– Так-так, пташка моя весенняя. Поэт сказал бы, что это «неожиданно».

– Ты занят, Джек? Я ненадолго.

– Ну, это не самое игривое приветствие, но сойдет.

Джек не слишком тщательно прижался к стене, и Энн слегка задела его, проходя в квартиру. Она быстро вошла в его длинную комнату общего назначения и не колеблясь села. Джек аккуратно закрыл входную дверь и последовал за ней, слегка улыбаясь.

– Кофе?

Энн мотнула головой. Она была так хороша, как Джек даже и не помнил: умная, серьезная красота, где все детали подходят друг к другу.

– Джек, я хочу разобраться с прошлым.

– Боже ты мой. А я думал, будет еще один сеанс семейных консультаций. Тебе сказать, какого партнера я предпочел бы видеть на своем диване?

– Ты очень помог Грэму.

– Ерунда. Насочинял всякого, насколько помню, типа присоветовал ему отправиться за новой шляпой, когда он не в духе. Чуть не признался ему, что у всех мужчин бывают месячные, но не уверен, что он бы это скушал.

– Ну, домой он пришел более уравновешенным. И был благодарен, по-моему.

– Рад стараться.

Джек стоял перед ней, смуглый и приземистый, покачиваясь на пятках. В нем всегда было что-то валлийское, подумала она, хотя валлийцем он не был. Коричневый твидовый костюм со старым кожаным жилетом и синей рубахой; чисто декоративные золотые запонки на воротнике. Энн часто думала, почему Джек именно в таком виде показывает себя миру: он пытается одеваться проще, стремясь к забытой или воображаемой крестьянской простоте, или, изысканнее, стремясь к артистической небрежности? Когда она задавала серьезные вопросы о прошлом Джека, он всегда уходил огородами, и она не возражала. Но на этот раз она пришла обсудить свое собственное прошлое.

– Джек… – медленно произнесла она. – Я решила, что у нас никогда не было никакого романа.

Он хотел рассмеяться, но заметил, с каким серьезным видом она это сказала. Тогда он вынул руки из карманов, резко сдвинул пятки и выдохнул:

– Есть, сэр!

– Разговор зашел вчера вечером. Мы… в общем, Грэм перечислял мне некоторых моих бывших партнеров. Он был слегка пьян. Мы оба были слегка пьяны. Мы в последнее время больше пьем. Потом он заплакал, пил и плакал. Я спросила его, в чем дело, и он назвал имя одного из моих бывших. Просто сказал «Бенни». Потом снова глотнул вина и сказал «Бенни и Джед». Потом снова глотнул и сказал «Бенни и Джед, и Майкл». Это было ужасно.

– Да, не похоже на бурное веселье.

– И с каждым глотком он говорил эти имена, и с каждым разом добавлял еще одно. А потом еще плакал и снова выпивал. – Вспоминая об этом, Энн достала носовой платок. – А потом, через некоторое время, он вдруг добавил твое имя.

– И это было неожиданно?

– Абсолютно. Сначала я подумала, что ты ему сказал, когда он к тебе приходил, но потом решила, что в этом случае он не пришел бы домой в таком хорошем настроении. Поэтому я просто сказала: «Нет, Грэм» – очень твердо.

– Правильно-правильно.

– Мне было немножко стыдно, потому что, по-моему, я раньше ему не врала. Ну, в смысле, обычные там дела, типа в метро застряла или там что, но ничего… ничего такого.

– Ну, ты знаешь мои правила насчет романов: максимум тайны, минимум вранья, максимум внимания. Отчего бы его не применять и к прошлому.

– Так что, прости, я сказала «нет». Я не сомневалась, что ты поймешь.

– Разумеется. – На самом деле Джек был слегка задет; ощущение возникало такое, как будто ему не дали, что было глупо, хотя некоторым образом верно. – Не беспокойся. Автобиографию немножко жалко, славная была глава. Увеличила бы аванс.

– Прости, что переписываю твое прошлое.

– Да брось, я сам этим постоянно занимаюсь. Рассказываю историю каждый раз по-другому. Уже и не помню, как большинство их на самом деле начинались. Не знаю, что правда. Не знаю, откуда я сам. – Он напустил на себя печальный вид, как будто кто-то украл у него детство. – Что делать, обычные муки и радости творческой жизни. – Он уже начал приукрашивать собственное приукрашивание; Энн улыбнулась. – А как же друзья?

– Ну, об этом пока что вообще не было речи, и многие из этих друзей остались в прошлом.

– Хм… Это, наверное, не очень галантно, но не напомнишь ли ты мне, когда именно у нас не было романа? В семьдесят четвертом? Семьдесят третьем?

– С осени семьдесят второго до лета семьдесят третьего. И… и пару раз потом.

– А. Да, я помню эту пару раз. – Он улыбнулся.

Энн улыбнулась ему в ответ, но не так уверенно.

– Может быть, я скажу Грэму когда-нибудь – когда у него… это… кончится. Ну, если это будет важно, или если он спросит, или что-нибудь в этом роде.

– И тогда ко мне вернется мое истинное прошлое. О храброславленный герой, хвалу тебе пою. И какой у нас прогноз на сегодня? Как там наш маленький Отелло?

Энн задело, что Джек говорит об этом издевательски.

– Ему плохо. Тебе это может показаться комичным – да и мне иногда кажется, – но ему плохо. Иногда я тревожусь, что он как будто ни о чем больше не думает. По крайней мере, у него есть работа.

– Да, это хорошо.

– Но скоро начнутся каникулы.

– Ну так займи его чем-нибудь. Отвези куда-нибудь.

– Мы пытаемся найти такую страну, где я ни с кем не трахалась, – с внезапной горечью сказала Энн.

Джек удержал свои соображения при себе. Он всегда тепло относился к Энн, даже когда – как он теперь выяснил, летом 1973 года – они расстались из-за какой-то его эгоистичной выходки, из-за ерундовой парковки вторым рядом. Она всегда казалась ему прямолинейной девушкой – может быть, на его вкус, недостаточно раскованной, но уж точно прямолинейной. Провожая ее, он ткнулся вперед, чтобы поцеловать ее; она тоже двинулась к нему, засомневалась и прикоснулась щекой к краю его бороды; когда она отстранялась от него, влажные губы Джека почти коснулись ее уха.

Барбара сидела на диване в своем нейлоновом домашнем халате, держала в руках чашку чая и мрачно размышляла о Грэме. Она вообще думала о нем несколько чаще, чем он, по ее мнению, заслуживал. Пылавшее поначалу презрение успело утихнуть, и даже раздражение – эмоция, на прочность которой обычно можно было рассчитывать, – больше не охватывало ее так, как это происходило первые пару лет. Это, разумеется, не значило, что она хоть в чем-то простила Грэма, или хорошо к нему относилась, или даже «понимала его точку зрения» – к чему ее время от времени пытались склонить более слабые или менее верные друзья. Те же друзья иногда, набравшись смелости, намекали, что некоторым образом ей просто не повезло, что определенный процент браков всегда распадается, что никто в этом не виноват, что так устроен мир. На такое она отвечала:

– Я на месте. Элис на месте. Дом на месте. Машина и та на месте. Изменилось только одно: Грэм сбежал.

Это бесстрастное перечисление фактов обычно сбивало собеседников с толку:

– То есть… ну, ты могла бы его вернуть, если… если бы…

– Нет, конечно. Об этом не может быть и речи. – И в этом она нисколько не рисовалась.

Теперь, думая о Грэме, она представляла себе две картины. На первой он нависал над ней, когда они занимались любовью в ночь восьмой годовщины их свадьбы. В эти ночи она всегда позволяла Грэму не выключать свет. Он прижимался к ней, двигаясь в том довольно вялом темпе, который его, видимо, устраивал, и тут она обнаружила, что он смотрит на ее груди. Это, конечно, само по себе было нормально; именно поэтому – отчасти – она и позволяла ему не выключать свет. Но дело было в том, как он на них смотрел. В его взгляде не было, строго говоря, неприязни или отсутствия интереса. Все было еще оскорбительнее: там была искра интереса, смутно доброжелательного, но унизительно слабого. Она видела такой взгляд раньше. Это было выражение покупателя в супермаркете, которому не нужно никаких продуктов из морозильника, но он туда все-таки бегло и ритуально заглядывает.

После этого в годовщины свадьбы Барбара объявляла, что они могут не выключать свет и почитать или выключить и заняться любовью. Подразумевалось, что ей все равно. В последние годы они, как правило, свет не выключали.

Вторая картина с участием Грэма тоже изображала его на коленях – на этот раз он неловко раскорячился на лестнице. Сколько лет назад? Она не могла вспомнить. Его левая коленка была на ступеньку выше, чем правая, задница высоко задрана. Он продвинулся вверх на треть; в правой руке у него была щетка с желтой пластиковой ручкой, в левой – такой же пластиковый совок; подметет одну ступеньку, поднимется на следующую. Он помогал, потому что был в отпуске, а она устала. Она посмотрела на его торчащую задницу, на желтую щетку, усердно метущую ковровую дорожку, и прошла дальше, в гостиную. Через пару минут она снова вышла в коридор. Ему оставалась одна ступенька. Дойдя до верха, он обернулся к ней с видом школьника, который ждет, что ему на домашнюю работу наклеят звезду из золотистой бумаги.

– Если начать сверху, – только и сказала она, – и продвигаться вниз, ступеньки можно очистить от пыли. – Господи, он же преподаватель, ученый, вроде должен соображать, нет?

И он, все так же скособоченный, посмотрел на нее через плечо взглядом школьника. Я не виноват, что обкакался, я не виноват. Не ругай меня. Он выглядел (она поискала слово из песочницы) как недотепистый цветик. Билл и Бен, по два вершка, из цветочного горшка – а между марионетками, которые деревянно дергались на своих ниточках, – маленький Цветик. «Привет, Цве-е-е-етик», – говорили друг другу ее одноклассники перед школой. Она чуть не сказала это вслух.

Между тем дома Грэм вынимал курицу из холодильника. Он вытащил тушку из полиэтиленовой упаковки и положил на разделочную доску. Потом взял за крылья и сосредоточенно потряс. Из широкой дыры между куриными ногами выпал пакетик потрохов, и Грэм пробормотал:

– У вас мальчик.

Он отложил пакетик в сторону и принялся разделывать курицу – скорее энергично, нежели умело. Он открутил крылья, потом стал вращать ноги, как пропеллеры, пока с внезапным хрустом они не отломились. Мельком взглянул на кожу, покрывающую ногу. Она была неровной и сморщенной, как кожа на его мошонке.

Грэм снял нож-секач с магнитной панели над головой и обрушил его на куриную грудину. Повторив это еще пару раз, он разделил кость надвое. Он еще помахал ножом; кое-где кости треснули, и он без особого энтузиазма попытался убрать лишние осколки.

Клочковатые куски мяса он бросил на сковородку. Потом снова взял секач и положил полиэтиленовый пакет с потрохами на середину доски. Он смотрел на него с минуту, а потом резко разрубил на несколько частей, быстро, как будто старался не промахнуться, пока потроха не запаниковали и не разбежались. Когда пакет лопнул, кровь брызнула ему на запястье, на доску, на его клеенчатый фартук в синюю полоску. Он снова собрал потроха тупой стороной ножа и произвел еще несколько быстрых ударов. Ему это нравилось, и все. Он улыбался. Говорят, работа – лучшее лекарство от печали; но это оказалось не хуже.

Грэм снова улыбнулся. Он подумал, делают ли желтые бумажные пакеты с пластиковым покрытием не только внутри, но и снаружи.

Естественно, Энн ничего не сказала Грэму про свой визит в Рептон-Гарденс. Когда на следующий день Джек открыл дверь и обнаружил там Грэма, который яростно шептал: «Меня здесь не было, не говори Энн, ладно?», он не мог удержать в себе улыбку. Сначала они начинают переписывать прошлое, теперь переписывают настоящее прямо на ходу. Если им еще и будущее удалось бы контролировать, они бы все устроили на свой лад.

– Будь спокоен, товарищ.

– Не занят?

– Нет. Так, допиливаю рецензию. Проходи.

Они передвинулись в захламленную гостиную Джека. Грэм сел на тот же стул, что и в прошлый раз; Джек подал ему кофе в той же кружке, что и в прошлый раз, и замер в ожидании. Грэму, видимо, нужно было воспроизвести и такую же первоначальную паузу. Но на этот раз Джек был не так терпелив.

– Принял ли ты прописанные лекарства?

– Типа того. Ну, ты перечислил три вещи. Я сделал примерно полторы. Покупать новую одежду не пошел, не думаю, что это подействует. – (Господи боже, подумал Джек, он все это и правда воспринял всерьез; наш Грэм, похоже, не склонен к абстракции.) – И поскольку я и так, в общем-то, не много пил, я продолжил в том же духе, это считается за половину.

Джек не мог вспомнить, что он еще посоветовал; все, что ему удавалось восстановить, – это чересчур откровенное описание своего первого брака.

– И еще я мас… мастур… дрочил. – Произнося это, Грэм выглядел как типичный кабинетный ученый.

– Ты мастер дрочил? Большое достижение. И кто же эти дрочилы?

Грэм вяло улыбнулся. Джека изумляло, насколько серьезно люди воспринимают секс; до какой степени, до какой невероятной степени он держит их за яйца.

– Мир на этом не кончается, милый мой мудила. Во всяком случае, я не заметил, что весь литературный мир накренился на своей оси в то время, когда ты этим занимался – когда бы это ни было.

– Я этого не делал двадцать лет.

– Господи помилуй. Серьезно? Ну и как? Рассказывай. Пожалуйста, расскажи. У меня все воспоминания слишком свежие.

– Было… – Грэм запнулся; Джек подбадривающе подмигнул, – приятно.

Джек облегченно выдохнул резкую, короткую струю воздуха:

– Отлично. А чего тогда постная рожа?

– Ну, там пара причин. Понимаешь, я купил журнал для этого.

– И?.. У большинства из нас библиотечка под кроватью. Тебе одолжить что-нибудь?

– Э-э, нет, спасибо.

– В любой момент.

– И понимаешь, мне это понравилось, я использовал журнал – и не испытывал вины перед Энн.

– И сделал это снова? – Джек чувствовал себя ревностным священником, который побуждает Грэма признаться в своих – в данном случае безгрешных – деяниях.

– Да, даже несколько раз.

– Нашел, короче говоря, свой подход? Больше не расстреливаешь заряд на разворот с рекламой фотоаппарата «Никон»?

Грэм улыбнулся, признавая одну из проблем раннего этапа.

– А ты считаешь, мне должно казаться, что я виноват перед Энн?

– Не-а.

– Как тебе кажется, лучше сказать ей?

– Ты не сказал?

– Нет.

– Ну, я бы подождал, пока она сама не спросит. Мы все это делаем – почитай Кинси. Девяносто восемь процентов делали это в какой-то момент, девяносто шесть процентов так и продолжают. Что-то в этом роде, ты понимаешь, я с цифрами не в ладу. Но только два процента прекращают, когда женятся. Это научный факт, Грэм.

Джек не был полностью уверен, что это научный факт, но надеялся, что для Грэма это прозвучит убедительно.

– Как ты думаешь – в смысле, думаешь, оно не будет мешать, ну, всему остальному?

Иногда сомнения Грэма оказывались сформулированы недостаточно четко; Джек надеялся, что его друг не формулирует столь же туманно вопросы в экзаменационных билетах.

– Нет, точно нет. Вообще не влияет. Поддерживает в рабочем состоянии.

– Может ли быть… – Грэм опять остановился. – Может ли так быть, что… они, – Грэму не хотелось использовать местоимение во множественном числе, как делал Джек, но назвать Энн он был не в силах, – догадаются? В смысле, что ты это делал?

– Ни за что. Никогда. Только если у них там измерительная пробирка или что. Ну, знаешь, манда с насечками. Не думаю, что она отмеряет кубические миллиметры с такой тщательностью.

– Ага. – Грэм поставил перед собой кофейную чашку. – А во-вторых, – он с осуждающим видом посмотрел на Джека, – оно не работает.

– А? Ты же только что сказал, что работает. Нет?

– Не в этом смысле. Оно работает нормально, – во всяком случае, он был готов признать, что «оно» действует, – только на все остальное это никак не повлияло. Я еще раз посмотрел «Боль…», один из этих фильмов, три раза на этой неделе. И еще один другой. Я покупаю все газеты с киноафишей.

– Ну я же тебе и не говорил, что, если ты подрочишь, ты перестанешь ходить в кино.

– А мне казалось, говорил.

– Нет, я только говорил, что это будет в лучшем случае утешением, если тебя… все это… напрягает. Я ничего не могу тебе предложить, что бы отучило тебя от походов в кино. Это же все у тебя в голове, правда?

– А ты ничего не можешь сделать с моей головой? – Мольба получилась довольно жалобной.

– Голова, – безапелляционно произнес Джек, – это голова. – Он откинулся на кресле и закурил. – Читал тут книгу Кёстлера. Ну, по крайней мере, начал. – Джек мог авторитетно говорить о книгах, которые он видел через плечо незнакомца в переполненном вагоне метро. – Он утверждает – по крайней мере, утверждает, что другие умники утверждают, – что мозг-то наш устроен совсем не так, как нам кажется. Мы все считаем, что это важная штука, мозг. Мы думаем, это наша суперважная часть, – что неудивительно, да, мы же именно поэтому не обезьяны и не иностранцы. Мол, там компьютерная технология, новейшее оборудование от Ай-би-эм. Так?

Грэм кивнул. Именно так он всегда и считал, если вообще когда-нибудь об этом задумывался.

– Нет. Вообще нет. Эти хреновы эксперты, по крайней мере некоторые из них, говорят, что отчасти это примерно так. Беда в том, что есть еще несколько слоев другого цвета или что там, не придирайся. Часть этих долбаных клеточек вкалывали как зайки все эти годы, работали над впрыском горючего, над застежками, над договорами с издателем и прочее в этом духе. Они нормальные, они вполне социально приемлемые. Но другая команда клеток, притом что они надрывались тысячи лет, пытаясь выбиться в люди, – трахались между собой на свой клеточный манер, подтягивались по утрам, ходили в спортзал, – они обнаружили, что это все не работает. Не работает, и все тут. У них не те гены, или что там у клеток. Они достигли вершины как смогли, и стало понятно, что, в общем-то, они довольно тупые. Ну, им это о’кей – в смысле, идти-то им все равно некуда. Они не ходят на танцы по субботам, правда? Они там только для того, чтобы все в нашей жизни расхерачить или не расхерачить, как сложится.

Джек сделал паузу. Такие паузы в историях ему нравились. Так он чувствовал, что он не просто писатель, но – как часто, но, с его точки зрения, все равно очень редко писали в рецензиях – прирожденный рассказчик. Один рецензент как-то написал: «У Лаптона можно верить и рассказчику, и рассказу». Он послал ему ящик шампанского.

– И в результате они нас таки расхерачивают. Потому что эти товарищи, этот второй эшелон – те, кто контролирует наши эмоции, заставляет нас убивать людей, трахать чужих жен, голосовать за тори, пинать собаку.

Грэм внимательно на него посмотрел:

– То есть это не наша вина?

– А! Этого, друг мой, я не говорил. К этому меня не склонить. Я готов тебе написать целый том об этом, но если хочешь, чтобы я об этом заговорил, – ну, для начала я за это слишком дорого беру по твоим меркам. Это университетский уровень, научный обмен.

– Так что?

– Так что?

– Так что – как по-твоему, это все правда?

– А. Ну, не знаю. Вряд ли. В смысле, я просто подумал, что это интересная гипотеза. Может, от нее тебе станет легче. Даст возможность подумать о своем черепе иначе: один слой Очкариков, два слоя Амбалов. Почему бы им не сработаться, спросишь ты, почему они не сядут за стол переговоров под предводительством какого-нибудь мозгового У Тана и не придут к согласию? Почему Амбалы постоянно расхерачивают все достижения Очкариков? А? Казалось бы, Амбалы должны понять, что это в их интересах – втянуть свои крошечные головки, не раскачивать лодку…

– А ты что думаешь? – с искренним интересом спросил Грэм.

– А! – Пока Джек гнул свою ооновскую линию, небольшой отсек его мозга работал и над этим. Какой вариант окажется лучше остальных? Что хочет услышать Грэм? – Ну, мой взвешенный ответ – наверное, нет; это мой взвешенный ответ.

Он встал, прошелся как бы в поисках сигареты, вернулся, крутанулся вокруг своей оси на одной ноге, пёрнул и пробормотал, «обнаружив» пачку на ручке кресла:

– Отвечает ветер буйный, он же Джек Лаптон.

Он просиял; это он вытащил еще из одного отдела своего мозга, совсем крошечного, вероятно занятого Амбалами, но для каламбуров полный контроль и не требовался.

– Мой взвешенный ответ состоит в том, что для немногих людей это может быть и так, – считается ведь, что у преступников есть дефектный ген; у них в мозгу что-то слегка коротит, и, глядишь, они опять вытаскивают полосатый свитер и мешок с надписью «КРАДЕНОЕ» из чулана под лестницей. Может быть, это так для всяких выродков. Но для большинства людей? Большинство людей не убивают других людей. У большинства людей Амбалы прижаты к ногтю, так я тебе скажу. Большинство людей держат в узде свои эмоции, так ведь? Это непросто, но это так. Ну, во всяком случае, контролируют в достаточной мере, да, а речь же об этом, мы же об этом говорим. И, не вдаваясь в неврологические объяснения, я бы сказал, что либо второй эшелон отлично знает, как ему рыбку съесть и все остальное, либо староста очень хорошо понимает, как с ними обращаться.

– Но при этом ты трахаешь, как ты выражаешься, чужих жен.

– Что? Это тут при чем?

– Ну, ты говорил, что это одна из тех вещей, которые недоразвитая часть мозга заставляет тебя делать. Так что она тебя одолела, получается.

– И надеюсь, что это ей будет удаваться и в дальнейшем. Это фигура речи, мальчик, фигура речи.

– Как секс с чужой женой может быть фигурой речи?

– Больше похоже, что я распустил язык? Не могу с тобой не согласиться.

В ту пятницу, когда Джек поехал домой в Гэмпшир, перспектива встречи с местностью и с женой радовала его не только из вежливости. Мелкие петухи в цветастой панике разбегались от колес его автомобиля; запах цветов табака в тягучем вечернем воздухе привел его в восторг; входная дверь, из которой всю зиму сквозило, теперь забавляла его своей живописной нескладностью. Джек не обманывал себя насчет сельских идиллий; он лишь обманывал себя насчет двухдневных сельских идиллий.

– Ты моя звездочка, – сказал он Сью, которая встретила его в кухне.

Видя ее после пятидневного перерыва, он предпочитал подыгрывать жизнерадостной, динамичной, ирландской стороне ее души и поздравлял себя, что осмелился жениться на женщине с характером. Он бегло, по-хозяйски пробежал глазами по ее ладной фигуре, резким смуглым чертам и остался доволен увиденным. Частично легкость возникала оттого, что на этот раз ему особенно не из-за чего было чувствовать себя виноватым, а удовлетворение – оттого, что была пятница. Он больше всего любил свою жену по пятницам.

Что до Сью, то и она в начале уик-энда казалась довольной. Когда они сели за пудинг с мясом и почками в столовой, а из соседней комнаты долетал запах горящих в печи бревен, она делилась с ним местными сплетнями, а он рассказывал ей лондонские новости.

– И вот еще что. Помнишь, я тебе говорил, что Грэм заходил несколько недель назад?

– Помню.

– Ну так вот, он вернулся. Собственно, оба Хендрика пришли, и Грэм, и Энн.

Джек обещал им ничего не рассказывать, но сомнений у него не возникло. В конце концов, он так славился своей ненадежностью, что никто в здравом уме не стал бы ожидать, что он сдержит обещание; за свою скрытность он ведь не получит никаких наград, правда? Кроме того, жены же вообще не считаются, так?

Сью бросила на него напряженный взгляд, когда он упомянул Энн, поэтому он поторопился продолжить:

– Похоже, Грэм все еще не может справиться с ее прошлым, и бедному Джеку приходится играть роль отца-исповедника.

– Ты небось в восторге.

– Не без этого. Хотя не могу сказать, что завидую священникам, которым приходится такое выслушивать постоянно.

– Ну, у них ведь есть книжка с нужными ответами, разве нет? Посмотри в старую черную книжку, и пусть прекратят немедленно, что бы они ни делали.

Джек хохотнул, наклонился через стол и смачно поцеловал жену в висок. Умна, подумал он. Расчувствовался, подумала она.

– Так какой совет ты в результате дал?

– Я, кажется, посоветовал Энн вытащить его в отпуск, а Грэму сказал много всего, но, похоже, из всех моих советов он выбрал только возобновление онанизма.

Она рассмеялась. Энн ей никогда особенно не нравилась, всегда казалась слишком броской, немного себе на уме; она совершала слишком мало ошибок, чтобы считаться человеком. Пирожок с ничем – так она однажды охарактеризовала ее Джеку, но в тот момент это можно было оправдать смягчающими обстоятельствами. А Грэм – ну, Грэм довольно милый, но немножко… слюнтяй, что ли. Надо же – парится из-за прошлого. У большинства людей в настоящем достаточно всякого, чтобы не смыкать глаз по ночам, если хочется именно такого.

– По-моему, уровня царя Соломона ты пока что не достиг.

Джек рассмеялся и стер соус с бороды.

– Забавно то, что сначала один пришел ко мне на консультацию и настаивал, чтобы я ничего не говорил другой, а потом на следующий день эта самая другая пришла ровно с тем же предварительным условием.

– Похоже на какой-то фарс из жизни правительства. Прекрати размахивать своим предварительным условием.

– И я помню, что, провожая Грэма второй раз, я подумал – за этим последовала ложь, но Джека переполняли вечерние пятничные чувства, – помню, что подумал, ну, у нас со Сью есть мелкие ссоры, бывают не лучшие дни, но ничего уж такого мы никогда бы не сделали.

Он наклонился и снова поцеловал ее в челку. Она немедленно выпрямилась и стала собирать тарелки со стола.

– Да уж наверное. Мы бы нашли какой-нибудь менее сложный способ друг друга обманывать, да?

Вот ведь красотка, думал Джек, с улыбкой глядя ей вслед. Он проследовал за ней на кухню и настоял, что помоет посуду, просто для разнообразия. Они рано легли, и Джек – опять-таки для разнообразия – заранее причесал в ванной свою бороду.

После секса он лежал на спине с широко раскрытыми глазами, а Сью сонно уткнулась ему в плечо. Он думал о Грэме – о том, как своим случайным замечанием, в сущности шуткой, он вернул ему привычку дрочить двадцать лет спустя. Двадцать лет! Джек ему завидовал. По крайней мере, завидовал опыту прекращения столь длительного поста.

На следующей неделе, днем, когда Энн была на работе, Грэм сидел у себя в кабинете и наклеивал адреса на толстые желтые конверты. Пластиковые пупырышки лопались, когда он прилаживал к конвертам ярлыки, оформленные при помощи факультетской пишущей машинки. Он еще раз проверил адреса актеров по экземпляру «Спотлайта» (большинство из них были адресами агентов, но он считал, что все дойдет), взял степлер и спустился на кухню.

Мясника его заказ удивил. Он решил, что либо у господина Хендрика настали трудные времена, либо он приобрел дорогого пса. Спрашивать он не стал. Его и так мутило оттого, что он часто продавал одни и те же отрубы несчастным пенсионерам и богатым собаковладельцам.

Грэм достал самую большую из имеющихся в доме разделочных досок. Сначала он взял кровяную колбасу и аккуратно опорожнил синюгу. Потом вывалил на доску мягкие, влажные мозги и начал запихивать их в черную оболочку. Сливочно-розовая субстанция просачивалась сквозь его пальцы, и он вспомнил, что сказал ему Джек. Но относится ли это и к животным тоже? Может быть, что-то из этого добра доисторическое, а что-то более тонко настроено в позднейшие времена? Он некоторое время смотрел себе на руки, но казалось, что по консистенции и структуре оно все одинаковое. Может быть, то, что посветлее, – это Очкарики, то, что потемнее, – Амбалы. Но не важно. Потом он мелко порубил раздутый, покрытый пупырышками коровий язык и вмешал его туда же. Выглядело это отвратительно, как блевота бога; пахло тоже не слишком приятно. Грэм вымыл руки и с улыбкой запихнул по четверти этой смеси в каждый из конвертов с пластиковой подложкой. Потом снова помыл руки, потом запечатал конверты степлером. Он посмотрел на часы: времени еще полно, на почту он, конечно, успеет.