Пиршественный зал гордионского дворца освещался ревущим пламенем, бившимся в исполинских железных жаровнях. В отличие от утонченных эллинистических застолий с их ленивым возлежанием на шелковых подушках, здесь, в сердце Галатии, пировали по древнему обычаю предков — сидя за массивными дубовыми столами, сколоченными на века. На тяжелых серебряных блюдах, явно захваченных в давних набегах, дымились истекающие соком куски зажаренного целиком вепря, горы овечьего сыра с травами и ячменные лепешки. Кубки наполняли не только терпким фракийским вином, но и густым, темным кельтским пивом, от которого по жилам разливался тяжелый жар.

Адобогиона сидела напротив Спартака. От пыльной девчонки-возницы не осталось и следа. Ее непокорные рыжие волосы были уложены в сложную, элегантную прическу, скрепленную золотыми шпильками, хотя пара медных прядей все равно своенравно выбилась на висках. На ней было закрытое платье из тонкой, дорогой шерсти глубокого зеленого цвета, перехваченное под грудью витым поясом. Наряд был скромным, лишенным восточной избыточности, но он идеально подчеркивал ее высокую грудь и гибкую осанку хищницы. Искоса, поверх края своего кубка, принцесса то и дело бросала на Спартака обжигающие, изучающие взгляды. Фракиец чувствовал это кожей. В любой другой ситуации он бы ответил на этот зов, но здесь, за столом старого друга и царя, он предпочитал хранить каменно-непроницаемое выражение лица, старательно игнорируя внимание девушки и отдавая должное мясу.

Когда первые тосты за встречу, богов и духов дубрав отгремели, а слуги незаметно растворились в тенях, разговор предсказуемо свернул на узкую и опасную тропу политики.

Дейотар отрезал кусок вепря своим охотничьим ножом и, не глядя на гостя, бросил как бы между прочим:

— До наших гор долетали смутные слухи о твоих приключениях на Западе, Спартак. Говорят, боги отвернулись от фракийских царевичей.

Спартак перестал жевать. Он отпил глоток вина, смывая вкус мяса, и неохотно кивнул, глядя в пляшущее пламя жаровни.

— Боги здесь ни при чем. Это люди перерезали глотки друг другу. Да, я чудом ушел живым.

— И что теперь? — прищурился галатский царь. — Куда держит путь одинокий волк? На восток? К Митридату?

Спартак поднял глаза на старого друга и произнес те же слова, что уже говорил Никомеду:

— Митридат охотно принимает при своем дворе врагов Рима. И сейчас Понтийский владыка — единственный в этой части мира, кто обладает силой, способной мне помочь.

Дейотар криво усмехнулся в свои длинные усы. В этой усмешке было трудно разобрать, шутит он или всерьез задет за живое.

— А у меня, значит, помощи просить не хочешь?

— И правильно делает! — внезапно, словно искра из костра, взорвалась Адобогиона. Она звонко стукнула кубком о столешницу. — Плохой из тебя помощник против Рима, брат. Особенно сейчас, когда ты так старательно ищешь дружбы с сенатом и целуешь сандалии римским послам!

В зале повисла тяжелая, неловкая пауза, прерываемая лишь треском горящих поленьев. Лицо Дейотара потемнело. Он долго смотрел в огонь, его мощные пальцы с силой сжали рукоять ножа.

— Мы — маленькое царство, — наконец, медленно и глухо произнес царь. — Зажатое между двумя ненасытными монстрами. Рим надвигается с запада, железной поступью своих легионов. Митридат давит с востока, заливая земли кровью и ядом. Стоит им обоим чуть сильнее нажать — и мы превратимся в пыль. Как зерна меж двух тяжелых жерновов.

Спартак не торопился с ответом. Он слишком хорошо знал эту проклятую математику малых народов. Но Адобогиона, в чьей крови кипела гордость предков-завоевателей, не собиралась молчать.

— Правильно! — ядовито бросила принцесса. — Поэтому лучше заранее встать на колени и стать добровольным рабом у римского волка, надеясь, что он сожрет тебя последним!

Дейотар вскочил так резко, что опрокинул тяжелый стул.

— Что ты знаешь о рабстве, глупая девчонка?! — рявкнул он, и его голос ударил под своды зала, как гром. — Ты — принцесса в своей собственной стране! Ты живешь во дворце, жрешь с золота, говоришь на языке предков, молишься нашим богам и открыто носишь сталь на поясе! Нет, сестра, это не рабство. Это политика. Позорная, тяжелая, но это жизнь. А настоящее рабство… — Дейотар тяжело перевел дух и указал рукой на гостя. — Спроси у Спартака. Вот он видел настоящее рабство. Верно, старый друг?

Спартак медленно поднял взгляд. Его глаза потемнели, превратившись в два куска черного льда.

— Недолго. Но видел, — глухо ответил фракиец. Голос его звучал ровно, но в нем скрывалась угроза натянутой тетивы. — Беда в том, Дейотар, что не всякий, кто становится другом римлян, остается им навсегда. Я был союзником Рима. Я сражался за них. Мы спали в одной грязи и ели из одного котла. Они называли меня своим другом и братом по оружию. А потом предали при первой же возможности. Они сковали меня цепями и собирались бросить на арену, на потеху своей праздной толпе, чтобы я сдох на песке под их смех.

— Мне ли не знать вероломства сената, — с горькой досадой отозвался Дейотар, опускаясь на место. Хмель слетел с него. — И что ты предлагаешь мне сделать? Поднять восстание? Броситься в безнадежный бой и героически погибнуть вместе со всем моим народом, оставив после себя лишь пепелища да курганы?

— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях! — снова непреклонно вмешалась Адобогиона, вскинув подбородок.

Дейотар устало, как от назойливой мухи, отмахнулся от сестры.

— Опять эти громкие слова из героических поэм. Реальность пахнет дерьмом и кровью, а не лаврами. И чем твой Митридат лучше римлян? — обратился царь к Спартаку. — Такой же жадный хищник. Половина Азии уже стонет от его поборов и паранойи.

— Митридат считает себя новым Александром Великим, — спокойно произнес Спартак, отодвигая пустую тарелку. — Он называет себя богом во плоти, спасителем Востока. Но мы оба знаем, Дейотар, что он — простой смертный из плоти и крови. И знаешь, что случится через пять минут после того, как его сердце остановится или кто-то поднесет ему чашу с правильным ядом?

— Что? — почти хором, с одинаковым любопытством спросили брат и сестра.

— Его империя рассыплется в прах. Исчезнет, как утренний туман, — ответил Спартак. — Понтийское царство держится на одном-единственном человеке — на самом Эвпаторе. У него нет ни единого достойного наследника, только свора интриганов, которые перережут друг друга на его могиле. Он и вправду новый Александр: такой же пылкий, необузданный, только более жестокий и коварный. Но Республика римлян… это нечто иное. Это многоголовая гидра. Смерть одного вождя, диктатора или полководца не может погубить ее. Отрубишь голову — вырастут три новые.

Дейотар насмешливо прищурился, подпирая щеку кулаком.

— И тем не менее, ты надеешься погубить ее? Эту гидру?

— Да, — просто сказал Спартак, и в этом коротком слове было столько первобытной силы, что в зале словно стало холоднее. — Так же, как Александр погубил непобедимую Персию. Это будет невероятно сложно. Это потребует рек крови. Но это можно сделать. Я видел римского титана изнутри. Я знаю, как бьется его сердце и где его слабые места. И, может быть, именно я сыграю роль Александра в этой войне. Почему бы и нет? В конце концов, кому как не мне. Я ведь его прямой потомок.

Адобогиона распахнула свои зеленые глаза так широко, что стала похожа на сову.

— Ты… потомок Александра Македонского?! — выдохнула она недоверчиво, но с явным восторгом. — В самом деле?

Дейотар запрокинул голову и расхохотался — громко, раскатисто, хлопая ладонью по столу.

— О, боги! Не успел этот бродяга появиться на пороге, а уже морочит голову моей младшей сестренке! Не слушай его, Адобогиона. Это болезнь всех царей и принцев в здешних краях. Каждый второй вождь, у которого есть хотя бы тысяча всадников, называет себя потомком Александра. Это такой древний, красивый дипломатический обычай, чтобы оправдать свои права на трон. Все, кроме нас, галатов. Нам это не к лицу — наши деды пришли рубить головы в Азию через пятьдесят лет после того, как Македонец испустил дух в Вавилоне!

Спартак позволил себе легкую, чуть снисходительную улыбку.

— Ты прав, Дейотар. Древний и очень удобный обычай. Но в моем случае… это чистая правда.

Адобогиона, совершенно заинтригованная, подалась вперед, подперев подбородок кулаком, и ее декольте опасно натянулось.

— Расскажи, — потребовала она тоном, не терпящим возражений.

Спартак вздохнул, мысленно возвращаясь к заснеженным вершинам своей родины.

— Александру было тогда совсем мало лет, едва исполнилось шестнадцать. Его отец, царь Филипп, оставил его регентом в Македонии, а сам ушел на юг. И тогда против македонской власти восстали мои предки — фракийское племя медов. Юный Александр собрал армию и отправился в свой первый карательный поход. Это была его первая война. Первая кровь. Он разбил медов, сжег их столицу и основал на ее месте свой первый город — Александрополь. И, как гласят наши предания, именно в этом походе у него была первая в его жизни женщина. Знатнорожденная пленница. Фракийская принцесса из царского дома медов. Из моей династии.

Дейотар снова захохотал, на этот раз еще более цинично и добродушно.

— То есть твоя прапрапрабабка проиграла войну, потеряла столицу, а потом еще и ноги перед сопляком-завоевателем раздвинула! — сквозь слезы смеха выдавил галат. — Воистину, великая история! Было бы чем гордиться, брат!

Спартак не обиделся. Он пожал широкими плечами, и в его темных глазах мелькнули озорные искры.

— Можно посмотреть на это и так. А можно гордиться прапрапрадедом, который выиграл свою первую войну и попутно завоевал любовь первой красавицы Севера. Как посмотреть.

Смех Дейотара постепенно утих. Он вытер выступившие слезы и, тяжело опершись обеими руками о стол, посмотрел на Спартака уже без тени улыбки. Глаза царя стали жесткими и расчетливыми.

— Ладно. Оставим древние сказки бардам. Куда интереснее то, что случится завтра. Ответь мне честно, фракиец. Если Митридат все же поддержит тебя и даст войска… ты поведешь их на римлян? На Запад? То есть… прямо через мои земли?

Повисла тишина, тяжелая и натянутая. От ответа зависело, останутся ли они друзьями или станут врагами прямо здесь и сейчас.

— Нет, — твердо ответил Спартак, выдерживая взгляд Дейотара. — Этого я постараюсь избежать любой ценой. И не только ради нашей старой дружбы и твоей безопасности. А еще и потому, что именно этого римские полководцы будут ждать. Они выстроят легионы на этой дороге и встретят меня во всеоружии. Я не доставлю им такого удовольствия. В Рим ведут и другие пути. Куда более неожиданные.

Дейотар некоторое время молчал, пристально и испытующе вглядываясь в лицо Спартака, пытаясь найти там ложь. Не найдя, царь шумно выдохнул и резко хлопнул в ладоши, подводя черту под разговором.

— Ладно. Время позднее, а пиво ударило в голову. Сестра, — он кивнул Адобогионе, — проводи нашего гостя в его покои. Пусть отдыхает. Завтра будет новый день, и завтра на свежую голову мы придумаем такое решение, которое устроит нас всех.