Три дня спустя, как только бледная полоска рассвета начала вспарывать черное брюхо ночного неба, Спартак покинул гостеприимный, но душный дворец Никомеда. Вифинский царь сдержал слово, возможно, не желая испытывать судьбу и держать под одной крышей римского патриция и его смертельного врага. Фракийцу выдали все необходимое для беспрепятственного путешествия: увесистый кошель с серебряными тетрадрахмами, подорожные грамоты, скрепленные тяжелыми восковыми печатями с царским вензелем, и великолепного гнедого жеребца каппадокийской породы, чьи тонкие ноги и широкая грудь обещали неутомимость в долгой скачке. Но главным пропуском служила сама одежда. Спартак был облачен в форму элитного царского курьера: анатомический бронзовый панцирь поверх синей туники, тяжелый шерстяной плащ-хламиду с вышитым золотом гербом Вифинии и открытый шлем, украшенный черным конским волосом. В таком виде для него открывались любые заставы.

Вырвавшись за городские ворота, Спартак пустил коня в галоп, оставляя позади мраморную роскошь Никомедии. Он гнал на восток, туда, где вставало солнце, навстречу суровым нагорьям внутренней Азии. Пейзаж вокруг стремительно менялся. Мягкие, залитые солнцем холмы, усаженные серебристыми оливами и виноградниками, постепенно уступали место диким, непроходимым сосновым лесам и глубоким скалистым ущельям. Дорога петляла между замшелых валунов, воздух становился холоднее, суше, он уже не пах жасмином и морем, теперь в нем явственно ощущался привкус полыни, хвои и нагретого камня.

На исходе пятого дня пути, когда вифинские земли остались далеко позади, Спартак остановился у бурного, пенистого потока реки Сангарий, служившей естественной границей. Здесь, вдали от чужих глаз, он снял с себя униформу курьера. Сложив бронзовый панцирь, шлем и подорожные грамоты в синий царский плащ, фракиец закатал внутрь тяжелый речной валун, туго перетянул узел ремнями и швырнул этот сверток в самую глубокую заводь. Вода сомкнулась с глухим всплеском, навсегда хороня связь Спартака с интригами вифинского двора. Взамен он облачился в одежду, припасенную в седельных сумках: простую, но добротную шерстяную тунику серого цвета, штаны для верховой езды из плотной ткани и потертый кожаный доспех без гербов и знаков отличия. Широкий дорожный плащ завершал картину. Теперь он выглядел как человек неопределенных, но явно опасных занятий — то ли вольный наемник, то ли купец, привыкший защищать свой товар сталью, держащий путь в соседние земли.

Спустя несколько часов езды по открытому, продуваемому всеми ветрам плато, фракиец наткнулся на дозор. Это был небольшой конный патруль галатов. Когда-то, почти двести лет назад, предки этих людей — дикие и свирепые кельтские племена — перешли Геллеспонт, неся с собой ужас, огонь и разрушение. Они грабили богатые эллинские города, наводя панику на царей, пока не осели здесь, в самом сердце Малой Азии. За века галаты переняли у побежденных греков язык и часть культуры, но не утратили своей варварской воинственности. Для всей Азии они оставались лучшими и самыми пугающими наемниками.

Пятеро всадников мгновенно взяли Спартака в кольцо. Это были рослые, широкоплечие воины. Некоторые из них сохранили светлые или рыжие волосы своих кельтских прадедов, заплетенные в тугие косы; длинные усы свисали на грудь. Они были облачены в кольчуги — изобретение их собственного народа, — а на шеях тускло поблескивали массивные золотые и бронзовые торквесы. В руках они сжимали длинные рубящие мечи и тяжелые копья, направленные в грудь чужака.

Спартак не потянулся к оружию. Он спокойно натянул поводья, заставляя коня замереть, и медленно поднял правую руку, демонстрируя перстень из черненого серебра с изображением сокола.

— Я пришел с миром, сыны Тараниса, — произнес Спартак на грубом, но понятном местном наречии, в котором кельтские слова мешались с греческими. — Я приехал навестить старого друга. Вашего царя.

Командир патруля, мужчина с лицом, исполосованным старыми шрамами, подогнал коня ближе. Он прищурился, разглядывая герб фракийского царского дома на перстне, затем перевел тяжелый взгляд на лицо Спартака. Что-то в спокойной, смертоносной ауре этого одинокого путника заставило галата опустить копье. Он коротко кивнул.

— Если ты друг Рикса, ты наш гость. Следуй за нами, фракиец.

Они скакали на юго-восток до самых сумерек, пока на горизонте, на вершине неприступного скалистого плато, не показались очертания галатской столицы — Гордиона, древнего узла дорог, ставшего цитаделью племени толистобогиев. В отличие от изнеженной, мраморной Никомедии, этот город походил на ощетинившегося вепря. Архитектура здесь представляла собой причудливый и суровый гибрид: циклопические каменные стены эллинистической кладки были дополнены мощными дубовыми палисадами, а вместо изящных портиков высились массивные сторожевые башни, на которых горели сигнальные костры.

Дворец царя располагался на самой высокой точке цитадели. Это был настоящий замок-крепость, где полированные греческие колонны соседствовали с медвежьими шкурами, растянутыми на стенах, и огромными железными жаровнями, от которых шел жар и запах жареного мяса.

Когда Спартак в сопровождении патруля спешился у главных ворот, на широкие каменные ступени вышел сам хозяин чертогов.

Дейотар был могучим воином лет тридцати двух, чуть старше Спартака. В его жилах, как и в самой Галатии, бушевала дикая смесь двух миров. От эллинских предков ему достался высокий, проницательный лоб, короткая, аккуратная стрижка и изысканный мускульный панцирь, подогнанный точно по фигуре. Но длинные, рыжеватые усы, широкие штаны-бракки из пестрой шерсти и тяжелый золотой торквес выдавали в нем истинного вождя кельтов. Он правил не всеми галатами, а лишь могущественным племенем толистобогиев, гордо нося два титула: древний кельтский титул «Рикс» для своих воинов и греческий «Тетрарх» для послов и иноземных владык.

Увидев спешившегося гостя, царь расплылся в широкой, искренней улыбке, обнажив крепкие белые зубы. Он сбежал по ступеням, игнорируя дворцовый этикет, и сгреб Спартака в медвежьи объятия, радостно хлопнув его по спине так, что у любого другого перехватило бы дыхание.

— Клянусь всеми богами Олимпа и духами дубрав! — прогремел Дейотар, отстраняясь и радостно оглядывая фракийца. — Спартак! Сто лет тебя не видел, брат! Каким темным ветром занесло фракийского волка в мои горы?

Спартак открыл было рот, чтобы ответить, но его слова потонули в оглушительном грохоте. На вымощенную камнем площадь перед дворцом, взметая тучи пыли и высекая искры из-под копыт, на огромной скорости ворвалась боевая колесница. Это была тяжелая, устрашающая машина — гибрид кельтской маневренности и восточной мощи, с длинными железными косами на осях колес. Пара взмыленных лошадей с храпом затормозила, едва не врезавшись в колоннаду.

Возница ловко намотал поводья на поручень и легким, пружинящим прыжком спрыгнул на землю. Спартак с удивлением понял, что это девушка. Ей было не больше девятнадцати. Ее коротко остриженные, растрепанные ветром волосы горели медью в лучах заходящего солнца. Как и ее брат, она была живым воплощением галатского феномена: греческая правильность и тонкость черт лица сочеталась с дерзкой, почти дикой свободой движений. На ней была короткая кожаная туника, открывающая крепкие, загорелые ноги, а щеки и нос покрывала россыпь веснушек и дорожная пыль.

Дейотар рассмеялся, указывая на девушку:

— Помнишь мою младшую сестру, Адобогиону? Когда ты гостил у нас в прошлый раз, до этой проклятой войны с Римом, она еще пешком под стол ходила и таскала куски жареного вепря прямо с вертела!

Адобогиона сдула упавшую на лоб рыжую прядь и, уперев руки в бока, бросила на царя дерзкий взгляд зеленых, по-кошачьи раскосых глаз.

— Я и сейчас могу стянуть мясо с твоего стола, брат, пока ты будешь произносить свои длинные, занудные греческие тосты, — звонко парировала она.

Затем ее взгляд переметнулся на Спартака. Улыбка на губах девушки слегка угасла, сменившись цепким, изучающим интересом. Она не стесняясь, в открытую скользнула взглядом по его широким плечам, покрытому шрамами и пылью лицу, задержалась на темных, глубоких глазах. В ее взгляде не было девичьей робости — она смотрела на него как воин оценивает воина, но с едва уловимой, обжигающей женской искрой.

Спартак, человек, который без содрогания смотрел в глаза смерти, римским легионам и безумию фракийских берсерков, внезапно почувствовал, как под этим пронзительным зеленоглазым взглядом по его телу прокатилась горячая, смущающая волна. Он неловко переступил с ноги на ногу, словно мальчишка, впервые оказавшийся в женских покоях, и слегка отвел взгляд.

Дейотар, заметив эту немую сцену, довольно усмехнулся в усы.

— Адобогиона! — властно, но с теплотой прикрикнул царь. — Хватит смущать нашего гостя своими дикими манерами. Проводи Спартака в покои, пусть рабы принесут ему горячей воды, чистое масло и лучшие одежды. Да и тебе не мешало бы отскрести от себя конский пот и грязь, если не хочешь, чтобы за столом от тебя несло конюшней! А как закончите — все в пиршественный зал. Сегодня мы пьем за возвращение старых друзей!