Италия отпадала сразу: следы любовников пересекали ее вдоль и поперек, как караванные тропы в пустыне, где никогда не дует ветер. Германия и Испания, в общем, тоже более или менее отпадали. Оставались некоторые страны – Португалия, Бельгия, вся Скандинавия, – которые были совершенно безопасны, отчасти, конечно, потому, что Энн туда никогда и не стремилась. Так что эта «безопасность» оказывалась по-своему опасной: рисковать Грэм не хотел, но мысль о том, что отсутствие Бенни, Криса, Лаймана и кого там еще заставит его проторчать две недели в Хельсинки, тоже не радовала. Он представлял себя в одной из этих непримечательных стран – вот он стоит в осенней куртке со стаканом зубровки в руке и завистливо размышляет о беспечных загорелых говнюках, которые вытеснили его сюда, а сейчас фланируют по Виа Венето и издеваются над самим его существованием.

Франция была опасна наполовину. Париж отпадал; отпадала Луара; юг тоже отпадал. Ну, не весь юг – только те модные местечки, где изгибы утесов сменились изгибами приморской застройки, Ницца и Канн, где Энн, надо думать, вела себя так, как… как вела бы себя любая девушка. Но конечно, оставался «настоящий» юг, где ни один из них не был и где не бывали модные жеребцы, которые вечно названивают в Лондон, проверить, как поживает их инвестиционный портфель. Настоящий юг – вот он безопасен.

Они приземлились в Тулузе, взяли машину и без особых причин, кроме того, что в эту сторону вел один из указанных выездов из города, отправились вдоль Южного канала на юго-восток в направлении Каркасона. Когда они наполовину обошли крепостную стену, какое-то замечание Энн заставило Грэма признаться ей, что все вокруг – реставрация работы Виолле-ле-Дюка; но это не испортило ей удовольствия. Она решила радоваться отпуску, насколько хватит сил. Грэму Каркасон ужасно не нравился – безусловно, в этом сказывалась принципиальность историка, как он полушутя объяснил Энн, – но значения это не имело. В первый день поездки он дергался, постоянно представляя, как Бенни, Крис, Лайман и остальные покровительственно восхищаются его словами; но теперь они, кажется, остались позади.

В Нарбоне дорога раздваивалась; они повернули на север и, миновав Безье, въехали в Эро. На четвертое утро они осторожно катили по аллее пухлых платанов, у каждого из которых посредине ствола была проведена тускнеющая белая полоса; Грэм притормозил, объезжая переполненную телегу с сеном, и, когда кучер, очевидно не просыпаясь, слегка склонил к ним голову и летаргически потянул за вожжи, он вдруг понял, что внутри чувствует себя почти так же хорошо, как в самом начале. В тот вечер он лежал, прикрытый простыней, в гостиничной кровати и рассматривал облупившуюся побелку на потолке; она напомнила ему об облупившейся полосе инсектицида вокруг платановых стволов, и он снова улыбнулся. Здесь они не могут до него добраться; здесь никто из них не был, так что они не разберутся, где искать; а даже если и найдут, сейчас, сегодня у него хватит сил их отогнать.

– Ты чему улыбаешься?

Энн, голая, с постиранными трусиками в руке, стояла у окна, раздумывая, повесить ли их на заоконные чугунные перила, и в конце концов отказалась от этой мысли: завтра воскресенье, а кто же знает, что люди могут счесть богохульством.

– Просто улыбаюсь. – Он снял очки и положил их на тумбочку.

Она повесила трусики на громоздкую морду батареи и подошла к постели. Без очков Грэм всегда выглядел совсем беззащитным. Она отметила вмятины на его носу, потом седеющие клоками волосы, потом белизну кожи. Одной из первых его фраз, от которых она рассмеялась, было признание: «Боюсь, у меня тело кабинетного ученого». Она вспомнила об этом, залезая под простыню.

– Просто улыбаешься?

Грэм уже решил, что на протяжении скольких-то будущих дней станет избегать любых отсылок к тому, вытеснение чего из памяти отчасти и стало причиной их поездки. Так что вместо этого он сказал ей о том, что заставило его улыбнуться прошлой ночью:

– Я думал про одну занятную вещь.

– Мхм? – Она прижалась к нему и положила руку на его кабинетную грудь.

– В конце моего… моей жизни с Барбарой… знаешь, что она делала? Не волнуйся, это тебя не разозлит. Она наваливала на меня постельное белье. Правда. Пока я спал, она вытаскивала простыню и одеяло со своей стороны кровати и подталкивала в мою сторону, а потом и покрывало целиком тоже, а затем делала вид, что проснулась, и распекала меня за то, что я стащил все белье.

– Бред какой. Зачем она так делала?

– Наверное, чтобы вызвать у меня чувство вины. И у нее получалось. В смысле, из-за этого я чувствовал, что, даже когда сплю, подсознательно пытаюсь ее как-то обделить. Она так делала раз в месяц в течение целого года.

– А почему перестала?

– Так я ее подловил. В какую-то ночь я не мог заснуть, тихо лежал, старался ее не разбудить. Через час с чем-то она проснулась, но мне не хотелось с ней разговаривать, поэтому я ничего не сказал. А потом я понял, что она делает. Я подождал, пока она все на меня навалит и притворится, что спит, а потом притворится, что просыпается, притворится, что замерзла, а потом растолкает меня и начнет попрекать, и тут я сказал: «Я не сплю уже больше часа». Она замерла на полуслове, схватила одеяло, которое только что на меня навалила, и отвернулась. По-моему, это на моей памяти единственный случай, когда ей было нечего сказать.

Энн провела ладонью по груди Грэма. Ей нравилось, как он говорит о своем прошлом. Он никогда не поносил Барбару просто для того, чтобы ей, Энн, стало приятно. Его истории всегда звучали так, словно он сам не может поверить, что так себя вел, что позволял Барбаре так обращаться с собой; и от этого казалось, что уж в их-то отношениях подобные обманы и уловки невозможны.

– Хочешь еще чем-нибудь накрыться? – спросила она, залезая на него.

По его улыбке она догадалась, что на этот раз сомнений и призраков прошлого между ними не возникнет. Она оказалась права.

Они нашли маленькую гостиницу в районе Клермон-л’Эро и остались там на целую неделю. За обедом на их столе стояла широкоплечая литровая бутылка местного красного вина, а жареная картошка отличалась шафрановым цветом и мягкостью, что казалось им важным признаком ее французскости. Цвет, возможно, возникал от многократно использованного растительного масла, но какая разница.

По утрам мимо приземистых виноградников они ездили в соседние деревни, где рассматривали церкви, каким-то образом выглядящие более интересными, чем на самом деле, а потом неторопливо покупали еду для пикника и экземпляр «Миди-Либр». Они немного ездили вокруг, без особой цели, время от времени останавливаясь, чтобы Энн собрала букет из диких цветов и трав, названий которых она не знала и которые потом, как правило, сморщивались и увядали на панели под задним стеклом автомобиля. Они находили бар, пили там свой аперитив, потом искали уединенный склон холма или поляну.

За обедом Грэм просил, чтобы Энн почитала ему вторую полосу «Миди-Либр». Она называлась «Faits Divers»[113] и специализировалась на случаях повседневного насилия. Там находили убежище странные преступления и рассказы об обычных людях, которые просто слетели с катушек. «Рассеянная мать въезжает в канал, – переводила Энн, – пятеро погибают». Как-то раз это была история про крестьянскую семью, которая держала свою восьмидесятилетнюю бабушку прикованной к кровати, «опасаясь, что она может забрести на главную дорогу и произвести несчастный случай»; главная дорога находилась в восьми милях оттуда. На следующий день это была история про двух автомобилистов, которые поспорили из-за парковочного места; проигравший выхватил пистолет и трижды выстрелил своему «врагу пяти минут» в грудь. Тот упал; нападавший для верности прострелил две шины его автомобиля, прежде чем уехать. «Полиция продолжает преследование, – переводила Энн, – жертва получила тяжелое благословение и транспортирована в госпиталь». Где, подумал Грэм, его могут тяжело благословить еще раз, окончательно.

– Это все южный темперамент, – сказал он.

– Это случилось в Лилле.

– А…

После обеда они возвращались в гостиницу, пили кофе в баре и поднимались в свою комнату, где их ждала постель. В пять они спускались и сидели в больших накренившихся пластиковых креслах, пока не наступала пора первого вечернего коктейля. Энн перечитывала «Ребекку», у Грэма в работе было несколько книг одновременно. Иногда он зачитывал ей отрывки из них.

Когда Пьер Клерг хотел познать меня телесно, – рассказывает она, – он приносил эту траву, завернутую в льняную тряпицу, – крохотный сверток, не больше первой фаланги моего мизинца что вдоль, что поперек. И была у него длинная нить (или шнурок), он пропускал ее вокруг моей шеи, когда мы занимались любовью, а эта штука с травой свисала на нитке у меня между грудей до самого желудка. Когда кюре хотел встать с постели, я снимала эту штуку с шеи и отдавала ему. Случалось, что за ночь он желал познать меня телесно дважды или того больше, тогда кюре, прежде чем соединить нашу плоть, спрашивал: «Где трава?»

– Когда ж это было?

– Около тысяча трехсотого года. Прямо вот на этой дороге – ну, милях в пятидесяти.

– Какой развратный старикашка этот священник.

– Да, вот кажется, что священники были разгульнее всех. Наверное, потом они могли дать тебе отпущение, чтобы не надо было тащиться в церковь.

– Развратный старикашка.

Мысль о церковном разврате шокировала Энн. Грэм удивлялся: это он был обычно шокирован, когда она мимоходом упоминала о том, как устроен мир. Он продолжил с чувствами собственническими, почти злодейскими:

– Не все поступали так. Некоторые предпочитали мальчиков. Не то чтобы они были голубые или что – хотя, наверное, могли быть голубоватые. Есть много случаев, когда мужчины признаются в чем-нибудь таком: «Когда я был мальчиком, священник уложил меня в постель и использовал меня меж своих бедер, как будто я женщина».

– По-моему, довольно голубое поведение.

– Нет; главная причина, по которой они использовали мальчиков, заключалась в том, что они не хотели подхватить болезни, распространенные среди проституток.

– Вот же пидоры. Надо думать, по их понятиям это все было совершенно нормально?

– Конечно. По их понятиям все было совершенно нормально. Правило про проституток было очень занятное. Сейчас я тебе зачитаю. – Он перевернул несколько страниц. – «Видаль убежден…» – это не священник, а погонщик, но к своему выводу он пришел, расспросив священников о грехах хождения к проституткам… «Видаль убежден в невинности полового акта с проституткой»… бла-бла-бла… «при двух условиях: во-первых, такой акт должен быть оплачен (разумеется, платит мужчина, получает деньги женщина) Во-вторых, означенный акт должен удовлетворить обе стороны».

– Что значит «удовлетворить»? Проститутка должна была кончить или что?

– Не сказано. Не уверен, что они тогда знали про оргазм.

Энн наклонилась к Грэму через поручень своего кресла и провела ступней по его ноге.

– Они всегда знали про оргазм.

– По-моему, про него узнали только в этом веке. Мне казалось, оргазм открыла группа Блумсбери. – Он не то чтобы вполне шутил.

– По-моему, всегда знали.

– Во всяком случае, я не думаю, что «удовлетворить» непременно значит «кончить». Может быть, смысл в том, что клиент не должен наносить вред проститутке или избивать ее, как и убегать, не заплатив.

– Офигительно.

– Конечно, – продолжал Грэм с возрастающим удовольствием, чувствуя, что Энн испытывает все большее отвращение, – скорее всего, это не было похоже на нынешний опыт. В смысле, они не всегда делали это в постели.

– Как и мы, – машинально ответила Энн и сразу же с тревогой осознала, что с Грэмом – всегда в постели; вот с некоторыми другими место действия оказывалось более разнообразным.

Грэм, к счастью, ничего не замечал.

– Вот где это происходило очень часто, – сказал он, бережно раскрывая припасенную подробность, – так это на навозных кучах.

– Навозных кучах? Буэээээ.

– Навозных кучах. Ну, вообще-то, преимущества очевидны. – Грэм придал голосу самый академический тембр. – Они теплые, они удобные, они, скорее всего, пахли не намного хуже, чем взобравшаяся на них пара…

– Прекрати. Хватит, – решительно перебила его Энн, – хватит.

Грэм усмехнулся и снова уставился в книгу. Энн поступила так же, но разговор в ее сознании продолжался. Поднявшееся в ней возмущение ее удивило. Не возмущение чем-то одним – голубыми священниками, циничным отпущением грехов, венерическими болезнями, навозными кучами, – а скоплением всего этого. Когда она сказала, что женщины всегда знали про оргазм, у нее не было на то никаких оснований; ей просто так казалось. Должны были знать, правда же; это, поняла она сейчас, и была единственная опора ее аргумента. Также она всегда полагала, на столь же шатких основаниях, что секс всегда был таким, как сейчас. Конечно, многое изменилось – слава богу, придумали таблетки и спираль, – но секс представлялся ей человеческой константой, чем-то, что никогда не могло не освежать, не радовать. В ее сознании он ассоциировался с чистыми простынями и цветами возле кровати. А между тем не так уж давно, в нескольких милях отсюда, это были навозные кучи и мерзкие старые священники, и вместо цветов у кровати на тебя навешивали сушеную траву. Зачем, думала она, кому-либо могло бы это понадобиться в таких обстоятельствах? Почему они вообще к этому стремились? Она не стала бы. Она вдруг подумала о зубной пасте.

Грэм между тем продолжал читать. Странно, что теперь у него была совершенно одинаковая реакция на любую историческую книжку независимо от ее длины, качества, полезности или цены: она казалась ему одновременно и почти на протяжении одного и того же предложения крайне интересной и крайне скучной.

От их отпуска оставалось четыре дня в то утро, когда Энн почувствовала, что кожа на ее груди стала стягиваться, почувствовала первый отдаленный приступ боли в районе поясницы. За пикником у широкого спокойного ручья, где вода, глубина которой ни в каком месте не превышала одного фута, равнодушно журчала над жирными камнями, она прошептала Грэму французскую жаргонную фразу, которой когда-то его научила:

– По-моему, скоро высадятся красные мундиры.

Грэм держал в правой руке длинный ломоть хлеба, намазанный толстым слоем паштета, а в левой – помидор, от которого он только что откусил; он знал, что сок в это мгновение решает, капнуть ему на штаны, или устремиться к локтю, или, может быть, сделать и то и другое. Поэтому он спросил почти рассеянно:

– Они были замечены только что?

– Да.

– То есть они еще на некотором расстоянии от берега?

– Да.

– Хотя им, разумеется, может способствовать попутный ветер?

– Этого никогда нельзя исключать.

Он кивнул с расчетливым видом, как дилер на предаукционном просмотре, который решает, за какие лоты поведет борьбу. Его отклик на приближение месячных всегда забавлял Энн. Иногда это был длинный опрос с многочисленными вариантами ответов о том, где именно были обнаружены красные мундиры, каков их предполагаемый боевой потенциал, долгую ли кампанию планирует их экспедиционный корпус и так далее. Иногда он встречал новость с крайней серьезностью, будто она сообщала, что ей надо лечь в больницу. Изредка они приводили его в игриво-сексуальное расположение духа, и, хотя он не бросался затаскивать ее в постель – этого он никогда не делал, – на ободрение реагировал живее, чем обычно.

Для Грэма вся эта тема была жгуче интересной, потому что он столкнулся с ней всего четыре года назад и никакого сексуального подтекста раньше не видел. К сексу во время месячных он по-прежнему относился с непоколебимой осторожностью; он даже признался, уклончиво и стыдливо, что от самой мысли об этом ему хочется надеть галоши. Но всегда живо откликался, когда Энн намекала ему, что позволить себе торопливое удовольствие перед занавесом – это почти священный долг. Однажды она пошла на шаг дальше и сказала, что, если ему и не хочется размышлять о галошах, можно всегда попробовать что-нибудь еще. Но Грэму вовсе не хотелось пробовать что-нибудь еще; при мысли об этом ему становилось неловко, как будто он планирует что-то одновременно слишком скотское и слишком рассудочное.

В первом браке все было совсем не так. Барбара считала приближение месячных временем, когда женское страдание следует превозносить, когда ей должен позволяться дополнительный градус иррациональности в решениях, когда Грэм должен преисполниться чувством вины по самую макушку. Иногда он ловил себя на мысли, что это он вызывает месячные Барбары; что это он порезал ее своим пенисом и вызвал кровотечение. Это всегда было время непредсказуемых реакций и странных обвинений. Милосердно было бы предположить, что разницу между отношением Барбары и Энн следует приписать поколенческим причинам или отличию в восприятии боли, – но Грэм чем дальше, тем меньше был склонен к милосердию.

Когда, пообедав, они вернулись в гостиницу, Грэм выглядел озабоченным; он почти ничего не говорил, пока они пили кофе из маленьких, но массивных чашек с квадратными ручками. Энн не спрашивала, о чем он думает, но предоставила ему выбор.

– Хочешь, пойдем прогуляемся после обеда?

– Нет-нет.

– Книги наши принести?

– Нет-нет.

Он склонился вперед и заглянул в ее чашку, убедившись, что она пуста, а потом встал. Для Грэма это было решительное, почти настойчивое поведение. Они поднялись наверх в спальню, где простыни были натянуты так сильно и разглажены так тщательно, что казались свежепостиранными. В комнате стоял ненавязчивый полумрак: окна и ставни были закрыты. Грэм отворил окно, впустив в номер легкий шум насекомых, далекий звон кухни и фоновое гудение теплого вечереющего дня; ставни он оставил закрытыми. Должно быть, он стоял у окна дольше, чем ему показалось, потому что, когда он обернулся, Энн уже была в постели; одну руку она заложила за голову на подушке, другая машинально прикрывала грудь простыней. Грэм подошел к своей стороне кровати и сел, потом неторопливо разделся. Последним пунктом он снял очки, которые положил на тумбочку рядом с вазой увядающих, по большей части безымянных цветов, которые Энн собрала утром.

Она не была готова к тому, что за этим последовало. Сначала Грэм зарылся в конец постели и резко развел в стороны ее ноги. Потом он стал ее целовать – с очевидной нежностью, но без особого топографического смысла. Удивляться этому не приходилось – он делал так лишь второй раз. Она уже решила, что не очень привлекательно там пахнет, по крайней мере с его точки зрения.

Затем он поднялся и решительно улегся на бок, ожидая, что она поймет его намерение. Она пошла ему навстречу – опять не без удивления: ей казалось, что это ему не то чтобы сильно нравится. Примерно через минуту он снова подвинулся на кровати и вошел в нее, придерживая член рукой, что было необычно, потому что, как правило, он предпочитал, чтобы это делала она. И даже после этого он продолжал ее передвигать – на бок, на живот, наконец, к ее облегчению, на спину – усердно и методично, и за этим просматривался какой-то более глубокий или сложный повод, чем удовольствие. Казалось, что это действие не имеет непосредственного отношения к сексу как таковому, что это некоторое сексуальное резюме. Сделай все, сделай все сейчас; никогда не знаешь, когда шанс на что-нибудь еще, даже на самый простой поцелуй, выпадет снова. Казалось, что смысл его действий примерно таков.

И кончил он тоже иначе. Обычно он зарывался головой глубоко в подушку, одышливо подбираясь к оргазму, но на этот раз он отжался от постели на вытянутых руках и уставился на лицо Энн с серьезностью, в которой угадывалась нота боли. Выражение его лица было одновременно взыскующим и анонимным – как у пограничника, которому она только что вручила свой паспорт.

– Прости, – сказал он, когда его голова рухнула на подушку рядом с ней.

Это было первое произнесенное им слово с тех пор, как они вышли из бара. Он имел в виду – прости, что не вышло, прости за то, что это я, прости, что я попробовал все и мало чего добился. Прости за то, что это я.

– За что, глупый? – Она прикоснулась рукой к его спине и погладила плечо.

– Мне все. А для тебя этого мало. – Но главное – для меня этого мало.

– Глупый. Мне точно так же хорошо, даже без этого.

Это так часто было правдой, что и сейчас почти не ощущалось как ложь. Грэм хмыкнул, вроде бы как удовлетворенно; Энн слегка пошевелилась, чтобы он немного подвинулся; и в этой традиционной позе они и лежали, пока давление на ее мочевой пузырь не стало чрезмерным.

На следующий день красные мундиры высадились, и погода словно бы сдвинулась в сторону серого спектра. Они поехали обратно в сторону Тулузы, на этот раз по северной дуге. Нефы влажных платанов здесь были более тесные и сопровождали их движение энергичным вжух-вжух. Облупившаяся кора на стволах теперь создавала ощущение запущенности: никчемные деревья.

Подъезжая к южной гряде плато Кос, они увидели указатель на Рокфор-сюр-Сульзон. Сыром они оба не слишком интересовались, но это направление выглядело не хуже любого другого. Они посетили фабрику, врезанную в скалу, где мелкая женщина-тореадор, одетая в три свитера и длинный шерстяной плащ, объяснила им, как вертикальные расщелины в камне поддерживают во всей фабрике постоянную низкую температуру. Ветер и влажность создавали неповторимо идеальные условия для производства голубого сыра, равно как, несомненно, и для отчаянного насморка экскурсоводши.

Оказалось, что смотреть им особенно не на что, поскольку производство сыра – дело сезонное и приехали они чуть позже, чем надо. Даже самого сыра им показать не могли; в качестве компенсации экскурсоводша взяла большой деревянный брусок, вырезанный по точным измерениям шматка рокфора, и продемонстрировала, как заворачивать его в фольгу. Отсутствие каких бы то ни было зрелищ привело Грэма в непоколебимо отличное расположение духа, что поддерживалось устным переводом в исполнении Энн.

– История в том, что тут был один пастух со своей бараниной и был как раз обед. Он сидел в гроте с немножко хлеба и сыра, когда пастушка которая была натурально очень красивая проходила. Молодой пастух забыл свой обед и сделал свое ухаживание молодой пастушке. Было несколько недель позже когда он пошел назад в свой грот и открыл свой сыр весь зеленый и свой хлеб весь зеленый. Но счастливо для нас он дегустировал свой сыр и это его очень порадовало. Потом пастухи придерживали секрет грота через много столетий. Неизвестно, этот рассказ правда ли, но он тот, который рокфорти рассказывают друг другу и забавляются.

Их провели через несколько расщелин, влажных, сверкающих сполохами неестественно-яркого зеленого мха, и показали через окошко далекую конвейерную линию безутешных упаковщиков. Экскурсоводша объявила, что визит себя завершает, и строго указала на объявление, которое запрещало чаевые. У кассы они проигнорировали сыр и удержались от покупки набора двенадцати цветных слайдов, изображающих сыродельческий процесс, от сбора плесени до упаковки. Вместо этого Грэм купил рокфорский нож с широким изогнутым лезвием, с неожиданно тонкой рукояткой серьезного вида. Всегда пригодится, решил он.

Через полдня езды в западном направлении они въехали в Альби, где обнаружили самый странный из виденных ими соборов: он поднимался оранжево-коричневым кирпичным монолитом, приземистый, но парящий, церковь, но крепость, красивый, хотя значительные его части были уродливыми или просто странными. Воинственная церковь – а также защищающаяся церковь и символическая церковь, построенная как кирпичное предупреждение сохранившимся остаткам катарской ереси и всем, кто оказался ею впоследствии увлечен. Глядя на луковичные чернеющие башни западного придела, на бойницы и на редких горгулий, окаменевших в прыжке, Грэм думал, что в некотором смысле это косвенный, умственный ответ кувыркающимся еретикам из Монтайю: это показывало любителям развлечений на навозной куче, что где сила – там и правда.

Это из-за ее месячных или Грэм слегка не в себе последние пару дней? Даже когда он вел себя жизнерадостно, это выглядело несколько фальшиво. Точно Энн сказать не могла. Может быть, это и не было важно; может быть, просто отпуск кончался. В Альби они купили арманьяка и большие стеклянные банки с овощами. Грэм наконец разыскал веревочные сандалии и вязаную соломенную шляпу, за которыми охотился с самого приезда во Францию. Надо использовать мелочь, подумал он, иначе ореховая шкатулка Энн переполнится.

На окраине Тулузы по пути в аэропорт они проехали мимо кинотеатра, и Энн рассмеялась.

– Что показывают? – спросил он.

– Показывают Fermeture annuelle[114], – ответила она. – Причем везде. – (Похоже на железнодорожную поездку по Италии, где оказывается, что все города, через которые проезжаешь, называются «Ушита»[115].) – Это Годар или Трюффо?

Грэм улыбнулся и прореагировал соответствующим гортанным откликом, но не заметила ли она краем глаза, что он инстинктивно вздрогнул?

В Гатвике они без труда нашли такси. Шел дождь, как, казалось, всегда бывает при возвращении в Англию. Грэм уставился в закапанное окно. Почему здесь во всем зеленом так много коричневого? Как это возможно, что все одновременно влажное и пыльное? Примерно через милю пути они проехали мимо гаража. Четыре звезды, три звезды… мойка. Грэм понял, что вернулся. Fermeture annuelle кинотеатра в его голове подошло к концу.