Любовник Марго…

А может быть, он на неверном пути?

Нью-Бонд-стрит, которую Холден увидел, выйдя из такси в конце Оксфорд-стрит, сейчас, в это время дня, демонстрировала серо-белокаменную основательность своих освещенных солнцем зданий. Некогда шикарная, теперь как минимум очень дорогая улица. Более широкая, чем Олд-Бонд-стрит, где количество магазинов не было таким убийственно впечатляющим, она тем не менее казалась тихой заводью в сравнении с Оксфорд-стрит с ее постоянным коловращением людей, с постоянной гонкой, в которой, судя по всему, участвует половина населения Лондона.

Но и эта улица принадлежала пешеходам. Рекламные полотнища, поменьше, чем на Оксфорд-стрит, свисающие с флагштоков на уровне третьего этажа, бросали толпе призывы, написанные разноцветными буквами.

«Новая живопись», – гласило одно; «Современные художники», – было написано на другом; «Все для фотографии», – несколько самонадеянно заявляло третье. На четвертом – по-французски – было сказано просто: «Мистер Дог. Художник-парикмахер». Все броско, хотя и далеко не первый сорт, словно витрина с не слишком дорогой посудой.

Столовое серебро, драгоценности за проволочными сетками, меха, роскошные платья, фарфор. Художественные галереи, в глубине которых терялись зеленоватые стены, увешанные золочеными рамами. Продолговатые витрины со старинной мебелью, в тяжеловесной величественности которой было что-то львиное. Все это проплывало мимо Холдена, отделенное от него постоянно движущейся стеной из пешеходов. Где же 56 «Б»?..

Дом 55 «Б» должен быть на левой стороне улицы, если, конечно, Лондонский городской совет, с присущим ему чувством юмора, не вздумал пустить четные номера по другой стороне.

Вот он! 56 «Б»…

Холден, который быстрым шагом шел по правой стороне улицы, нырнул в подъезд, намереваясь оттуда понаблюдать за домом напротив. С некоторым удивлением он обнаружил в подъезде медную табличку, сообщавшую, что выше находится «Брачная контора», обеспечивающая встречи личные и конфиденциальные. В другое время такая табличка заинтриговала бы Холдена и он наверняка задумался бы: а что будет, если подняться наверх и зайти в контору?

Но сейчас мысли его были заняты другим.

Всю дорогу, пока поезд шел от Чиппенэма до Пэддингтонского вокзала, Холден непрестанно размышлял о последних наставлениях, которые он получил от доктора Фелла.

– У меня нет времени… – говорил доктор Фелл (у которого появилось бы сколько угодно времени, перестань он ходить вокруг да около). – У меня нет времени объяснять вам подробно. Но я прошу вас обратить особое внимание на черное бархатное платье.

– Если вы хотите успеть на поезд, – сказал Дерек Хёрст-Гор, любезно предложивший довезти Холдена до станции, – вам лучше поторопиться.

– Мы пришли к выводу, – загрохотал доктор Фелл, весьма удрученный тем, что каждую минуту может думать только о чем-то одном, – мы пришли к выводу, что миссис Марш сама надела черное бархатное платье, в котором ее обнаружили умирающей. Она сделала это вследствие каких-то сентиментальных причин. Да! Но каких?

– Он опаздывает, – напомнила Силия.

– Я, – сказал доктор Фелл, указывая на Силию и мистера Хёрст-Гора, – опросил их двоих. Утром я беседовал с сэром Дэнверсом, с леди Локк, с Дорис, Рональдом Мерриком, мисс Оуби и мисс Кук. Никто никогда не видел ее в этом платье, хотя само платье видели у нее в шкафу.

– Все совершенно правильно, – подтвердила Силия. – Но сейчас уже двадцать пять первого.

– У меня нет ключа от квартиры в доме пятьдесят шесть «Б» по Нью-Бонд-стрит. Но вы, – он взглянул на Холдена, – возможно, кхм, кхм, знакомы с методами проникновения в дома при помощи взлома?

– Такие методы мне приходилось использовать, – сухо ответил Холден.

– И вы способны провести тщательный обыск?

– Да! Именно! Но скажите мне прежде, что я должен искать?

– Черт возьми! – воскликнул доктор Фелл, хлопая себя по лбу. – Я вам еще не сказал?

– Нет, не сказали. И как я могу напасть на какой бы то ни было след убийцы, если вы не говорите мне, что искать?

– Но мой дорогой сэр! Я не прошу вас искать следы убийцы!

– Нет? – Холден в изумлении уставился на доктора Фелла.

– Как таковые – нет! Ни в коем случае! – уверил Холдена доктор Фелл. – Выясните просто, кто тот мужчина, который как-то связан с этим делом. Так сказать, amant de coeur[6]. А я уж сумею сопоставить это с данными, которыми располагаю.

Мне, кроме того, кажется, мой дорогой сэр, – добавил доктор Фелл, вытирая лоб, – что вы слишком медлите и вообще тратите слишком много времени на разговоры. А сейчас главное – поторопиться. Все это чрезвычайно серьезно. Может произойти ограбление, а может, и…

– И что же?

– Трагедия.

Из подъезда, куда Холден юркнул совершенно машинально (что развеселило его самого), он наблюдал за вереницей грузовиков, движущихся по Нью-Бонд-стрит. Странно, как крепко держатся старые привычки! Даже при виде английского полисмена, который регулировал движение на углу Гросвенор-стрит, Холден напрягся.

Он вгляделся в дом 56 «Б».

Это было четырехэтажное каменное здание с узким фасадом, построенное лет пятьдесят назад. На первом этаже находилась книжная лавка, в витрине которой пестрели дорогие переплеты. Слева от нее располагалась картинная галерея, справа – писчебумажный магазин с веерами синих тетрадок и конвертов. Между книжной лавкой и писчебумажным магазином Холден увидел высокую дверь, которая, очевидно, вела к лестнице в задней части дома.

Холден пробежал взглядом по безжизненным занавешенным окнам трех верхних этажей. В каждом этаже было по два окна, обрамленных каменными колоннами. В окнах второго этажа золотыми буквами было выведено: «Арчер. Меха». Не то. Оставшиеся четыре окна закрывали то ли шторы, то ли просто занавески, так что непонятно было, живут там или нет; во всяком случае, никаких признаков жизни в них Холден не обнаружил.

Значит, один из двух верхних этажей.

Холден перешел на другую сторону улицы.

Слева от открытой двери под медной табличкой «Седжвик и К°., Лтд.» он, к своему удивлению, увидел другую табличку, поменьше. На ней было написано: «Мадам Ванья».

Какое-то уж слишком далеко зашедшее правдоподобие. Неужели Марго и впрямь пошла на такой колоссальный розыгрыш, что втайне стала практиковать гадание, надувая клиентов, которые относились к ней всерьез? Такое случалось. Хотя Дорис Локк и объявила, что видит здесь нечто ультрасовременное, на самом деле это был старый трюк, известный еще в семнадцатом веке. К тому же в гадании не было ничего противозаконного, если, конечно, гадалка не прибегала к гипнозу. Но чтобы Марго! Чтобы именно Марго!

Коридор с низким потолком, освещенный тусклым светом невидимых электрических лампочек на лестничных площадках, уходил вглубь дома, к лестнице. Все было совсем недавно выкрашено коричневой краской, запах которой еще не выветрился; медные накладки на ступеньках лестницы также были новыми.

Поднимаясь наверх, Холден вновь вынужден был напомнить себе, что он сейчас уже не в чужой стране, он в Англии, война кончилась и время сейчас мирное: два часа тридцать минут сонного июльского дня. Тем не менее он ощутил какое-то покалывание в ладонях, и воспоминания о прошлом на мгновение возвратились к нему.

«Арчер. Меха».

Длинная лестничная площадка, на которую выходила только одна дверь – сбоку, чуть в глубине. Дверь была дубовая, покрытая желтым лаком, с французским замком. У самой лестницы было окно, выходящее в темноватый колодец двух футов шириной, между этим домом и соседним.

Он поднялся еще на один этаж. То же самое, только на двери ничего не значится. Но дверь такая же – дубовая, с французским замком. Плохо.

Возможно, это «Седжвик и К°, Лтд.», а возможно, и «Мадам Ванья». Чем бы ни занимались «Седжвик и К°», к ним вполне можно зайти и задать какой-нибудь невинный вопрос. Холден повернул ручку, нажимая очень осторожно (сработал все тот же инстинкт). Дверь не была заперта. Холден вошел.

Помещение принадлежало «Седжвик и К°», фирме, торгующей театральными костюмами.

Холден быстро окинул взглядом всю комнату – длинную, темноватую, в которой явно никого не было. Два окна, расположенные в глубине ее, выходили на улицу. Парики на тонких деревянных ножках удивительно напоминали настоящие головы. В углу стоял манекен в платье девяностых годов прошлого века, отделанном мехом. Вдоль противоположной стены от пола до потолка шли полки, на которых стопочками были уложены костюмы.

Вдруг, в тот самый момент, когда Холден уже собирался уйти, откуда-то из пустоты послышался голос, который очень отчетливо произнес: «…тайна склепа».

Холден замер перед полуоткрытой дверью. Похоже было, что он застал этот неизвестно откуда взявшийся голос в самом конце фразы. Потому что дальше – тем же приятным тоном – голос продолжил:

– Между нами, хотите расскажу, каким образом эти гробы в действительности сдвинулись с места?

Где-то в глубине комнаты вспыхнул свет, и Холден, прильнувший к щели между дверными петлями, мгновенно все понял.

Помещение «Седжвик и К°» состояло из двух комнат, расположенных одна за другой. В задней комнате, спиной к открытой двери, сидел перед трельяжем какой-то человек. Лампа, только что зажегшаяся, помещалась прямо у него над головой.

Передняя комната вся была устлана коврами. Холден бесшумно проскользнул в нее и заглянул в следующее помещение.

Через плечо человека, сидящего спиной к двери, из зеркала на него глянула отвратительная морда – румяная и одновременно рябая, с тяжелой челюстью, запавшими глазами и ухмылкой сатира под белым парадным париком.

Морда явно нравилась себе. Она приподнимала подбородок, поворачивалась из стороны в сторону, любуясь своими пухлыми щечками. Голова приподнялась и стала похожа на нахохлившуюся птичку. Отраженные тремя зеркалами кудряшки парика, на которые падал свет лампы, игриво качнулись. Затем рядом со щеками появились вдруг две руки; морда вытянулась, глаза запали еще глубже.

Это была маска. Она исчезла, и на ее месте возникло задумчивое лицо сэра Дэнверса Локка.

– Неплохо, – заметил он. – Только слишком дорого.

– Дорого?! – воскликнул другой голос, с упреком и возмущением. – Дорого!

Голос этот, довольно приятный, принадлежал женщине – то ли еще молодой, то ли уже средних лет, явно француженке.

– Эти маски, – говорила женщина, – сделаны самим Жуайе.

– Да, именно.

– Это его лучшие маски. Последние. Он сделал их перед самой смертью.

Голос ее снова зазвучал укоризненно:

– Я ведь специально послала вам телеграмму, чтобы вы приехали взглянуть на них.

– Да. И я вам признателен.

Локк побарабанил пальцами по туалетному столику. Он поднял голову и взглянул туда, где за лампой, свет которой падал на его седины, стояла невидимая Холдену женщина. Тон его изменился:

– Я хочу сказать вам, мадемуазель Фрей, что разговор с вами приносит мне огромное облегчение.

– Мне приятно это слышать.

– Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о моих делах. И вас не интересует ничего – разве что обеспечен ли чек, который я вам выписываю.

В зеркале над головой Локка появилась тень, которая пожала плечами. Неожиданно, как будто так ему было легче выразить себя, Локк перешел на французский.

– Я не из тех людей, – сказал он, – которые раскрывают душу дома или с друзьями. А сейчас мне весьма не по себе.

– Да, – тихо подтвердила мадемуазель Фрей также по-французски, – это заметно. Но месье шутил, когда говорил об этих… гробах?

– Никоим образом.

– Я сама, – вскричала женщина, – похоронила брата. По первому классу. Гроб…

– Гроб той женщины, – сказал Локк, устремив взгляд куда-то в уголок зеркала, – деревянный, со свинцовым покрытием и деревянной же оболочкой на нем. Массивный, герметически закрытый, рассчитанный на то, чтобы простоять годы и не подвергнуться гниению. То же самое и гроб Джона Деверо, министра в правительстве лорда Палмерстона, сделанный в середине девятнадцатого века. Каждый гроб – восемьсот фунтов.

– Такой дорогой! – взвизгнула женщина.

– Нет, такой тяжелый.

– Mais c’est incroyable![7] Нет, нет, нет! Вы меня разыгрываете!

– Уверяю вас – нет.

– Для того чтобы поднять такой тяжелый гроб, нужно шесть человек. А на песке в склепе, говорите вы, никаких следов? Невозможно!

– Напротив. И шести человек не нужно. Это старый трюк и очень простой, если знать, в чем здесь дело.

Все та же сидящая словно заноза загадка!

Холден весь напрягся и замер. Он понимал, что его не увидят при этом слепящем свете, падающем прямо на зеркало.

– Я, как вы понимаете, – продолжал Локк, – не претендую на то, что сам обо всем догадался. Такие вещи случались и прежде: два раза в Англии и один, кажется, в Эзеле на Балтийском море. В библиотеке в Кэз… в одном месте, простите, я не стану называть его, есть книга, где все это подробно описано.

Что касается меня, – заявил он на своем гладком, с очень четким и изысканным произношением французском, – то мне ничего на этот счет не было сказано сегодня утром, когда я беседовал с неким доктором Фе… неким доктором философии. Нет! Но зато я услышал об этом – когда мы с одним моим знакомым сели в поезд – от полицейского инспектора. Тогда я ему объяснил, как это получилось. Он пожал мне руку, этот Крофорд, и сказал, что теперь они имеют возможность кое-кого арестовать.

«Кое-кого арестовать»?

Силию арестовать! Холден, который почувствовал, как тонкая хрупкая стеночка, защищавшая ее до сих пор, внезапно разлетелась на куски, попятился к двери. Но лицо Локка, которое он по-прежнему видел в зеркале, не отпускало его. Оно было какое-то напряженное, и выражение его было гораздо более человечное, чем когда-либо прежде.

– И все же, – сказал Локк, – не это заботит меня сейчас.

– А что же? – безразлично поинтересовалась его собеседница. – Может быть, месье угодно будет взглянуть на другие маски Жуайе?

– Вы думаете, я разыгрываю вас, рассказывая об этих гробах?

– Месье – мой покупатель. Это его привилегия – говорить, что ему заблагорассудится, в определенных пределах, конечно.

– Ради бога, мадемуазель!

Локк стукнул кулаком по столу. На холеном его лице стали видны морщины, скулы сделались резко очерченными, а светлые глаза глянули на женщину с мольбой.

– Я был уже не молод, когда женился, – сказал он. – У меня есть дочь; сейчас ей девятнадцать лет.

Голос его собеседницы мгновенно смягчился. Это было нечто, понятное ей.

– И вы беспокоитесь о ней?

– Да!

– Вне всякого сомнения, это благовоспитанная молодая особа.

– Благовоспитанная? Что это? Я не понимаю. Такая же, я полагаю, как большинство нынешних девиц на улицах. Покажите мне, пожалуйста, еще какую-нибудь маску.

– Перестаньте, месье!

В голосе мадемуазель Фрей – чрезвычайно взволнованном – прозвучали одновременно насмешка и упрек.

– Прекратите сейчас же! Вы не должны так говорить!

– Как?

– Так цинично! Так отвратительно!

– Нынешние молодые люди бесчувственны и бессердечны, – сказал Локк. – Вы согласны?

– Перестаньте!

– А порой – просто безжалостны. И не от жестокости. Просто они не хотят замечать никого, кроме себя, и, совершая какие-то поступки, совсем не думают о других.

Локк взял какую-то маску, поднес ее к лицу, но надевать не стал. В зеркале появилось лицо юной девушки с очень искусно положенной косметикой: лицо было словно живое, и все в нем, вплоть до длинных ресниц, несло на себе печать спокойствия и невинности.

– Они слепы ко всему, – глаза в зеркале закрылись, – кроме того, что интересует их самих. Им что-то нужно – подавай! Скажешь им, что так нельзя, они согласятся, возможно даже искренне, а через минуту все забудут. Юность – жестокая пора.

Маска упала.

– Теперь я скажу вам, чужому мне человеку, то, чего я не сказал бы и собственной жене.

– Месье, – сказала женщина, – вы меня пугаете.

– Простите! Я не хотел! Я не буду больше!

– Нет-нет! Говорите! Хотя…

– Вчера вечером, – начал Локк, – когда этот доктор философии учинил нам допрос, мне в голову неожиданно пришла одна мысль, которой я устыдился. Мне и сейчас за нее стыдно.

Мысль эта пришла мне в голову после одного вопроса этого доктора Фелла. Он неожиданно, без всякой видимой причины спросил, не заходила ли ко мне покойница – очень, кстати, интересная женщина, она умерла в самом расцвете своей красоты, – так вот, не заходила ли она ко мне днем двадцать третьего декабря.

Я честно ответил, что заходила. Но при этом кое-что утаил. Просто не осмелился сказать. И не скажу. Но дело в том, что вскоре после того, как она вышла от меня, я увидел из окна моего кабинета, как она идет через заснеженное поле. И идет не одна.

Локк снова поднес к глазам маску, на этот раз в зеркале возникло лицо черта.

– Если меня спросят, я стану это отрицать. Мне самому это кажется смешным. Но этот человек дал ей что-то, что, как мне теперь кажется, было маленькой коричневой бутылочкой. Бутылочкой, которая…

– Подождите, месье, – перебила его женщина. – Мне кажется, наружная дверь открылась.

Какое-то коловращение произошло в зеркале. Соскользнула с лица и упала маска черта. Последующие события сменяли друг друга с феерической быстротой.

Прежде чем мадемуазель Фрей достигла передней комнаты магазина «Седжвик и К°», Холдена уже не было в коридоре. Но бежать он не собирался, даже если бы можно было незамеченным покинуть этот пустой коридор со всеми лестницами, которые выходили на него. Мгновенно в голове его родились целых два плана, которые он тут же отверг, предпочтя им третий, показавшийся ему более приемлемым для того, что он собирался еще выяснить.

Когда мадемуазель Фрей открыла дверь, она увидела Холдена, который стоял, подняв руку, как будто собираясь постучать.

Мадемуазель Фрей оказалась тоненькой подвижной женщиной лет тридцати пяти. Она не была красивой – черные волосы и глаза, при очень бледном лице и ярко накрашенных губах, – но могла показаться таковой благодаря приятному и доброму выражению глаз.

В этот момент они, казалось, были переполнены услышанным от Локка, а также очарованы им самим, что часто происходило с людьми, встречающимися с сэром Дэнверсом. Как и надеялся Холден, всецело поглощенная разговором, который только что велся по-французски, она и к Холдену обратилась на этом языке, сказав:

– Et alors, monsieur? Vous désirez?[8]

– Прошу прощения, мадемуазель! – громко сказал Холден также по-французски.

Он хотел, чтобы Локк услышал его, но чтобы он не узнал его голос. А легче всего изменить свой голос – заговорить на иностранном языке, потому что слушающий всегда глух к произношению, которого не ждет.

– Прошу меня простить, мадемуазель! Я ищу мадам Ванья.

– Мадам Ванья? – черные глаза глянули на Холдена без всякого интереса.

– Она… – Холден постарался, чтобы французский его звучал как можно более коряво, – она рассказывает про будущее.

– Ах, мадам Ванья! – воскликнула женщина. – Это не здесь. Это наверху.

– Я просто в отчаянии, что мне пришлось потревожить вас, мадемуазель.

– Ничего страшного, месье.

Дверь захлопнулась.

Холден быстро поднялся по лестнице на последний этаж. Там, под самой крышей, было очень жарко. В углу горела маленькая тусклая лампочка. Свесившись через перила, так чтобы его не смогли заметить из двери магазина «Седжвик и К°», и в то же время пристально наблюдая за этой дверью, Холден в напряжении ждал того, что, по его мнению, должно было произойти.