И тут начались издевательские сны. Это были сны такие отчетливые и такие унизительные, что они играючи перешагивали барьер сознания.

Первый из них навалился на него в ночь после того, как он сходил в кинотеатр возле моста Ватерлоо, поглядеть, как жена изменяет ему с Быком Скелтоном. Низенький, средненький ковбойский герой из Штатов был однажды заслан в Лондон в результате вялой продюсерской интриги, чтобы сыграть аризонского копа-ковбоя, неожиданно откомандированного в Скотленд-Ярд. «Ковбой и кораллы» – это был комедийный триллер, вытащенный на свет божий ради программы под названием «Столкновение жанров»; он включал короткую сцену, в которой Энн, игравшая гардеробщицу модного казино, мило болтала со Скелтоном, который вращался в этом высшем, но испорченном обществе с невероятным природным достоинством.

– Я тут просто хочу расставить точки над «i», – доверительно начал Бык. – В таких делах лучше всего поговорить как мужчина с мужчиной.

Он развалился на лежанке у края собственного бассейна; Грэм, до нелепости белокожий, занял неудобное место у его ног на стульчике чистильщика обуви. У локтя ковбоя пенилась пина-колада; на заднем плане голая девичья задница вдруг вынырнула из глубин бассейна, подобно дельфину, подрыгалась и снова исчезла. Солнце отражалось от воды и светило Грэму в глаза. Бык был в затемненных очках, которые становились темнее или светлее в зависимости от яркости света; Грэм едва мог различить его глаза.

– Я тебя попросил зайти, – протянул ковбой, – просто чтоб ввести в курс дела, как сказал кинопродюсер, хватая старлетку за вымя, хе-хе. Просто чтоб ты знал, во что ввязались эта твоя дамочка и старина Бык. Знаешь, почему меня зовут Бык? Ну, небось догадался… Короче, «Ковбой» был жутким фильмом. Жутким. – Он высосал дюйм пина-колады через свою овальную, раскрашенную в карамельные полоски соломинку. – У нас был долбанутый режиссер, пара сценаристов-пидоров, по стычке в день с этим вашим союзом актеров, или как его там. Я, конечно, от всего держался в стороне. Я профессионал. Вот почему я по-прежнему работаю. И всегда буду. Правила просты, Грэ-хэм. Раз: всегда бери, что предлагает агент. Два: никогда не ссы на сценарий; проговори свои реплики в лучшем виде, даже если их написала парочка укуренных гомиков. Три: никогда не свинячь на площадке. И четыре: не подкатывайся к главной героине, пока не выяснишь в точности, когда съемки закончатся.

Он снял очки и на несколько секунд уставил взгляд на Грэма, потом надел их снова.

– Ну так вот, значит, правило номер четыре меня подвело к твоей супружнице. Там было полно всяких непоняток с профсоюзом, и, по правде говоря, мне вообще было начхать на эту толстуху, которую они назначили мне в партнерши, а мы просто понятия не имели, сколько нам еще сидеть на жопе ровно, пока не пройдет королева, со всем уважением говорю. Я и в лучшие времена самец серьезный, а когда времена не лучшие, ну, наверное, становлюсь еще чуть серьезнее. Мочи уже не было, хотелось глянуть на чьи-нибудь кораллы, понимаешь ли.

Грэм мрачно взглянул на ковбоя, оценивая слегка искривленный нос, почти багровый тон загара, клок волос в вырезе его расстегнутой на верхние пуговицы рубашки. Один-два волоска, кажется, начинали седеть, но от этого он казался Грэму лишь более опасным: к его явно гигантской мужественности хвастливо добавлялись зрелость и мудрость.

– Когда впервые увидал эту твою Энни, я понял, что в ней есть все для настоящего салюта. «Энни, – говорю ей, – разыграешь свою партию как надо, может быть, дам тебе подержать свой пистолет». Ха-ха. Всегда надо начинать с такой шуточки, чтобы они потом думали и думали, что дальше-то будет. Пусть поразмыслят об этом пару деньков, а потом раз – и упадут тебе в ладонь, как спелый персик. Вот такая у меня философия, что тут сказать.

Так вот, приятель. – Тон актера внезапно стал более деловым и отчужденным. – В общем, просто я ее мариновал пару дней как положено, ждал, пока херес, так сказать, вызреет в бочонке, и тут она подходит прямо ко мне и говорит: «А не найти ли нам кобуру для твоего пистолета, ковбой?» Так вот тут какие цыпочки, Бык, говорю я себе.

Знавал я заводных девчонок в старые времена, приятель, знавал, но эта вот маленькая Энни… В отеле она меня уже в лифте начала атаковать по всем фронтам. А потом и вообще. Царапалась, кусалась, пришлось ее даже немножко сдержать. Мало ли, студии могла понадобиться сцена в ванной или что там, так что приходилось следить, чтобы она коготками мне по спине особо не елозила. В общем, схватил я ее, слегка прижал, но от этого она только сильнее разыгралась, что, пожалуй, сразу было понятно, так что я вытащил свой кожаный ремень из штанов и связал ей запястья от греха подальше.

После этого каждый раз, когда доходило до дела, она просила, чтобы я ей руки связал. Ну как-то так она сильнее заводилась. Хотя вроде куда уж сильнее. Она из таких была, приятель, ураган пятой категории – это, считай, легкий ветерок для таких, как она.

А вот что она особенно любила – после того, как я ее связывал, ты учти, – это чтобы я пожевал ей задницу. Делаешь это ей, дружище? Она тебе такое позволяет, дружище? Я туда вон сползал и давай жевать; прямо настоящий обед из трех блюд и компот на сладкое. А потом я спускался еще чуть пониже, и она давай извиваться, и, знаешь, такой ток у нее прямо по всему телу. Потом еще пожую, потом ее раз – переверну. И еще и языком поворочаю туда-сюда, а потом, когда она вся заведется, я раз – и язык внутрь засуну, и вот в этот момент она просто взрывалась. Без осечек. Раз – как мышеловка. Она говорила, вот теперь понимаю, что значит ковбой.

Она тебе такое позволяла? – Интонация стала более издевательской. – В смысле, я понимаю, ты задницы-то целуешь направо и налево, но ты когда-нибудь по-настоящему пробовал, дружище? Или наша маленькая Энни такое позволяет только другим мужикам? Ты ведь не знаешь, правда? В этом-то и беда с вами, пидоры несчастные. Вы прямо все такие хотите понимать телок. Никогда еще не видел телку, которая хотела бы, чтобы ее поняли – поняли, а не отодрали, это уж точно. В общем, давай понимай телочек, а я как драл, так и буду драть.

В бассейне за спиной ковбоя над поверхностью воды просияла еще одна задница. На этот раз она колыхалась там несколько секунд, и на глазах Грэма ягодицы влажно разошлись. Со своего сиденья чистильщика Грэм увидел, как Бык высунул кончик языка и провел им по губам. Грэм бросился на него, но ковбой, чуть крутанув бедрами, увернулся, и, пока Грэм пролетал мимо, кожаный сапог ударил его в бедро и зашвырнул в бассейн. Хотя обычно он плавал неплохо, вода оказалась такой вязкой, что получалось как будто в замедленной съемке. Через несколько минут он все-таки схватился за борт бассейна обеими руками. Пока он собирался вылезти, его лицо накрыла тень и на пальцы его правой руки жестко наступила подошва сапога.

– Эй, приятель, – огрызнулся сверху Бык, – ты все зависаешь на моей вечеринке? Я думал, тебя уж несколько дней как вышвырнули. Если я говорю «отвали», это значит отвали. – И с этими словами он схватил свой стакан пина-колады и выплеснул белую пену Грэму в лицо.

Грэм проснулся в темноте. Кончики пальцев правой руки были зажаты между матрасом и основанием кровати. Подушка была испачкана слюной, лицо тоже было мокрое. Пижама туго обернулась вокруг его ног, и, к собственному удивлению, он обнаружил, что у него эрекция.

Конечно, все это не могло быть правдой. Уж точно не с этим пузатым псевдоковбоем. Но как знать, кем увлекалась твоя жена до тебя? Женщины ведь часто поддаются таким странным соображениям: жалость, вежливость, одиночество, желание отомстить кому-нибудь третьему и, да, черт возьми, простое сексуальное удовольствие. Грэму иногда хотелось попробовать, каково это – поддаваться разным побуждениям.

На следующий день, когда его мозг формально занимался Бонаром Лоу, Карсоном и Ольстерскими добровольцами, Бык продолжал царить в его мыслях. Сновидения не могут быть правдой, так ведь? Потому они и сновидения. Считается, что бывают предсказующие сны – мудрецу снится потоп, и он перемещает свое племя повыше над уровнем моря; и разве в его собственной цивилизации не бывает снов перед рабочими интервью – снов, которые предупреждают о возможных ошибках? Так почему бы не существовать постсказующим снам? Вообще-то, это даже более вероятная гипотеза. Он с легкостью мог что-то воспринять от Энн на подсознательном уровне, а потом мозг решил тактично сообщить ему эти новости во сне. Почему бы и нет.

Разумеется, Бык в его сне очень сильно отличался от героя «Ковбоя и кораллов». Во сне это был опасный, грубый тип; в фильме – один из джентльменов бескрайних прерий. Ни один из этих образов, с надеждой думал Грэм, не должен был сильно привлекать Энн; но ведь оба образа фальшивые – один на экране, другой в его голове. Каков был настоящий Бык Скелтон (для начала – как его на самом деле звали)? Может быть, этот Бык нашел к Энн подход.

Уткнувшись в тупик, мозг Грэма почти без всяких побуждений обратился к мечтам о мести. Сперва он утопил ковбоя в бассейне пина-колады: последние пузырьки из заполненных легких Скелтона остались незамеченными среди бурной пены на поверхности. Затем он кого-то подкупил, чтобы подложить гремучую змею под копыта лошади, когда ковбой огибал огромный кактус; жеребец встал на дыбы, и Бык свалился на землю, а когда он инстинктивно ухватился за кактус, две гигантские колючки, прочные, как сталь, вонзились в кожаные чапсы и прокололи его яйца, как сосиски для коктейля.

Последний вариант отмщения был, впрочем, лучше других. Больше всего Грэм ненавидел, как Бык обращается со своими темными очками. Ему не нравилось, когда люди носили их просто как аксессуар, но и по отношению к самим очкам он тоже испытывал холодную ненависть. Он не любил, когда неодушевленные вещи начинали жить собственной жизнью, пытаясь организоваться в некую четвертую силу после людей, животных и растений; он усматривал в этом нелепость и даже угрозу.

Однажды он читал колонку для водителей, где их предупреждали не носить такие очки, если дорога пролегает через туннели: перемена в освещении слишком внезапна, очкам нужно несколько секунд, чтобы перенастроиться. Грэм практически не сомневался, что Бык не следит за прессой для водителей, и, направляясь на север из Лос-Анджелеса по прибрежной трассе, к этой опасности будет не готов. К ночи доедем до Фриско, обещал он этой шлюшке сучке девке, которая развалилась на переднем сиденье его «кадиллака». Радио было настроено на его любимую кантри-волну; на заднем сиденье валялась пластиковая упаковка с банками пива «Курс-лайт».

К северу от Биг-Сура они въехали в туннель, проходящий под скалой. Бык притормозил на пару секунд, потом его очки приспособились к темноте, и он снова набрал скорость. Они выехали из туннеля в яркий солнечный свет на скорости шестьдесят миль в час. Грэм надеялся, что Бык еще успеет пробормотать свое типичное «Что это тут еще за чертовщина?», но, в сущности, это было не очень важно. В десяти ярдах от выезда из туннеля «кадиллак» врезался в опущенный ковш тридцатидвухтонного бульдозера. В кресле бульдозериста, в замасленной джинсовой куртке и ярко-желтой каске, сидел сам Грэм. Над верхом ковша полыхнуло пламя, а затем последовало тело ковбоя, пролетевшее высоко над кабиной. Грэм огляделся, сдал назад и медленно переехал безжизненное тело, ломая кости и раскатывая плоть в тонкий слой теста. Потом он снова подался вперед, сдвинул обломки «кадиллака» с дороги и услышал, как машина покатилась вниз к Тихому океану. Затем, оглянувшись через плечо на алого пряничного человечка на трассе, он с лязгом двинулся обратно в туннель.

– Можно я у тебя еще кое о ком спрошу? – поинтересовался Грэм на следующий вечер, когда они уже лежали в постели.

– Конечно. – Энн подобралась; она надеялась, что на этот раз будет лучше, чем в прошлый. И в позапрошлый.

– Бык Скелтон.

– Бык Скелтон? Господи, где ты его увидел-то? Я вообще не помню, что снималась с ним.

– «Ковбой и кораллы». Довольно жуткий фильм, надо сказать. Ты играла девушку в раздевалке, которая берет у героя шляпу и говорит: «Ух ты, у нас тут обычно таких огромных не бывает».

– Я такое сказала?

Энн испытывала интерес наряду с облегчением. Кроме того, от безумного обвинения ей было слегка не по себе. Если он думает, что я могла трахаться со Скелтоном, кого еще ему придет в голову заподозрить? Энн решила на этот раз не торопиться с разуверениями.

– Боюсь, что да, – ответил Грэм. – И придала каждому слову его полный вес.

– А он что ответил?

– Не помню. Какую-то ерунду про то, что в Аризоне от красного мяса у всех все вырастает. Что-то изысканное в этом духе.

– А я что на это сказала?

– Ничего. У тебя была только одна реплика. Дальше ты просто мечтательно глядела.

– Да, я помню, так приходилось делать часто. Взгляд девы, потертой теплой перчаткой. – Она почувствовала, что Грэм сжался, услышав эту фразу. – Я делала вот что: вспоминала, когда последний раз прилично обедала. От этого глаза подергивались похотливой поволокой.

– И что?

Тело рядом с ней снова закаменело.

– И что?

– Ты с ним спала?

– С Быком Скелтоном? Грэм, у Габби Хейса и то было бы больше шансов.

Грэм повернулся к ней и прижал ее лицо к своей руке; ладонь протянулась и опустилась ей на живот.

– Хотя однажды я дала ему себя поцеловать.

Его предположение было таким смехотворным, что, по ее понятиям, он заслуживал в ответ полную прямоту. Рука Грэма на ее животе замерла. Она знала, что он по-прежнему ждет.

– В щечку. Он всех целовал на прощание – ну, в смысле, всех девушек. Кто позволял – тех в губы; кто нет – тех в щечку.

Грэм что-то пробурчал в темноте, затем победительно и удовлетворенно усмехнулся. Примерно три минуты спустя он начал заниматься с Энн любовью. Он был внимателен и ласков, но она думала о другом. Если бы я тогда трахнулась со Скелтоном, размышляла она, Грэм бы сейчас не занимался любовью со мной. Какими странными способами прошлое протягивается в настоящее и хватается за него. Что, если бы много лет назад, когда она снималась в «Ковбое и кораллах», кто-нибудь сказал: «Дай этому ковбою с тобой развлечься, и через сколько-то лет тебе и мужчине, которого ты сейчас вообще не знаешь, будет обеспечена одна-две отвратительные ночи»? Что, если бы кто-нибудь это сказал? С большой вероятностью она бы ответила: «К черту будущее». К ЧЕРТУ БУДУЩЕЕ. Пусть идет нафиг; оно и так доставит кучу неприятностей, когда наступит; не надо морочить голову заранее. А потом, чтобы утвердиться в этом убеждении, она, возможно, недолго думая, улыбнулась бы ковбою, несмотря на его лишний вес и дурацкий вид.

Грэм возбуждался сильнее, раздвигая ее ноги в стороны и просовывая ладонь ей под лопатки. Он напрягся, даже когда она упомянула прощальный поцелуй в щечку. Если бы Скелтон много лет назад поцеловал ее в губы, хватило бы этого, чтобы Грэм сегодня ночью не стал ее трахать? Такое уравнение казалось причудливым. Почему вокруг столько таких неугадываемых связей? И если бы их удалось все угадать заранее – жизнь перестала бы выкидывать неприятные фортели или нашла бы еще какой-нибудь способ?

Грэм не торопил свой оргазм, деликатно давая ей возможность кончить, если она хочет. У нее такого желания сейчас не было, так что она отреагировала на это, ритмично притягивая к себе его ягодицы. Когда он кончил, она, как обычно, испытала сочувствие и отраженное возбуждение, но на некотором расстоянии.

В ту же ночь Грэму приснился сон про автомойку.

В сне про автомойку действовал Ларри Питтер, с которым Энн совершила прелюбодеяние на съемках «Переполоха», фильма про бандитов, просмотренного Грэмом дважды за последние несколько месяцев – один раз в «ABC» возле Тернпайк-лейн, другой раз в Ромфорде. Энн играла там «Третью девушку из банды» и появлялась в нескольких дурацких заявочных сценах, где бандиты расхаживали и красовались перед своим несвежим гаремом. Ларри Питтер играл сержанта-детектива, которому не удалось замордовать достаточное количество подозреваемых, чтобы добраться до правды, но Третью девушку из банды он все-таки в постели заставляет настучать на своих товарищей.

Питтер сидел за столом с сигаретой; на нем по-прежнему был грязный кремовый плащ «Берберри» из фильма.

– Ну-ка, ну-ка, – начал он с насмешливым любопытством, – ты смотри, какую добычу нам кошка притащила. Эй, мужики! – крикнул он, глядя через плечо Грэму, который сидел на стуле подозреваемого. – Мужики, идите скорее сюда!

Дверь открылась, вошли трое. Каждый из них по-своему показался Грэму нечистоплотным и зловещим. Один был молодой и высокий, со спутанными жирными волосами и прыщавым лицом; другой толстый и угрюмый, в замасленной спецовке; третий худой, невыразительный, с двухдневной щетиной; он выглядел как фоторобот. Самое место им было в тюремной камере, но Питтер их радостно приветствовал.

– Смотрите, мужики, что мы видим, – сам Господин автомойка.

Мужики похихикали и тесной толпой встали вокруг Питтера по другую сторону стола.

– Наверное, мне стоит кое-что объяснить, – сказал детектив. – Нет ведь смысла в том, чтобы ходить вокруг да около, да, милостивый государь? – (Грэм предпочел бы, чтобы они походили вокруг да около.) – Дело вот в чем, Грэм, – тебя ведь можно звать Грэмом, да? – дело в том, что ты небось немножко слыхал про меня от своей женушки. Поправь меня, если я ошибаюсь.

Грэм промолчал.

– Она же рассказала тебе про наше развлечение. Про маленькую внеклассную работу. Это очень похвально, когда между мужем и женой нет никаких секретов. Я так всегда говорил. Не сомневаюсь, что вашему браку почти все друзья завидуют, Грэм.

Питтер неискренне улыбнулся со сжатыми зубами. Грэм не отвечал.

– Конечно, бывает и избыточная искренность, правда? В смысле – что важнее, Грэм, добросердечное отношение мужа или сказать все в точности как было? Хитрое дело, правда?.. В общем, я уверен, что Энн тогда все сделала правильно. Рассказала про меня, не рассказала, почему мы ее звали «Девушка-автомойка». – (Три злодея за его спиной ухмыльнулись.) – В общем, ты меня прерви, если я тебе наскучил, Грэм, но видишь, какое дело, ей же не просто я нравился. Ей нравились мы все. Мы все вместе. Чтобы мы делали разное. Не буду вдаваться в подробности, я понимаю, что это дело мучительное; ты просто представь, и все. Но в первый раз, когда она нас надоумила все это делать с ней одновременно, мы просто клубились над ней, лизали ее, все такое, и она сказала, что это как в автомойке. Поэтому мы ее прозвали «Девушка-автомойка». И мы хихикали – а что произойдет, когда она встретит своего суженого? Только звали его мы «Господин автомойка». Ну, она нам вполне ясно дала понять, что чем больше, тем лучше, для нее по крайней мере. И как будущий супруг с таким справится – мы понятия не имели. Ну разве что, конечно, ты совсем не таков, как кажется на первый взгляд.

Питтер оскалился.

– Короче, – продолжил он, перейдя на уютную дядюшкину интонацию, – женщины меняются. Верно ведь? Может, ей опять понравится кто-нибудь один. Тогда не надо будет чувствовать в себе этот недостаток, свою ущербность. Правда? Не надо будет думать, что, как бы хорош ты ни был, она всегда будет мечтать о дополнительных кадрах. Кто ж знает, может, так и получится, всякое бывает. В общем, что я хочу сказать-то, Господин автомойка… мы с парнями желаем тебе всяческой удачи. Правда-правда. Нам-то кажется, ты вытащил довольно-таки коротенькую соломинку, так что мы надеемся, ты свои карты хорошо разыграешь.

Потом все четверо склонились над столом и протянули поверх него свои руки в сторону Грэма. Он не хотел пожимать ладони, которые когда-то гладили распластанное тело его жены, но обнаружил, что отступить не может. Казалось, что мужчины полны сочувствия; один ему даже подмигнул.

Что, если это правда? Грэм проснулся в состоянии тихой судорожной паники. Что, если это правда? Не может быть. Он слишком хорошо знает Энн. Они даже – робко – обсуждали друг с другом свои сексуальные фантазии, и такого она не упоминала. Но с другой стороны, если она так делала, так это уже и не фантазия, правда? Нет, не может быть. Но вдруг в этом есть крупица правды? Уверен ли он, что удовлетворяет ее? Нет. Да. Нет. Да. Не знаю. Ну вот как насчет вчерашней ночи – все только для тебя, правда? Да, но ведь нет такого правила, что вы оба должны кончать каждый раз, так? Так, конечно, но ведь она не то чтобы задыхалась от восторга, когда ты ее ласкал, а? Нет, но и это нормально. Это может быть нормально, вы могли все обсудить и договориться – нормально, но ведь секс не так работает, правда? Там царит несказанное; там правят безумие и неожиданность; там чеки, выписанные ради наслаждения, обналичиваются в банке отчаяния.

Грэм медленно уговорил себя снова заснуть.

Но когда он проснулся, Ларри Питтер, как можно было догадаться, никуда не делся. Он держался в каком-то дальнем закоулке сознания Грэма, почти невидимой фигурой, приткнувшейся к фонарному столбу; он никуда не торопился, потихоньку курил, но был готов выскочить и подставить Грэму подножку, когда ему захочется.

Грэм решил в то утро поехать на работу на машине; у него была всего одна пара, машину можно было оставить на платной парковке. Когда он отъезжал, на лобовое стекло упали первые капли дождя. Он включил дворники, потом омыватели, потом радио. Зазвучало что-то энергичное и беззаботное, возможно струнная соната Россини. Он почувствовал всплеск благодарности, восторг бибисишного историка перед современной эпохой. Легкое передвижение по свету, защита от погоды, культура кнопок: Грэм внезапно почувствовал себя так, словно все эти блага только что появились, словно еще вчера он собирал ягоды на Бокс-Хилле и бежал в укрытие при малейшем блеянии ближайшего козла.

Он проехал мимо автомастерской на противоположной стороне дороги:

ЧЕТЫРЕ ЗВЕЗДЫ

ТРИ ЗВЕЗДЫ

ДВЕ ЗВЕЗДЫ

ДИЗЕЛЬ

КАРТОЧКИ

ТУАЛЕТЫ

АВТОМОЙКА

и день пропал, уничтожился. Ларри Питтер выскочил из своего закоулка и с хитрой улыбкой открыл крышку канализационного люка; Грэм, задрав голову, радостно свистя, подставляя лицо солнечному свету, провалился прямо в разверстую дыру.

Россини не умолкал, но Грэм думал только о том, как Энн лежит на спине и подгоняет четверых мужиков. Они располагались рядом друг с другом, каждый под прямым углом к ее телу, как четыре газонокосилки, и каждый лизал свой участок. Грэм дернул головой, чтобы прогнать этот образ и сосредоточиться на дороге, но картинка, хотя помятая и уменьшенная, издевательски продолжала маячить на краю его зрения, где-то в зеркале заднего вида.

Он обнаружил, что ищет по дороге автомастерские. Проезжая каждую, он инстинктивно направлял взгляд на череду надписей в поисках АВТОМОЙКИ. В основном этой надписи не было, и тогда Грэм чувствовал воодушевление, как будто все его подозрения в измене оказались ложными. Потом он проезжал восьмую или девятую мастерскую с издевательски информативным указателем, и картинка в зеркале заднего вида становилась четче. Теперь он видел, как его жена побуждает четверых мужчин использовать ее по-всякому. Трое пошли очевидными путями; четвертый присел в углу зеркала, как недовольный сатир, и стал обрабатывать свой член. Грэм заставил себя сосредоточиться на дороге. Дождь ослаб, и дворники при каждом движении теперь размазывали по стеклу собственную накопившуюся грязь. Грэм машинально нажал на рукоятку омывателя лобового стекла. Поток пузырящейся полупрозрачной жидкости ударил в окно перед его лицом. Сам виноват. В зеркале кончал сатир.

Грэм провел двадцать минут своего первого занятия, разглядывая студентов мужского пола и гадая, хотел бы кто-нибудь из них сниматься в кино и совершать прелюбодеяние с его женой или нет. Потом даже ему пришло в голову, что это комично, и он вернулся к своему умеренно ревизионистскому описанию деятельности Бальфура. Через пару часов он покинул здание, подошел к своей машине и посмотрел на водоподводящие патрубки на капоте, словно они и были инструментами прелюбодеяния. Его начала охватывать нервическая печаль. Он купил вечерний номер «Ивнинг стэндард» и просмотрел, какие фильмы идут в кино. Может быть, ему стоит посмотреть что-нибудь, где не играет его жена. Новый фильм Янчо, где не играет его жена? Новый межгалактический эпос, где не играет его жена? Новый британский роуд-муви про попытки поймать машину до Рексема, где уж точно не играет его жена?

В кино не шел ни один из фильмов с его женой. Ни один. Грэм почувствовал себя так, будто направление социальных услуг, которым он придавал особую важность, внезапно прекратило существование. Они вообще понимают, к чему приведет такая экономия? Сегодня он не может отправиться ни в один кинотеатр Лондона или ближайших окрестностей и посмотреть фильм, в котором его жена совершает прелюбодеяние; фильм, в котором его жена, оставаясь невинной на экране, совершает прелюбодеяние за сценой с одним из актеров, он тоже посмотреть не может. Он заметил, что эти две категории начинают спутываться в его сознании.

Оставалось еще две категории фильмов, которые он даже в этих условиях мог посмотреть: другие фильмы с участием актеров, с которыми его жена совершала прелюбодеяние на экране (но не за сценой); другие фильмы с участием актеров, с которыми его жена совершала прелюбодеяние за сценой (но не на экране). Он еще раз изучил «Ивнинг стэндард». Сегодня его выбор сводился к двум вариантам: Рик Фейтмен в «Садизме», Масвелл-Хилл (на экране, но не за сценой); или Ларри Питтер в римейке «Спящего тигра». Грэм внезапно осознал, что не может вспомнить, совершала Энн прелюбодеяние с Питтером или нет. На экране – да, безусловно, именно поэтому он, разбухая от ревности, метался в последние несколько дней по Тернпайк-лейн и Ромфорду. Но за сценой? Он понимал, что спрашивал ее об этом несколько месяцев назад, но обнаружил, что вообще не может вспомнить, что она ответила. Это показалось ему очень странным.

Может быть, «Спящий тигр» ему поможет. Он доехал до Свисс-Коттеджа в состоянии недремлющего любопытства. В римейке Питтер играл психиатра, который приводит домой зеленоволосую панкующую девушку и устраивает ее гувернанткой; девушка соблазняет его жену, пытается изнасиловать его десятилетнего сына, бритвой перерезает глотки его котам, а потом неожиданно возвращается домой к маме. Жена переживает нервный срыв, муж обнаруживает, что он гомосексуален. Некоторая истина достигается опытом глубокого страдания. Молодой английский режиссер продемонстрировал свое почтение к ранней работе Лоузи, снятой под псевдонимом, в нескольких ласкающих проездах камеры по перилам и лестницам. Питтер в какой-то момент попытался заигрывать с объектом своего исследования и, к вящему удовольствию Грэма, тут же получил ногой по яйцам.

Грэм вышел из кинотеатра таким же возбужденным, как и входил. Он понял, что не знает, совершала Энн прелюбодеяние с Питтером или нет, и это незнание удивительно воодушевляло. По дороге домой ему в голову пришла пара способов убийства Питтера, но он отогнал их как пустые фантазии. Он напал на след чего-то гораздо более важного, более настоящего.

Дома он аккуратно потыкал ножом стейки и запихнул в надрезы дольки чеснока. Он накрыл на стол, в последний момент добавив подсвечники. Вытащил полузабытое ведерко для льда и наполнил его льдом, чтобы Энн могла выпить джина с тоником. Он насвистывал, когда она открывала дверь. Она вошла в столовую, и он недвусмысленно поцеловал ее в губы и протянул ей бокал, а вслед за ним – пиалу с очищенными фисташками. В таком настроении он не был уже несколько недель.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего особенного.

Но он произнес это с видом слегка скрытным. Может быть, что-нибудь случилось на работе; может быть, Элис добилась каких-то успехов в школе; может быть, ему просто непонятным образом лучше. На протяжении всего ужина он пребывал в отличном настроении. Потом за чашкой кофе наконец сказал:

– То, что произошло сегодня, раньше не происходило. – Вид у него был такой, как будто он медленно разворачивает подарок, предназначенный для Энн. – Ни разу. Было очень поучительно. – Он улыбнулся ей с удивленной нежностью. – Я забыл, спала ты с Ларри Питтером или нет. – Он посмотрел на нее в ожидании похвалы.

– И что? – Энн почувствовала, что ее живот начало сводить от напряженного ожидания.

– И что… Что ж, этого раньше не происходило. Всех… прочих я всегда помнил. Всех, с кем ты… трахалась. – Он сознательно использовал это слово. – За сценой это было или на экране. Даже когда не было ни того ни другого, как со Скелтоном. В любую минуту любого дня, останови меня кто-нибудь и спроси: «Предъяви-ка мне список всех мужчин, с которыми трахалась твоя жена», я бы мог это сделать. Правда мог. А потом сказал бы: «А есть еще и другие категории». Их я тоже всех помнил, всех. Я однажды поймал себя на том, что автоматически повышаю оценку студенту по фамилии Керриган – потому что Джим Керриган никогда же к тебе не приставал в фильме «Развалюха»?

Энн выдавила из себя улыбку; она по-прежнему ждала, что будет дальше.

– Может быть, это значит, что я стал потихоньку забывать.

– Ну, наверное.

Но кажется, что Грэма охватило возбуждение, а не облегчение, подумала она.

– Ну так вперед.

– Что – вперед?

– Проверь меня.

– Проверить?

– Да. Посмотри, что я помню. «Я трахалась с таким-то», что-нибудь в этом роде. «Кто играл второго персонажа-мужчину в том фильме, где я трахалась с ним в жизни, но не на экране?» Давай, отличная же игра.

– Ты пьяный, что ли? – Может быть, он выпил под дороге домой.

– Нет. Нисколько. – Во всяком случае, пьяным он не выглядел: он был оживлен, радостен, счастлив.

– Ну, тогда мне нечего сказать, кроме того, что это самая мерзкая идея, которая вообще могла прийти в голову.

– Да ладно. Боевой дух где? Homo ludens[112] и все такое.

– Ты серьезно, да?

– Я серьезно отношусь к играм, это да.

Энн тихо сказала:

– По-моему, ты сошел с ума.

Грэма это нисколько не озадачило.

– Я не сошел с ума. Мне просто это все кажется очень интересным. Я так удивился сегодня, когда не смог это вспомнить, что пошел смотреть «Спящего тигра».

– Это что?

– В каком смысле? Это предпоследний фильм с Ларри Питтером.

– Почему меня должны интересовать фильмы с Ларри Питтером?

– Потому что он тебя не трахал – или, напротив, трахал; в «Переполохе» в кадре точно, а за кадром – ну вот об этом и речь.

– Ты пошел смотреть какой-то фильм с Питтером? – Энн была изумлена, потрясена. – Зачем?

– «Спящий тигр». Проверить, подстегнет ли это мою память.

– Ага. Где-то рядом шел, что ли?

– Свисс-Коттедж.

– Господи, Грэм, это же у черта на рогах. Ради какого-то говенного фильма с Питтером. Ты сошел с ума.

Грэма это нисколько не поколебало. Он посмотрел на жену с недвусмысленной нежностью:

– Погоди, погоди. Суть-то в чем – я просидел на «Спящем тигре» всю дорогу и в конце все равно ничего не мог вспомнить. Я вглядывался в лицо Ларри Питтера каждый раз, когда оно появлялось на экране, и просто не мог вспомнить, хотел я его убить или нет. Это очень странно.

– Ну, если тебе от этого легче, то это уже кое-что.

Грэм помолчал, потом медленно произнес:

– Не знаю, как насчет «легче». – (Энн все меньше понимала, что происходит.) – Нет, я бы не сказал «легче». Я бы сказал – иначе. Это новый поворот, понимаешь? И я думаю: если мой мозг решил одного из них забыть, почему он выбрал Ларри Питтера? Что такое есть у Питтера – или чего у него нет, – что отличает его от остальных?

– Грэм, мне кажется, это тревожный симптом. Раньше я всегда могла тебя понять, а теперь не могу. Ты раньше расстраивался, когда мы говорили о моих прежних бойфрендах. Это и меня всегда расстраивало. А теперь… теперь это тебя как-то возбуждает, что ли.

– Только вот эта ситуация с Питтером. Впечатление такое, как будто я ничего изначально и не знал. Правда, как будто я вот сейчас впервые узнаю, трахалась ты с Ларри Питтером или нет.

– Ты это серьезно, да? Елки, ты это прямо серьезно?

Грэм протянул руку через обеденный стол и нежно взял Энн за запястье.

– Трахалась? – тихо спросил он, как будто более громкий вопрос спугнет ответ. – Трахалась?

Энн отвела руку от его пальцев. Ей никогда не приходило в голову, что Грэм может пробудить в ней ту презрительную жалость, которую она сейчас испытывала.

– Ты же не думаешь, что я тебе скажу, а? Прямо сейчас? – ответила она так же тихо.

– Почему нет? Мне нужно это знать. Я должен это знать. – Его глаза лихорадочно блестели.

– Нет, Грэм.

– Ну, солнышко, брось. Ты же мне уже говорила. Скажи еще раз.

– Нет.

– Ты мне уже говорила. – Тихий голос, взволнованный взгляд, рука снова на ее запястье, только на этот раз пальцы сжались сильнее.

– Грэм, я тебе уже говорила, и ты забыл, так что вряд ли так уж сильно обеспокоен тем, было это или не было.

– Мне нужно знать.

– Нет.

– Мне нужно знать.

Энн в последний раз попыталась обратиться к разуму, сдержать собственный гнев.

– Слушай, это или было, или не было. Если не было, то не важно; если было и ты забыл, это все равно как если бы этого изначально не было, правда? Если ты не помнишь, это не важно, так что давай сочтем, что этого не было.

Грэм просто повторил еще настойчивее:

– Мне нужно знать.

Энн безуспешно попыталась вынуть руку из захвата, потом глубоко вздохнула:

– Конечно было. Мне очень понравилось. Он отлично трахался. Я попросила его, чтобы он в задницу меня тоже отодрал.

Пальцы тут же разжались. Глаза Грэма помутнели. Он уставился на поверхность стола.

За весь вечер они больше не сказали друг другу ни слова – сидели в разных комнатах и спать пошли, не обратившись друг к другу. Когда Энн выходила из ванной – в кои-то веки она заперла дверь на защелку, – Грэм ждал у двери. Он отодвинулся больше, чем нужно, давая ей пройти.

В постели они лежали спиной друг к другу, и между ними оставалось пространство в целый ярд. В темноте Грэм тихо заплакал. Через несколько минут заплакала и Энн. Потом она сказала:

– Это неправда.

Грэм на мгновение перестал плакать, и она повторила:

– Это неправда.

Потом они снова оба заплакали, по-прежнему свернувшись на разных краях кровати.