Вечер окрасил мраморные колонны вифинского дворца в густые, багровые тона, словно предвещая пролитую кровь или сорванные покровы. Когда Гай Юлий Цезарь переступил порог малого пиршественного зала, он сразу понял, что правила игры изменились.

Зал был пуст. Исчезли бесшумные рабы с кувшинами, растворились в тенях сладострастные сирийские танцовщицы, смолкли переливы кифар. Двери за спиной римлянина закрылись с тяжелым, многозначительным стуком. В центре комнаты, освещенной десятками толстых восковых свечей, возвышалось лишь одно широкое ложе, застеленное пурпурным шелком. Перед ним стоял низкий стол из эбенового дерева, уставленный золотыми блюдами с жареными перепелами, истекающим соком инжиром и кубками, в которых уже плескалось неразбавленное темное вино.

Никомед, облаченный лишь в легкий, полупрозрачный хитон, небрежно перехваченный на поясе золотым шнуром, стоял у окна. В его позе читалось нетерпение хищника, уверенного, что дичь уже загнана в ловушку.

Любой другой на месте Цезаря почувствовал бы ледяную хватку страха или унижения. Но только не потомок Венеры. Гай Юлий прекрасно понимал, что означает этот натюрморт, но на его точеном, аристократичном лице не дрогнул ни один мускул. Он шагнул в полумрак зала с такой небрежной грацией, словно вокруг толпилась сотня придворных льстецов.

— Какая восхитительная тишина, мой венценосный друг, — с очаровательной улыбкой произнес Цезарь, подходя к столу и по-хозяйски наливая себе кубок. — Признаться, вчерашний шум немного утомил меня. Боги милостивы, даруя нам возможность насладиться этой фазанной грудкой без необходимости перекрикивать понтийских послов.

Никомед обернулся, слегка обескураженный этим светским тоном. Он ожидал увидеть покорность, страх или, на худой конец, стоическую обреченность, но юный патриций вел себя так, словно сам был хозяином этого дворца.

— Я подумал, что нам стоит поговорить без чужих ушей, Гай, — голос царя был низким, в нем вибрировала едва сдерживаемая хрипота. Он начал медленно расхаживать по залу, словно крупный кот, сужая круги вокруг римлянина. — Политика — утомительное занятие. Иногда правителям нужно сбросить маски.

— Истинная правда, — легко согласился Цезарь, отламывая кусок граната. Красный сок, похожий на кровь, брызнул ему на пальцы. Он слизнул его с откровенной, кошачьей грацией. — В Риме говорят: маска, которую носишь слишком долго, врастает в лицо. Но здесь, в твоих благословенных землях, климат располагает к откровенности. Я слышал, налоги с Халкидона в этом году превзошли все ожидания?

Никомед глухо зарычал, отгоняя политические разговоры, как назойливых мух. Он приблизился вплотную и, словно устав держаться на ногах, опустился на край широкого ложа, прямо рядом с Цезарем. Пространство между ними исчезло. От владыки Вифинии исходил тяжелый жар, запах мускуса, дорогого вина и недвусмысленного, животного желания.

— Оставим Халкидон сборщикам податей, Гай, — выдохнул царь. Его тяжелая, поросшая густым волосом рука поднялась и как бы случайно легла на бедро римлянина. В этот раз Никомед не собирался отступать. Пальцы монарха начали властно сминать тонкую ткань туники, подбираясь выше. — Ты так молод… так далеко от дома… Тебе нужен сильный покровитель, который укроет тебя от бурь.

Это был предел. Момент, когда дичь должна была подставить горло.

Но Никомед забыл, с кем играет. Римские орлы не склоняют голов перед восточными царями. Если Цезарю суждено было заплатить эту цену за свое выживание и будущую власть, он не собирался быть пассивной жертвой в руках пресыщенного тирана. Он собирался взять Вифинию прямо здесь, на этом самом ложе.

Движение Цезаря было стремительным и разящим, как бросок кобры.

Вместо того чтобы отстраниться или покорно замереть, римлянин вдруг сам подался вперед. Его левая рука мертвой хваткой перехватила запястье Никомеда, остановив его ладонь, а правая жестко легла на затылок царя, пальцы впились в густые, напомаженные волосы.

Никомед опешил от неожиданности, его глаза расширились. Но прежде чем он успел открыть рот, Цезарь резко, грубо притянул его к себе и впился в его губы поцелуем, полным яростной, собственнической силы. Это был поцелуй завоевателя. Зубы римлянина с силой прикусили нижнюю губу царя, заставив того глухо застонать и приоткрыть рот; язык Цезаря вторгся внутрь, подчиняя, подавляя волю.

Восточный владыка был крупнее, старше и сильнее, но невероятный, вулканический напор юного патриция парализовал его. Цезарь навалился на царя, грудью тесня его к подушкам, не разрывая поцелуя. Никомед почувствовал, как мир переворачивается. Он всю жизнь брал то, что хотел, но сейчас брали его самого.

Римлянин оторвался от его губ. В глазах Цезаря плескалась темная, ледяная бездна, смешанная с хищным азартом.

— Покровитель, Никомед? — прошептал он прямо в губы тяжело дышащему царю, его голос был подобен удару хлыста. — Рим никому не отдает свою судьбу. Рим берет сам. И если ты хочешь меня… тебе придется встать на колени перед Республикой.

Не дав царю опомниться, Цезарь одним резким движением разорвал тонкий золотой шнур на поясе Никомеда. Шелк разъехался, обнажая мощное, волосатое тело владыки. Цезарь действовал с безжалостной уверенностью полководца, расчленяющего вражеский строй. Его руки властно блуждали по телу царя, сжимая соски, царапая кожу, заставляя Никомеда выгибаться дугой. Пресыщенный монарх, привыкший к покорности наложников, вдруг обнаружил, что подчинение чужой, стальной воле приносит невыносимо острое, граничащее с болью наслаждение.

Цезарь скинул собственную тунику. В свете свечей его стройное, мускулистое тело казалось изваянным из белого мрамора. Он перекинул ногу через бедра тяжело дышащего Никомеда, оседлав его. Его пальцы сомкнулись на уже затвердевшей плоти царя, сжав ее с властной, дразнящей силой.

— Ты привык повелевать, царь, — низко произнес Цезарь, глядя на искаженное страстью лицо восточного деспота. — Но сегодня повелеваю я.

Он грубо перевернул Никомеда на живот, вжимая его лицо в шелковые подушки. Царь издал сдавленный звук — протест мгновенно захлебнулся в волне темного, унизительного, но сводящего с ума возбуждения. Цезарь щедро зачерпнул благовонное масло из стоящего рядом сосуда, увлажняя себя. Он не просил разрешения. Гай Юлий Цезарь входил в Вифинское царство так же, как легионы входят во вражескую столицу — безжалостно, властно и навсегда.

Рывок — и Никомед вскрикнул, до боли сжимая в кулаках пурпурный шелк ложа. Цезарь вонзился в него глубоко, до самого основания, насаживая крупное тело владыки на себя с неумолимой, ритмичной жестокостью. Звук шлепков плоти о плоть гулким эхом разносился по пустому залу.

— Да… — хрипел Цезарь сквозь стиснутые зубы, его руки железными тисками сжимали бедра царя, задавая бешеный, неумолимый темп. — Вот так, Никомед. Прими это.

Римлянин двигался с первобытной яростью. Каждое его движение было утверждением абсолютной власти. Он кусал плечи и шею царя, оставляя багровые синяки, его пальцы впивались в плоть, не оставляя Никомеду ни шанса на то, чтобы перехватить инициативу. Владыка огромного царства, гроза соседей, теперь был лишь податливой глиной, извивающейся, стонущей под напором молодого хищника. Боль от вторжения быстро переросла в слепящее, тягучее удовольствие. Никомед невнятно бормотал что-то на своем родном языке, задыхаясь от собственной слабости и невероятной силы того, кто сейчас брал его с такой безжалостной страстью.

Развязка наступила быстро, как обвал в горах. Цезарь ускорил темп, его движения стали резкими, почти звериными. С громким, гортанным рыком он вбил себя в царя в последний раз, содрогаясь от мощного оргазма и изливая свое семя в чрево побежденного монарха.

Секундой позже Никомед, не выдержав этого перенапряжения, кончил прямо на шелк простыней, со стоном уткнувшись лицом в подушку.

Гай Юлий тяжело дышал. Несколько мгновений он лежал на взмокшей спине вифинского царя, восстанавливая дыхание, а затем медленно, с достоинством победителя, покинул его тело.

Он сел на краю ложа, небрежно вытерся концом разорванного царского хитона и потянулся к кубку с вином. Отпив глоток, Цезарь бросил холодный, торжествующий взгляд на распластанного, тяжело дышащего Никомеда. Сегодня в этой комнате не было заключено ни одного политического договора, но Рим только что одержал свою самую блестящую победу в Азии. И Цезарь знал: с этого момента вифинский царь будет принадлежать ему — телом, душой и своей армией.