В сиянии полной луны, вышедшей на небо, на котором не было ни облачка, поля, начинающиеся прямо на южной стороне Кэзуолла, все еще сохраняли какой-то серовато-зеленый оттенок.

С каменного мостика Дональду Холдену видна была фигура доктора Фелла, ковыляющего на некотором расстоянии от него в сторону обсаженной деревьями дороги, к западу от Кэзуолла. За ней находилось еще одно огромное поле, а дальше – владения кэзуоллской церкви. Холден припустил бегом через высокую траву.

Доктор Фелл ничего не слышал. Он был поглощен беседой с самим собой. Говорил он вслух, причем так, что могло возникнуть сомнение относительно его нормальности, и время от времени поднимал к небу одну из своих палок, как бы ставя точку. Холден уловил лишь конец одного предложения.

– Ах, если бы на нем не было тапок! – сетовал доктор Фелл (палка снова взлетела вверх). – Архонты афинские! Если бы на нем не было тапок!

– Доктор Фелл!

Наконец-то крик был услышан. Доктор Фелл резко обернулся и остановился как раз под одним из каштанов, обрамляющих посыпанную белым гравием дорожку. На сей раз его круглая священническая шляпа находилась у него на голове.

– А? Что? – восклицал он, вглядываясь в лицо Холдена. – Я – кхм, кхм – не думал, что вы пойдете за мной.

– Я бы и не пошел, – сказал Холден, – если бы Силия меня не попросила. Правда, доктор Фелл, нельзя же просто так взять и уйти.

– Просто так?

Холден кивнул головой в сторону дома:

– Надо же еще там разобраться.

– Этого я и боялся, – признался доктор Фелл, и, как бы подтверждая сказанное, черты его приобрели чрезвычайно виноватый вид. – А что, они там – э… э… – уже в горло друг другу вцепились?

– Нет. Просто сидят, уставившись друг на друга, как полоумные. В этом-то все и дело. Поэтому вы и не должны были так просто уходить. Вы сказали либо слишком много, либо недостаточно.

– Вы свидетель, что я пытался уйти оттуда, не отвечая ни на какие вопросы. Но вы все были так взволнованы. Не мог же я, как в цирке, просто показать вам фокус без разгадки его. Я должен был сказать вам правду.

– Но в чем эта правда?

– Ну-у…

– Извините, я хочу выяснить, правильно ли я вас понял. Торли Марш рассказывает одну ложь за другой, особенно в том, что касается двух весьма важных обстоятельств – пузырька с ядом и переодевания. Вы же после этого объявляете, что он абсолютно чист, что он вообще милый, добрый человек, неповинный ни в чем – от битья жены до убийства!

– Да ну его к черту! – запротестовал доктор Фелл, и лицо его как-то ужасно сморщилось. – Именно потому, что он врал, я и понял, что он говорит правду.

Холден уставился на него в изумлении.

– Парадокс, – осторожно начал он, – конечно, великолепен…

– Это не парадокс, дорогой мой сэр. Это истинная правда.

– Хорошо. Тогда следующее. По-вашему, совершеннейшая глупость считать Силию сумасшедшей; и это прекрасно и замечательно. И тут же вы все сводите на нет, предположив…

– Бросьте! – перебил доктор Фелл.

– Получается, – продолжал Холден, – что и Торли, и Силия говорят правду? И что на протяжении нескольких ужасных месяцев они просто недопонимали друг друга? Так, что ли?

Шляпа доктора Фелла съехала на лоб, из-под нее поблескивало в лунном свете пенсне. Он стукнул по земле палкой, которую держал в правой руке.

– По всей видимости, – согласился он, – получается именно так.

– Но это же невозможно!

– Почему?

– Два эти утверждения – Силии и Торли, касающиеся жизни Марго на протяжении многих лет, просто исключают друг друга. Они – вода и масло. Их не соединить друг с другом. Человек либо говорит правду, либо лжет.

– Необязательно, – сказал доктор Фелл.

– Но…

– Я думаю, что скоро смогу рассказать вам все от начала до конца, – сказал доктор Фелл. – Тогда у вас будут все основания думать иначе. Пока же у нас с вами есть дело.

– Именно! И если вы простите мне мою настойчивость, это следующее обстоятельство.

– Да?

– Скажите, доктор Фелл, как это получилось, что вы знаете об этой истории больше, чем рассказывается о ней в письме Силии в Скотленд-Ярд? Что за игру вы с ней затеяли? В том, что затеяли, я готов поклясться. Она вам рассказывала о смерти Марго?

– Нет! – проревел доктор Фелл, в ярости молотя по траве палкой. – О, если бы! Тогда, шляпой моей клянусь, мы бы…

Теперь он говорил тише, не так хрипло, очень пристально глядя на Холдена.

– Вы, возможно, слышали, что Силия Деверо видела духов?

– Да, но Силия не страдает галлюцинациями.

– Совершенно верно, – согласился доктор Фелл. – И знаете, именно потому, что она якобы видела духов, я и понял, что она не страдает галлюцинациями.

И вновь Холден посмотрел на него изумленно:

– Доктор Фелл! Я – как Торли. Боюсь, я тоже не смогу этого понять. Два парадокса за две минуты. Только вряд ли вы захотите, чтобы с вами так разговаривали, чтобы играли словами, когда вы ждете палача и одновременно надеетесь на отсрочку приговора. Я в отчаянии не меньше, чем Силия.

Доктор Фелл направил на него свою палку.

– Заявляю вам, – проговорил он с необычайной страстностью, – что это не игра слов и не парадокс. Вы сами должны были это понять на основании свидетельств, которые были вам представлены. А сейчас… – он заколебался, – сейчас нам надо открыть склеп. И…

– И – что?

– Именно эта часть нашего предприятия особенно пугает меня. Пошли.

Ни слова не говоря, они прошли по дорожке, ступили под деревья и вышли на луг. Невдалеке над дубами, буками и немногочисленными кипарисами поднималась невысокая квадратная башня кэзуоллской церкви.

Именно в этом сером здании, у которого уже не было возраста, лежало каменное изваяние сэра Уолтера Деверо; на нем была каменная кольчуга, а ноги его покоились на каменном льве, свидетельствующем о том, что сэр Уолтер ходил в Крестовые походы. Когда он погиб в Палестине, под черным крестом тамплиеров, леди д’Эстревилль сделалась монахиней, а Кэзуолл стал аббатством. Изваяние лежало там, вместе с Кэзуоллом, в память о любви, которая не умирает.

И были другие воспоминания.

«Я, Марго, беру в мужья тебя, Торли…» – Хриплое контральто было едва слышно. «Отныне и навсегда». Оно поднималось вверх, словно улетающая душа. «В горе и радости. В богатстве и бедности. Во здравии и в болезни. Покуда…»

Сейчас он снова видел разноцветные платья, слышал звуки органа.

Они прошли еще немного и оказались у невысокой металлической ограды, прилепившейся к восточной стене церкви. Калитка в ней слегка проржавела и уже не закрывалась. Далее находилась невысокая четырехугольная башня, обогнув которую можно было выйти ко входу в церковь. Слева же от башни шла тропинка, на которой он когда-то повстречался с Силией.

Слева от него была сейчас западная стена церкви – неровная, со стрельчатыми окнами. Справа шла арка из буков, обрамляющая запущенный церковный двор. Ноздрей его коснулся запах запекшейся глины и росы на траве – он тоже напоминал о прошлом. Свет луны сочился через просветы в листве, тень от которой дрожала и трепетала на земле, хотя в воздухе, казалось, не было ни ветерка.

И разве только образ Силии? Была еще необъятность времени; она тоже ощущалась здесь.

– О чем вы? – тихо спросил его доктор Фелл, идущий рядом.

«Матерь Божья, где же все они? А где прошлогодний снег?»

Наступило молчание. Странные эти слова, казалось, звучали, звенели негромко и мягко среди этой тишины.

Молча доктор Фелл кивнул, указывая направление. Они прошли под буками, ступили на лужайку нескошенной травы, где среди кипарисов стояло множество могильных памятников; некоторые из них почернели от времени и покосились. Далее к западу кладбище карабкалось на холм; при лунном свете казалось, что деревьев там больше, чем памятников.

Неожиданно Холдену вспомнилось кладбище в Италии и лицо человека, целящегося в него из люгера, выглядывающее из-за памятника. Но это воспоминание мгновенно улетучилось. Прямо перед ними, в конце искривленной аллейки с плоскими могильными камнями по сторонам, показались очертания какого-то строения, возвышающегося на два-три фута над землей, которого он прежде не видел.

Оно стояло между двумя кипарисами, тени от которых падали не на него, но по бокам, как две прямые линии. Строение было четырехугольное, из тяжелого серого камня, приземистое, с двумя маленькими колоннами, покоящимися на металлическом основании по бокам.

– Это… – Казалось, что голос Холдена ворвался в эту глухую тишину, и он поспешно перевел его в шепот: – Это?..

– Новый склеп? Да.

Доктор Фелл дышал тяжело, то ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения.

– Старый склеп – там, на горе, – добавил он.

– Что же мы будем делать здесь?

– Как только придет драгоценный наш Крофорд, мы снимем печать и отопрем склеп.

– Отопрем?

– Да. Только для того, чтобы заглянуть туда на секунду. И все.

– Но мистер Рид? Старый викарий? Как он отнесется к этому?

– Дом викария, – отвечал доктор Фелл, – находится по другую сторону холма. Он ничего не узнает. Что же касается некоего мистера Уиндлшема, который должен присматривать за этим местом, то у меня есть все основания полагать, что к настоящему моменту он уже накачался пивом и нам не помешает.

– Что вы ожидаете увидеть внутри?

На этот вопрос доктор Фелл не ответил.

– А теперь послушайте мою историю, – сказал он.

Дорожка, петляющая среди могил и ведущая к склепу, была выложена мелкими камешками. Об эти камешки звякнули наконечники палок доктора Фелла, когда он усаживался на плоскую могильную плиту. На нее как раз падала тень от кипариса справа от склепа.

– Судьба любит подшучивать надо мной, – заметил доктор Фелл, снимая шляпу и кладя ее подле себя. – На Рождество (да-да, на прошлое Рождество) я гостил у профессора Уэстбери в Чиппенэме. Два дня спустя мне пришло в голову съездить навестить миссис Эндрю Деверо.

– Миссис…

– Ну да. Маму-два, которая к тому времени уже несколько лет как умерла. Так-то вот, – грустно пояснил доктор Фелл, – мы общались с нашими друзьями во время войны. Если они не оказывались в зоне бомбежек и какая-нибудь сатанинская игрушка не падала прямо на них, мы считали, что с ними все в порядке и они в добром здравии.

Несмотря на свойственную мне аккуратность, я даже не послал телеграмму или письмо. Просто взял такси и проехал эти несколько миль до Кэзуолла. Приехав, я увидел несколько машин, стоящих у дома, и – среди них – катафалк.

Доктор Фелл замолчал и на минуту поднес ладони к глазам.

– Дорогой мой Холден. Я не знал, что делать. Мой приезд со светским визитом был слегка неуместен. Я велел шоферу разворачиваться и уезжать, но тут кто-то взбежал на мост и принялся махать нам. Это была…

– Силия?

– Да.

И снова молчание; доктор Фелл на мгновение задумался.

– Девица сия находилась в состоянии ужасного нервного возбуждения. Нет, нет! Вы совсем неверно подумали. Я просто хотел сказать, что она была не в себе, и это меня встревожило.

Она спросила, не зайду ли я в дом – всего на несколько минут – по делу, не терпящему отлагательства. Далее она сказала, что нас ни в коем случае не должны видеть вместе. Нас никто и не видел. Она провела меня через заднюю дверь. Потом через лабиринт галерей и связывающих их лесенок – наверх, в детскую, или комнату для игр, или как там ее еще.

Легкий ветерок подул с южной стороны, пустив легкую волну по траве на кладбище и заставив скрипеть и постанывать растущие там кипарисы. Словно дождевые капли, побежали по земле тени. Потом ветер стих. Холдену не давало покоя то обстоятельство, что доктор Фелл явно отчего-то нервничал и постоянно поглядывал на дверь склепа, словно ожидая, что кто-то вдруг выйдет оттуда.

А вдруг и правда…

– Да, в детскую, – пробормотал Холден. – Силия говорила мне вчера. А она рассказала вам и о…

– О том, как умерла ее сестра?

– Да.

– Очень немного, – буркнул доктор Фелл. – Теперь понятно почему. На Рождество она отправилась к доктору Шептону и все ему выложила. И Шептон, верный старый друг, ласково и по-доброму списал все на психическое расстройство. Черт бы его подрал! – добавил он очень-очень тихо.

Каждый нерв Холдена завопил, присоединяясь к этому пожеланию ученого.

– Вы знакомы с Шептоном, доктор Фелл?

– Да.

– По вашему мнению, он негодяй или дурак?

– Ни то ни другое, – ответил доктор Фелл. – Этот человек просто очень упрям. Упрям и осторожен. Настолько осторожен, даже сам с собой, что…

– Да? Продолжайте, прошу вас!

– Что чуть не погубил полдюжины человеческих жизней, – сказал доктор Фелл, едва сдерживая ярость.

– Но вы говорили? Про Силию?

– Она сказала, – продолжал доктор Фелл, наклонив голову, – что в тот день должны были состояться похороны ее сестры.

Она просила, умоляла, заклинала меня, чтобы я помог ей в чем-то. Мне – э… э… – вряд ли нужно было напоминать этой юной особе, – произнес доктор Фелл смущенно, – что я готов на все, чтобы помочь ей.

Она подчеркнула, что мы не станем делать ничего противозаконного. Что никому мы не причиним вреда и ни во что не станем встревать. С наивностью, которая меня в равной степени тронула и встревожила, она даже сказала, что там не будет темно, поэтому можно не бояться. Короче говоря…

– Можно я дальше сама, доктор Фелл? – раздался голос Силии.

Снова подул ветер и зашелестел листьями деревьев и травой на кладбище. Силия появилась, но не со стороны церкви. Она пошла более коротким путем, по северной дорожке. Они видели, как она бредет, спотыкаясь, среди могил, хватаясь за памятники, чтобы не упасть. А вокруг нее прыгают и скачут тени.

Силия подошла к ним и остановилась рядом с доктором Феллом. Она посмотрела на Холдена, взглянула на склеп, потом проговорила неуверенно:

– Может быть, лучше не надо, доктор Фелл?

Довольно долго доктор Фелл молча глядел в землю, потом спросил:

– Почему вы вдруг так решили, дорогая?

– Я была тогда совершенно не в себе. – Силия снова взглянула на Холдена и неуверенно улыбнулась. – Я… а вдруг мне все привиделось?

– Дорогая моя, – начал доктор Фелл, вновь распаляясь, – мы могли бы отказаться от всего на свете, если бы вы не написали этого письма в полицию. В нем же вы подчеркиваете, что если мы откроем сегодня склеп, то получим улики, причем прямые улики.

То же самое, думал Холден, она говорила вчера доктору Шептону, но не упоминала про склеп.

Силия, глубоко вздохнув, двинулась к Холдену. Она напряженно вглядывалась в его лицо, как бы ожидая ответа.

– Я не могла рассказать тебе, Дон, – произнесла она. – Просто не могла! От этого я переживала весь день. Поэтому не могла тебя видеть. Но сейчас выслушай меня. И не смейся. Можешь потом называть меня сумасшедшей, только прошу тебя: не смейся надо мной.

– Конечно не буду.

– Через два дня после Рождества, когда Марго… перенесли туда, – она повернулась, тряхнув своими мягкими каштановыми волосами, взглянула на склеп и снова отвернулась, – мы с доктором Феллом кое-что предприняли.

После похорон, когда все ушли с кладбища и уже начинало темнеть, мы вернулись сюда. У меня был ключ от склепа; вообще-то, это был ключ Торли, но я знала, где он его держит. Называй меня как хочешь, но не надо смеяться надо мной.

Мы отперли склеп. После этого мы там кое-что сделали и снова его заперли. А потом доктор Фелл и сделал то, о чем я его просила раньше. А просила я его заполнить замочную скважину глиной и потом опечатать своей собственной печатью или просто чем-то своим, так чтобы он узнал свою метку. Затем…

– Что?

– Затем ему надлежало уехать, забрав и ключ, и печать, и молчать об этом, пока я ему не напишу. Что он и сделал.

Резко повернувшись, Силия топнула ногой.

– Я не знаю, зачем это было! – воскликнула она. – По-моему, я была не в себе. Но – так или иначе – мы это сделали.

– Но зачем?

– Из-за того, что случилось в Длинной галерее на следующую ночь после того, как умерла Марго.

Силия все еще избегала смотреть на Холдена.

Как будто ища чьей-то поддержки, она села подле доктора Фелла. Странно, но испуганной она не выглядела. Напротив, вид у нее был самый решительный: подбородок вздернут и в глазах уверенность в собственной правоте. Она как раз ступила в тень, отбрасываемую правым кипарисом, и стояла там на камешках кривой аллейки, в стороне от склепа, футах в двадцати от входа в него.

– Все началось как сон, – сказала Силия. – Я это понимала; такое всегда понимаешь, и я в этом признаюсь.

Не забывайте, что был сочельник, хотя, конечно, Рождество получилось не такое, как нам хотелось. Марго умерла, она покончила с собой; а еще наши родители считали это ужасным грехом. А я в этот сочельник лежала в постели. И спала.

И мне снилось, что я – в Длинной галерее, в северном ее конце, стою на нижней ступеньке лестницы, ведущей из Голубой гостиной, и смотрю в другой конец галереи. Было темно, только звезды светили. Тут вдруг я увидела – во сне, – что в галерее нет совсем никакой мебели. И что справа от меня – стена, на которой должны висеть портреты, но абсолютно голая. А слева – стена с окнами в нишах, и за ними – звезды.

У меня появилось странное ощущение, как будто я одновременно в настоящем и прошлом. И я подумала, что из галереи все, должно быть, убрали, чтобы устроить танцы и игры в старинном духе. И вдруг я увидела – далеко от себя, в третьем окне – белое лицо.

Оно было повернуто ко мне в профиль, и глаз был широко открыт. Я разглядела линию волос, доходящих почти до подбородка, высокий форменный воротник и кусочек красного мундира. И я подумала: «О, так это – генерал-лейтенант Деверо, тот, что погиб при Ватерлоо!»

А потом…

Что-то как будто меня ударило, я вздрогнула, меня обдало холодом. И тут я поняла, что не сплю. Оцепенела, боюсь, но не сплю.

Я находилась в Длинной галерее. И стояла на той самой ступеньке, в полной темноте, только звезды светили. Я страшно замерзла, потому что на мне была одна ночная рубашка. Под ногами я ощутила шершавую поверхность ковра, лежащего на лестнице; тут сердце мое забилось так, что я едва не задохнулась. Я протянула руку и коснулась края арки над лестницей. И арка была настоящая.

Тогда я снова взглянула в другой конец галереи.

И настоящий дом, затихший, темный, смотрел на меня. Что-то сжалось у меня на горле, будто пальцы. Когда я увидела это, когда взглянула еще раз, я вдруг осознала, что их много: лица и фигуры – все те, что были на портретах. Только одно отличало их от их же изображений.

Впервые я испытала ужас, ощутив, что все они были полны ненависти. Я чувствовала, как эта ненависть переходит на меня, немая, тупая, пассивная, – и все же ненависть. Ненавистью наполнилась вся галерея. И в этот момент все они двинулись по направлению ко мне. Вторично я испытала ужас, когда они приблизились и я поняла, что знаю, как каждый из них умер.

У тех, которые умерли своей смертью, глаза были закрыты; они походили на большие немые памятники. У тех, кто погиб насильственной смертью, глаза были широко открыты и вокруг зрачков были белые круги. Я увидела мадам Рамбуйе, с завитыми локонами, всю заплывшую от водянки; и Жюстина Деверо, в крахмальном гофрированном воротнике, с кинжальной раной в боку.

Они все были настоящие. Все имели телесную оболочку. Каждый мог прикоснуться к тебе. Они миновали одно окно, потом другое, и каждый раз отбрасывали тень. А я все не могла пошевелиться. И только когда волна их накатила на меня и я даже разглядела блеск пряжки на туфле, я поняла вдруг, что гнев их направлен не на меня. А на кого-то другого; на женщину, которая скрючилась и присела позади меня, пытаясь от них спрятаться.

И все это время мертвецы разговаривали, шептались между собой. Сначала голоса их были сухие и какие-то шелестящие; затем наполнились ненавистью и зазвучали приглушенно, как когда говорят, закрыв рот материей. И они звучали все громче и громче, гудели, повторяя шепотом три слова. Генерал Деверо с двумя пулевыми ранами на лице протянул руку, взял меня за запястье и отвел в сторону.

И все это время они, не обращая никакого внимания на меня, повторяли непрерывно: «Гони ее! Гони ее! Гони!»