Он снова увидел Оуби, как только открыл глаза на следующее утро, в пятницу, двенадцатого июля.

Спал Холден в своей старой комнате, наверху, в юго-западном углу дома, где он всегда ночевал, приезжая в Кэзуолл. Стоявшая там гигантская кровать резного дуба с колоннами и пологом на резном же деревянном каркасе подошла бы самому доктору Феллу. Сначала Холден ощутил тепло (хотя солнце, пусть и яркое, находилось за домом), потом услышал стук в дверь и дребезжание посуды на подносе.

– Я подумала, лучше будет, если я вам завтрак сюда принесу, мистер Дон, – сказала Оуби, виновато пыхтя. – Уже двенадцатый час. Я решила не будить вас к чаю.

В раздражении Холден сел на постели:

– Нет! Черт! Слушайте!

– Что-нибудь не так, мистер Дон?

– Вы и Кук – единственная на весь этот дом прислуга. И вы носите мне завтрак. Неужели Торли не мог… – Он взял себя в руки.

Оуби осторожно подала ему поднос, на котором было два вареных яйца.

– Если бы вы только знали, мистер Дон, – сказала она, – какое это мне доставляет удовольствие.

– Ну ладно. Спасибо.

Он помотал головой, чтобы окончательно проснуться.

– А что, мисс Силия уже встала?

– Нет. А вот большой тучный джентльмен встал. Он… он в детской. Спрашивает, не могли бы вы прийти туда, как только позавтракаете и оденетесь.

Холден испытывал какое-то беспокойство, но это не было тем не менее предчувствие какой-то катастрофы. Однако то, что он увидел в детской, куда пришел примерно через полчаса, побрившись и приняв ванну, следовало бы назвать именно этим словом.

Детская, которую Холден нашел не сразу, располагалась в том же конце дома. Это была длинная комната с двумя узкими и высокими окнами, выходящими на запад, и камином с проржавевшей решеткой между ними. Отверстие камина прикрывал старый ржавый экран. Несмотря на полумрак, в комнате было жарко.

Плинтусы и обои внизу, за исключением того места, где некогда стояли два больших шкафа с игрушками, все еще хранили следы подошв; коврик из кокосового волокна был протерт дочерна.

В одном углу громоздились два больших кукольных домика, обитатели которых, словно пьяные, свесились из окон. Другой угол занимала обшарпанная игрушечная лошадь, сумевшая, однако, сохранить свой хвост. На всем лежал слой пыли, которая сейчас поднялась и повисла в воздухе, отчего в комнате стало еще сумеречнее.

Доктор Фелл – на сей раз без плаща и шляпы – сидел у камина в кресле, некогда священном для Оуби. В уголке рта у него была кривая пенковая трубка, которая давно погасла. Доктор был занят тем, что с мрачной сосредоточенностью хлопал ладонью по резиновому мячику, когда-то красному, наблюдая, как тот подпрыгивает на полу.

Когда Холден вошел, он прервал это свое занятие.

– Сэр, – произнес доктор Фелл, вынимая трубку изо рта. – Доброе утро!

– Доброе утро. Я, правда, несколько припозднился. Но вчера меня…

– Задержали? Я так и подумал.

Доктор Фелл еще более сосредоточенно захлопал по мячу.

– Я же, – продолжал он, – напротив, совершил невероятный подвиг и поднялся сегодня в восемь часов. Я уже побывал в Уайдстеарзе и побеседовал там с несколькими людьми. Кроме того, – тут доктор поднял глаза, – я получил полицейский отчет.

Взгляд, брошенный Холдену через всю эту жаркую пыльную комнату, содержал предостережение. Но Холден не внял ему. Он был абсолютно – пожалуй, даже слишком – уверен в справедливости своей теории.

– Ну и?.. – спросил он.

– Вы – кхм, кхм – действительно намерены оказать нам помощь в этом малоприятном деле?

– Естественно.

– Можете ли вы в таком случае, – спросил доктор Фелл, – через час выехать в Лондон? И выполнить еще одно мое поручение, для чего вам нужно будет наведаться по адресу, который я вам укажу?

– Еще одно поручение, да?

Мгновение собеседник Холдена просто смотрел на него. Через мгновение в душе Холдена поднялся, забурлил протест, черный и яростный.

– Нет, сэр, – отвечал он. – Я не могу выполнить это ваше поручение.

– Ах, не можете, – тут же согласился доктор Фелл и с каким-то виноватым видом принялся рассматривать резиновый мячик.

– Но прежде, чем я объясню причину моего отказа, доктор Фелл, я хочу попробовать отгадать адрес, по которому вы хотите меня послать. Мадам Ванья, Нью-Бонд-стрит, пятьдесят шесть «Б»?

Доктор Фелл, который в этот момент собирался постучать по мячику, замер. Он напрягся. Он поднял глаза и принялся прилаживать свое пенсне с толстыми стеклами.

– Здо́рово, – сказал он. – Как говорят в Сомерсете, здо́рово умно. Что еще скажете?

– Сэр, – проговорил Холден, чувствуя ужасную сухость в горле, – не будете ли вы так добры вернуть мне записную книжку?

– Ах, это ваша! Мальчик мой! – вскричал доктор Фелл, проявляя такое раскаяние, что из трубки его вылетело облачко пепла, а кресло под доктором угрожающе затрещало. – Надо же! А я-то думал, где и когда я ее купил. Подождите. Вот она! И еще чей-то карандаш.

– Благодарю вас.

– Но что… э-э… вы намерены делать?

В висках у Холдена стучало. Жара и пыль давили на него. Это было настоящее мучение.

– Доктор Фелл, возможно я ошибаюсь. Но я хочу воспользоваться вашим собственным приемом.

– Моим приемом?

– Да. Я напишу, в двух словах, что́, по-моему, является разгадкой убийства Марго.

Холден нацарапал несколько слов в записной книжке, потом вырвал страничку и передал ее доктору Феллу.

– Скажите, я прав? – спросил он.

Последовала недолгая пауза, в течение которой Холден успел подробно рассмотреть старый черный костюм доктора Фелла, а также кукольные домики, игрушечную лошадь и шкафы, стоящие в комнате. Доктор Фелл, который отложил мячик и трубку, чтобы взять протянутый Холденом листок бумаги, сидел теперь молча, закрыв глаза.

– Сэр, – провозгласил он наконец, – я старый дурак.

Он поднял руку, как бы предваряя возражения.

– Вы скажете, что все это самоочевидно, что здесь не требуется ничего объяснять. И все же, слыша подобное на протяжении многих лет от моей жены, а также от Хэдли, начальника полиции, я не верил. И поверил только сейчас. Архонты афинские! Мне следовало бы более полагаться на вашу проницательность.

И тут ощущение правоты и уверенности прямо обожгло Холдена.

– Значит, я не ошибся, сэр? Значит, я угадал правильно?

– Почти, – сказал доктор Фелл. – Настолько близко, что можно считать – правильно. Вы не учли только одно: открытую форточку. Но об этом вы и сами бы рано или поздно догадались.

Скомкав бумагу, доктор Фелл бросил ее в холодный камин.

– Я оказался совершеннейшим ослом, – простонал он. – О чем я вообще беспокоился? Следовало бы знать, что вы поймете правильно… э… э… все, что должно быть понято правильно. Мальчик мой, как у меня сейчас полегчало на сердце!

Холден улыбнулся:

– Значит вы одобряете мое решение, доктор Фелл? Не ехать сейчас в Лондон?

Доктор Фелл бросил на него рассеянный взгляд:

– Как?

– Единственное, что меня беспокоит в этом деле, – сказал Холден, – это Силия.

– Конечно, конечно. Но…

– После такого долгого перерыва, – сказал Холден, – я снова ее нашел. Но как только я хочу увидеть ее, поговорить, побыть с ней хоть пять минут наедине, как тут же мне говорят, что доктора запретили нам видеться. Или отсылают меня что-то где-то разнюхать, подальше от нее. Вот как вы сейчас хотите, чтобы я ехал в Лондон.

Поэтому никуда я не поеду. Провалиться мне на этом месте! Я сыт по горло разными приказами. На службе. Или потом. Все, что мне нужно, – это сесть рядом с Силией, и чтобы она была совсем близко, и я мог бы ее коснуться, и так остаться – на многие часы, дни, недели, месяцы, до конца. Так оно и будет. И…

Он замолчал. Доктор Фелл сидел с открытым ртом и смотрел на Холдена с какой-то гримасой отвращения.

– Господи всемогущий! – прошептал доктор Фелл. – Так вы ничего-таки не поняли.

– Не понял – чего?

– У вас хватило сообразительности разобраться в этом, – сказал доктор Фелл, указывая на смятый листок бумаги в камине. – Самое главное от вас не ускользнуло. Тем не менее, бродя в потемках, неожиданно выходя на свет, вы не видите…

– Чего? О чем вы говорите?

– Мой дорогой сэр, – мягко произнес доктор Фелл. – Неужели вы не понимаете, что через несколько дней полиция, возможно, арестует Силию по обвинению в убийстве?

Мертвая тишина.

Иногда принято говорить о комнате, которая вдруг начинает плыть перед глазами. Над этой фразой часто смеются. Но то ли от жары, то ли от спертого воздуха, а может быть, от нервного напряжения последних двух дней, только нечто в этом роде испытал сейчас Холден.

Как будто сквозь мутное стекло он увидел обшарпанные стены, вытертый коврик, камин с изразцами с библейскими картинками, шкафы, кукольные домики – и все это двигалось, колебалось, выстраивалось в одну линию, потом вновь разбегалось по местам. Тем не менее внешне он никак не отреагировал на слова доктора Фелла, оставаясь абсолютно спокойным.

– Не слишком ли это абсурдно, чтобы вообще об этом говорить? – спросил он.

– Абсурдно, дорогой мой, сэр? Подумайте! Подумайте лучше.

– Я думаю, – солгал он.

– Вы разве не видите, сколь серьезно обвинение, которое могут предъявить Силии?

– Ей не могут предъявить никакого обвинения.

– Сядьте, – приказал доктор Фелл, в голосе которого снова зазвучали сильные хрипы.

Рядом с ближайшим кукольным домиком стояло старое кресло. Отложив записную книжку и карандаш – о, эта книжка и этот карандаш! – Холден принес кресло и поставил его по другую сторону камина.

Прежде чем сесть, он вынул сигарету и совершенно твердой рукой зажег спичку.

– Минуточку! – остановил он доктора Фелла, когда тот собрался уже заговорить. – Вы ведь не верите?..

– В виновность Силии? Нет, нет, нет! – ответил доктор Фелл. – По этому поводу я думаю то же, что и вы. Я также думаю, что если вы пораскинете мозгами, то легко поймете, кто настоящий убийца.

Сказав это, доктор Фелл подвинулся вперед вместе с креслом и заговорил очень серьезно.

– Дело не в том, что думаю я, – продолжал он. – Важнее, что думают Хэдли с Мэдденом. Длинное письмо, которое Силия отправила в полицию, ее разговор с вами на детской площадке в среду вечером (его подслушали) и, кроме того, события вчерашней ночи – все это сыграло свою роль.

Холден глубоко затянулся сигаретой.

– Значит, эти господа, – произнес он совершенно спокойно, – считают, что Марго отравила Силия?

– Они склоняются к такой мысли. Да.

– Но такое обвинение абсурдно уже само по себе. Силия любила Марго.

– Именно! Так! Совершенно верно!

– Но что тогда? Где же мотив?

Доктор Фелл заговорил очень тихо, не отрывая взгляда от каменного лица своего собеседника.

– Силия, – сказал он, – действительно считала, что Торли Марш заставлял ее сестру влачить существование, которое никакой нормальный человек не счел бы подходящим даже для собаки. Силия так считала и считает до сих пор. С этим вы согласны?

– Да.

– Силия считала свою сестру несчастнейшей из смертных. По ее мнению, миссис Марш никогда не получила бы развода, никогда не рассталась бы с мужем, не ушла бы от него. Она считала, что миссис Марш искренне, просто страстно желает умереть, как та ей и говорила. Поэтому…

Сигарета в руке у Холдена слегка дрогнула.

– Не хотите ли вы сказать, – спросил он, – что эти супермены из полиции считают, будто Силия отравила Марго как бы «из милосердия»?

– Боюсь, что именно так.

– Но такое деяние было бы чистым безумием!

– Да, – спокойно согласился доктор Фелл. – Они тоже так думают.

Молчание.

– А теперь послушайте меня! – заговорил доктор Фелл, и мощный его голос на сей раз зазвучал властно, заставляя собеседника повиноваться, а взгляд доктора Фелла по-прежнему был прикован к лицу Холдена. – Я прекрасно понимаю, что происходит сейчас у вас в голове, да и в сердце тоже. О да! И я сочувствую вам. Но если вы потеряете сейчас голову, мы пропали.

И поймите, – продолжал доктор Фелл, – я не располагаю никакими юридически вескими доказательствами невиновности Силии. У меня нет ничего, что можно было бы противопоставить доводам противоположной стороны. Но если мы с вами не вытащим ее из этой истории, то никто не вытащит. Поэтому мы, два разумных (не так ли?) человека, сидя здесь в детской, должны спокойно обсудить разумные доводы, которые мы можем выдвинуть в защиту Силии. Будем мы их обсуждать?

– Доктор Фелл, – хрипло произнес Холден, – простите меня. Это больше не повторится.

– Прекрасно! Просто замечательно! – обрадовался доктор Фелл.

И доктор, хоть он и старался выглядеть как ни в чем не бывало, достал из кармана пестрый шелковый платок и вытер лоб.

– Прежде всего, – вновь заговорил доктор Фелл, – я хочу, чтобы вы взглянули на это.

– Что это такое? – спросил Холден.

– Это, – отвечал доктор Фелл, роясь в карманах и выуживая оттуда лист бумаги, – список убийц, которых изображали в той самой игре, в которую играли в Уайдстеарзе вечером двадцать третьего декабря. Я записал их в хронологической последовательности, с датой и местом, где происходил суд. Вот, взгляните.

Стараясь оставаться невозмутимым, Холден взял листок. Пока он читал, доктор Фелл напряженно наблюдал за ним. На листке было написано следующее:

Мария Мэннинг, домохозяйка (Лондон, 1849). Казнена вместе с мужем за убийство Патрика О’Коннора.

Кейт Уэбстер, служанка (Лондон, 1879). Казнена за убийство хозяйки, миссис Томпсон.

Мери Перси, содержанка (Лондон, 1890). Казнена за убийство соперницы Фиб Хогг.

Роберт Бьюкенен, врач (Нью-Йорк, 1893). Казнен за убийство жены Анни Бьюкенен.

Г. Дж. Смит, профессиональный многоженец (Лондон, 1915). Казнен за убийство трех своих жен.

Анри-Дезире Ландрю, то же (Версаль, 1921). Казнен за убийство десяти женщин и одного ребенка.

Эдит Томпсон, кассирша (Лондон, 1922). Казнена вместе с любовником, Фредериком Байуотерсом, за убийство мужа, Перси Томпсона.

– Я не стану обсуждать этот список, – заговорил доктор Фелл. – Разве что скажу, что миссис Томпсон была невиновна, а миссис Перси следовало бы посадить в Бродмур. Но я прошу вас обратить внимание на первое имя в этом списке.

– Мария Мэннинг, – сказал Холден, делая глубокую затяжку. – Это ее изображала Силия.

– Да, – подтвердил доктор Фелл. – А Силия ненавидит преступления! Просто не выносит! Не может читать о них! В общем, именно из-за этого ее всем известного свойства сэр Дэнверс Локк во время игры подтрунивал над ее невежеством, которое он ей именно по этой причине прощал.

– Ну и чудесно. Так в чем же дело?

– Тем не менее, когда в тот вечер она пришла домой, ей приснился очень необычный и очень страшный сон. Вы помните, она вам об этом рассказывала?

– Да, что-то припоминаю.

– Ей снилось, что она стоит на каком-то помосте, на площади, на голове у нее мешок, а на шее веревка. Внизу беснуется толпа, которая глумится над ней и на мотив «Эгей, Сюзанна» выкликает, распевает ее имя.

Холден почувствовал ужас. Он обернулся и посмотрел на обшарпанные стены комнаты, где играли когда-то детьми Силия и Марго. Но он не проронил ни слова.

– В этом сне, – сказал доктор Фелл, – отразилось реальное событие. Дело в том, что эта песенка была весьма популярна в тысяча восемьсот сорок девятом году. И толпа распевала ее, подставив вместо «Эгей, Сюзанна» «Эгей, миссис Мэннинг», на протяжении целой ночи, накануне того дня, когда эту женщину должны были казнить на крыше тюрьмы Хорсмонгер-лейн.

Доктор Фелл снова вытер лоб.

– Так вот, эта деталь, – продолжал он, – известна далеко не всем. Чарльз Диккенс упоминает ее в письме в «Таймс», где он протестует против мерзости и грязи публичных казней. Но это малоизвестная деталь. Всякий, кто ее знает…

– Много читал о преступлениях?

– Именно. И, по мнению полиции, чтение это должно подействовать на такого человека не лучшим образом.

Холден натянуто рассмеялся.

– Грош цена такой улике! – сказал он. – Силия где угодно могла услышать про это. Например, от кого-нибудь из участников игры. И ничего удивительного, что потом ей все это приснилось.

– Так-то оно так, – согласился доктор Фелл. – Но как вы не понимаете, что такие вещи наводят на подозрения? Хэдли прежде всего интересовало, почему она так настаивает в письме, что если мы с ней откроем склеп одиннадцатого июля, то получим важные улики.

Теперь обратите внимание на даты. Сразу после Рождества мы, по настоянию Силии Деверо, совершили этот странный ритуал, рассыпав песок по полу склепа, заперев дверь и опечатав ее. Потом она вручила ключ и печать мне, и я ушел. Далее, на протяжении более полугода – ничего! Ни слова от нее. И вдруг ни с того ни с сего она пишет мне и спрашивает, помню ли я о своем обещании открыть склеп. В то же самое время она обращается в полицию. В чем дело? Почему она ждала так долго? Чего ждет сейчас? Архонты афинские! Вас, я полагаю, не удивляет, что все это вызвало по крайней мере любопытство?

– Нет, не удивляет.

– Тогда, – сказал доктор Фелл, – я должен рассказать вам еще об одной, боюсь, неприятной вещи.

– Рассказывайте.

Доктор Фелл спрятал в карман свой пестрый шелковый платок и достал оттуда большой золотой перстень с печатью.

– Уснувший сфинкс, – сказал он.

– Что это?

– Рисунок нижней части печати, – сказал доктор Фелл, бросая сердитый взгляд на перстень. – То, про что Крофорд сказал: «Похоже на спящую женщину». В оккультных учениях этому изображению приписывается смысл, который… э-э… вполне применим к данному случаю. Это – кхм, кхм – интересно. Да. Я мог бы прочесть об этом целую лекцию: dignus, я надеюсь, vindice nodus[5]. Это…

– Доктор Фелл, вы отвлеклись. И вообще, вы крутите, словно какая-нибудь старуха! Что у вас за плохое известие? Давайте выкладывайте!

Собеседник Холдена поднял голову и взглянул на него.

– Я говорил вам, что сегодня утром я связался с полицией? – спросил он.

– Да. И что же?

– Осадок, содержащийся в бутылке, которую мы нашли в склепе, был послан на анализ, – сказал доктор Фелл. – Мэдден обратился в Министерство внутренних дел за разрешением на эксгумацию и вскрытие миссис Марш.

– Замечательно! Но что из этого? Какое это имеет отношение к Силии? Если наше предположение верно…

Доктор Фелл поднял руку.

– На бутылочке с ядом, – сказал он, – были обнаружены отпечатки пальцев Силии. Одной Силии.

Помолчав, он добавил:

– Даже у меня нет никаких сомнений, что это она поставила бутылочку в склеп. Специально, чтобы мы ее там нашли.