалившиеся, и на большую продолговатую песочницу, с бортами, почти ушедшими в землю. В этот жаркий вечер от площадки, неопрятной, с вытоптанной травой, исходил запах сухой земли. Вряд ли нашлось бы место более мрачное и таинственное, чем эта детская площадка, на которой впору было бы играть мертвым детишкам.

Неожиданно Силия взмахнула руками, каким-то отчаянным жестом, воздев их над головой. Лица ее при этом не было видно. Она остановилась у карусели, ни с того ни с сего вдруг протянула руку и крутанула их. Карусели скрипнули и медленно завертелись.

– Дон, – сказала Силия, – Марго умерла не от кровоизлияния в мозг. Она умерла от яда. Марго покончила с собой.

Конечно, он ожидал чего-то в этом роде. И все же сообщение это застигло его врасплох. Ведь он ожидал… А чего он, собственно, ожидал?

– Она покончила с собой. Ты слышишь? – прокричала Силия.

– Зачем?

– Ее вынудила к этому жизнь с Торли.

Карусели вращались все медленнее и медленнее. Силия крутанула их еще раз. Потом сказала, несколько успокоившись:

– Скажи, Дон. Ты вот говоришь, что Торли твой лучший друг. Или был твоим лучшим другом. Какой он, по-твоему?

– Мне трудно сказать. Он переменился. По-моему, это его желание преуспеть в жизни заслонило для него все остальное. А вообще – славный человек, флегматик; одним словом, добрый малый.

– Ты действительно так думаешь?

– Да, во всяком случае, всегда думал.

– Он на моих глазах хлестнул ее по лицу ремнем для правки бритвы, – сказала Силия. – А потом опрокинул ее на кресло и стал душить. И это было не один раз, а довольно часто за последние три-четыре года: всегда, когда он злился.

Эта история выглядела все хуже. Тоненько поскрипывали качели, безмятежно вращающиеся в лунном свете.

– И не потому, – голос Силии дрогнул, – что она чем-то провинилась или что-то ему сделала. Марго ведь была такая… такая безобидная. Да! Именно безобидная. Она никогда никому не желала ничего дурного. Тебе-то это известно. Правда, Дон?

Да, ему это было хорошо известно.

– Может, конечно, она и не отличалась особенным умом, не была какой-нибудь чересчур утонченной, – продолжала Силия, – в том смысле, как это понимает Дэнверс Локк. Но она была такая красивая! И такая славная, что…

Она замолчала и затем продолжила:

– Что касается Торли, то, надо отдать ему справедливость, никакой другой женщины у него, насколько я знаю, не было. Так что все это он делал просто ей назло, из чистой подлости. Он слишком осторожен и не позволил бы себе проявлять свой характер с кем-то еще. Поэтому он и выбрал Марго.

Холден сделал попытку хоть как-то сориентироваться в этом кошмаре.

– Так ты говоришь, – начал он, – что это все началось…

– Примерно через год после смерти Мамы-два. Марго была в таком горе. Она рыдала, когда никто не видел. Но если я об этом с ней заговаривала, она мне ничего не отвечала. Я для нее всегда была только младшей сестренкой, а ведь мне уже двадцать восемь.

– Марго все еще любила его?

Силию прямо передернуло.

– Она его ненавидела. А ты что, думаешь, Торли ее хоть когда-нибудь любил? Вот уж нет! Его интересовали только деньги и положение, которое он приобретал. Дон, ведь в глубине души ты наверняка сам так думал?

– Но черт возьми, Силия, почему было все это не прекратить? Почему Марго от него не ушла? Не развелась с ним?

Силия снова яростно крутанула карусели, и тень их стремительно понеслась по выбоинам на бурой земле. Она резко повернулась и взглянула Холдену прямо в лицо:

– «Крайняя степень жестокости».

Губы ее дернулись, на лице появилось выражение отвращения.

– Просто смешно, когда о таком пишут в газеты: «Мой муж избил меня». Как последнюю тварь в дешевом кабаке. И это не смешно. Это ужасно. Только многие женщины настолько дорожат приличиями и так заботятся о том, что люди скажут, что станут терпеть и мириться с чем угодно, лишь бы ни одна живая душа не подумала, что они несчастливы в браке.

Марго панически боялась какого бы то ни было скандала. Торли, конечно, тоже; даже еще больше, чем Марго. Только боялись они по-разному. Его заботило, что скажут знакомые. Ты знаешь, он ведь собирается баллотироваться в парламент. На ближайших дополнительных выборах – от Фринли. А Марго…

Она…

– Noblesse oblige? Положение обязывает?

– Что-то в этом роде. Что-то, внушенное Мамой-два.

Лунный свет вырвал из темноты перекошенный рот Силии, ее бледное лицо, сверкающие глаза.

– Понимаешь, Дон, Марго дорожила общественным мнением. Вот мне, например, все равно… Не надо смеяться. Мне действительно все равно. – Она возвысила голос: – Только… О Дон! Какое счастье, что я могу тебе все это рассказать! Какое это необыкновенное счастье!

И снова – в который уже раз! – они оказались в объятиях друг друга, в близости такой опасной и такой волнующей.

– Марго, – снова начала Силия, – скорее умерла бы, чем рассказала кому-нибудь о том, что происходит. Так оно и случилось. Она больше не могла терпеть. И приняла какой-то яд, который врачи не опознали. И умерла. Умерла «естественной смертью».

Сердце Холдена билось медленно и очень тяжело.

– Послушай, Силия. А больше тебе ничего не пришло в голову?

– Что ты этим хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что ни я и никто другой никогда не замечал в Марго никакой склонности к самоубийству. Может быть, ее смерть объясняется иными причинами?

– Иными причинами? Но какими?

– Убийством.

Это страшное слово, которое в иных обстоятельствах вообще не могло бы быть произнесено, сейчас прозвучало даже чересчур громко. Казалось, будто эхо его пошло гулять среди неясных очертаний карусели, детской песочницы, качелей.

Впечатление, которое оно произвело, было неожиданным. Он почувствовал, как Силия вдруг вся напряглась. Она стояла, наклонив голову, так что ее шелковистые волосы касались щеки Холдена, и он скорее почувствовал, нежели увидел, как она отвела взгляд. Так она стояла, не дыша, и когда снова заговорила, то перешла на шепот.

– Почему ты так решил? – спросила она.

– Просто обратил внимание кое на что сегодня. Может быть, ничего в этом и нет.

– Т-торли?

– Я этого не говорил. – («Но думал».) – От всех этих мыслей и подозрений я начинаю чувствовать себя какой-то ищейкой, – взорвался он. – И все-таки…

– Но это невозможно! – выкрикнула Силия в каком-то исступлении. – Ах, если бы это было так! Чтобы его повесили за все те страдания, что он ей причинил!

Силия мотнула головой.

– Я… я думала об этом, Дон. Естественно. Но боюсь, ты ошибаешься. Этого просто не может быть.

– Ну а если все-таки предположить? Почему нет?

– Потому что мне непонятно, чем она ему мешала. Мотив?

Полагаю, ты не станешь спорить, что Марго была ему полезна. И еще… Мало ли причин сомневаться в виновности Торли? Например, то, что она переоделась перед смертью. И эта бутылочка с ядом, прямо на полке…

– Постой-постой! Как переоделась? Какая еще бутылочка?

– Ты все узнаешь, милый, когда поговоришь с доктором Шептоном. И еще есть одна причина. Чтобы ты знал: Марго уже однажды пыталась покончить с собой.

«Вздымаясь, падают волны!» Метафора, которая преследовала его весь вечер, возникла вдруг, как-то сама собой.

– Уже пыталась? – тупо повторил Холден. – Когда?

– Примерно за год до того, как она действительно умерла.

– А в тот раз – как она хотела убить себя?

– Приняла стрихнин.

– Стрихнин?

– Да. Я знаю, что это был стрихнин, потому что прочла про симптомы. У Марго были столбнячные конвульсии, потом сжатие челюсти; так и в книжке описано. Но тогда доктору Шептону удалось ее спасти. А потом Марго мне сама призналась – или почти призналась. – Силия, откинув голову назад, взглянула в лицо Холдену. – В чем дело, Дон? Что не так?

– Все не так. Насколько я помню, если Марго что и читала, так только детективы и отчеты о процессах убийц. Верно?

– Н-ну, не только. Одно время она очень увлекалась хиромантией и всякими гаданиями. Но отчеты она действительно любила читать. Я-то их всегда терпеть не могла. Странно, что ты про них вспомнил…

– Я вспомнил, – объяснил он, еще раз напрягши память, – как мы с Марго однажды обсуждали процесс Жан-Пьера Вакье. Там речь тоже шла об отравлении стрихнином.

– Правда? Меня это никогда не интересовало. Ну и что же?

– А то, что из всех ядов стрихнин вызывает самую мучительную смерть. И никакому нормальному человеку не придет в голову пользоваться им для того, чтобы покончить с собой. И Марго никогда бы на это не решилась по своей воле.

Силия смотрела на него изумленно:

– Но Марго сама практически призналась мне! Хотя всего она так и не решилась сказать. Но я тогда подумала, что Торли, должно быть, сильно перепугался, потому что уже через пару недель она оправилась и была такая же, как перед замужеством, – только гораздо счастливее. Веселая и со счастливыми глазами. И это продолжалось… почти до самой ее смерти.

Силия замолчала. Настроение ее вдруг резко переменилось. Она стала вглядываться в темноту.

– Тихо! – приказала она. – Молчи! Сюда кто-то идет.