А потом все стало расползаться.

Как-то вечером в конце марта они сидели над картой Италии и обсуждали отпуск. Сидели рядом на скамье за кухонным столом; рука Грэма спокойно лежала у Энн на плече. Это был уютный супружеский жест, мирная пародия на целенаправленный, сосредоточенный жест, присущий Джеку. Даже простой взгляд на карту наполнял воображение Грэма упоительными образами; он вспоминал, как в поездке любая знакомая и обычная радость наполняется запахом свежего белья. Валломброза, Камальдоли, Монтеварки, Сансеполькро, Поджибонси, читал он себе под нос и сразу оказывался в напоенном звуком цикад сумраке с бокалом кьянти в левой руке, пока правая медленно передвигалась по внутренней стороне голой ноги Энн… Бучине, Монтепульчано, и он пробуждался от бурного трепета крыльев, с которым тяжело приземляется у окна их спальни фазан, чтобы с горделивым видом наесться перезрелого инжира… Но тут его взгляд наткнулся на…

– Ареццо.

– Ага, милое место. Много лет там не была.

– Нет. В смысле, да, я знаю. Ареццо. – Внезапно убаюкивающим фантазиям Грэма пришел конец.

– Ты там не был, да, солнышко? – спросила его Энн.

– Не знаю. Не помню. Не важно. – Он снова посмотрел на карту, но изображение расплылось от слезы, навернувшейся на его левом глазу. – Нет, я просто вспомнил, что ты мне говорила, как ездила в Ареццо с Бенни.

– Правда? Правда. Господи, кажется, что столько лет прошло. Собственно, и прошло. Не меньше десяти. Наверное, еще в шестидесятых. Подумай только: в шестидесятых.

На мгновение мысль о том, что она делала такие интересные взрослые вещи так долго, наполнила ее радостным ощущением; не меньше пятнадцати лет, а ей всего лишь тридцать пять. Она теперь более полноценный, более счастливый человек, но все еще достаточно молода, чтобы по-прежнему наслаждаться жизнью. Она подвинулась на скамье, теснее прижимаясь к Грэму.

– Ты была в Ареццо с Бенни, – повторил он.

– Да. Знаешь, я ничего не помню про город. Это там такая огромная площадь, как миска по форме? Или это Сиена?

– Это Сиена.

– Ага, тогда Ареццо… это, значит, место, где… – Она нахмурилась, сердясь на плохую память и на необходимость в ней копаться. – Я только помню, что в Ареццо была в кино.

– В Ареццо вы были в кино, – сказал Грэм медленно, так, как подсказывают ребенку, – и видели плохую сентиментальную комедию про шлюху, которая пытается опорочить деревенского священника, а потом вышли и сели со стаканами холодного ликера в единственном кафе, которое оказалось открытым, и недоумевали, как сможете опять жить во влажном и холодном климате, а потом вернулись в свою гостиницу, и ты… трахалась с Бенни так, как будто никогда не познаешь большего наслаждения, и ничего от него не скрывала, абсолютно ничего, и не сохранила даже крошечного уголка в своем сердце неприкосновенным на случай будущей встречи со мной.

Все это было сказано печально, обиженно, почти слишком отчетливо, чтобы казаться эгоистичным. Он так играет? Тут есть доля шутки? Энн взглянула на него, недоумевая, и он продолжил:

– Последнее я, конечно, придумал.

– Конечно. Я тебе ведь ничего такого не говорила.

– Нет, ты рассказала до кафе, а о прочем я догадался. Что-то в твоем выражении выдало мне остальное.

– Ну, не думаю, что все так и было; не помню. И вообще, Грэм, мне было двадцать – двадцать один, я раньше никогда не была в Италии. Я никогда не была в отпуске с человеком, который бы так трогательно относился ко мне, как Бенни.

– Или был бы так же богат.

– Или был бы так же богат. Это плохо?

– Нет. Я не могу это объяснить. Тем более оправдать. Я рад, что ты была в Италии. Я рад, что ты не была одна; это могло оказаться опасным. Я рад, что с тобой был человек, который хорошо к тебе относился. Я рад – надо радоваться, наверное, – что ты там с ним спала. Я все это понимаю пошагово, я понимаю логику. Все это меня радует. Просто мне от этого хочется плакать.

Энн тихо сказала:

– Я тебя тогда не знала. – Она поцеловала его в висок и погладила его голову с другой стороны, как будто пытаясь утихомирить внезапную бурю внутри. – А если бы знала, я бы хотела поехать с тобой. Но не знала. Поэтому не могла. Все просто.

– Да.

Это было просто. Он смотрел на карту, прослеживая путь, которым наверняка следовали Энн с Бенни за десять лет до ее встречи с ним. Вдоль берега, через Геную в Пизу; на восток до Флоренции; Римини, Урбино, Перуджа, Ареццо, Сиена; обратно в Пизу и дальше на север. Бенни только что отнял у него большой кусок Италии. Мог бы с тем же успехом взять ножницы, сделать надрез от Пизы до Римини, еще один параллельный надрез через Ассизи, а потом придвинуть низ Италии к тому, что осталось от верха. Не сапог, а дамский башмачок, такой, с маленькими пуговками сбоку. Какие носят дорогие шлюхи – так ему, по крайней мере, казалось.

Ну что ж, они могут поехать в Равенну. Он ненавидит мозаики. Он страстно ненавидит мозаики. Бенни оставил ему мозаики. Ну спасибо, Бенни.

– Мы можем поехать в Болонью, – сказал он после паузы.

– Ты же уже был в Болонье.

– Был.

– Ты туда ездил с Барбарой.

– Ездил.

– Ты почти наверняка спал с Барбарой в одной постели в Болонье.

– Спал.

– Ну, я не против Болоньи. Там хорошо?

– Не помню.

Грэм снова посмотрел на карту. Энн погладила его по виску, стараясь не испытывать чувства вины из-за того, из-за чего испытывать чувство вины, как она знала, было бы глупо. После нескольких минут, проведенных в раздумье, Грэм тихо сказал:

– Энн…

– Да?

– Когда ты была в Италии…

– Да?

– С Бенни…

– Да?

– Там было… было… мне просто интересно…

– Скажи уже лучше.

– Там были… ну, были там у тебя… не уверен, что ты помнишь. – Он смотрел на нее скорбно, умоляюще, с надеждой; ей страстно хотелось дать ему тот ответ, на который он надеялся. – Но были ли там где-нибудь, куда вы ездили, если ты помнишь – если ты точно помнишь…

– Да, солнышко?

– …месячные?

Они оба тихо засмеялись. Потом несколько смущенно поцеловались, как будто ни один из них не ожидал, что из этого выйдет поцелуй, а потом Энн решительно сложила карту.

Но на следующий день, когда Грэм пришел домой на несколько часов раньше Энн, он обнаружил, что его тянет к ее книжным полкам. Он встал на колени перед третьей полкой снизу и уставился на ее путеводители. Пара книжек про Лондон, одна про Пеннинские горы – они ничего не значили. Студенческий путеводитель по Сан-Франциско; «Венеция» Джеймса Морриса; путеводители «Компэнион» по Флоренции (а как же) и югу Франции; Германия, Испания, Лос-Анджелес, Индия. Он не знал, что она была в Индии. С кем это она была в Индии, подумал он, – впрочем, без особого жара и даже без особой ревности, может быть, потому, что не слишком стремился туда.

Он вытащил стопку карт, втиснутую в конец полки. Было трудно сразу сказать, каких городов это карты, потому что Энн не потрудилась их сложить – как сделал бы он – так, чтобы обложка была снаружи. Он подумал, свойственна ли такая неаккуратность большинству женщин; он бы этому не удивился. Ведь женщинам нельзя вполне доверять в пространственных и географических вопросах. Часто у них нет природного ощущения севера; некоторые даже с трудом отличают правое от левого (как Элисон, его первая девушка; когда в машине у нее спрашивали, куда ехать, она выставляла перед собой кулак и смотрела на него – как будто к кулаку была приколота большая этикетка, указывающая «ПРАВО» или «ЛЕВО», – а потом уже говорила водителю то, что ей сообщила рука). Это все от воспитания, подумал он, или от строения мозга?

Похоже, что женщины и умственные карты городов составляли с трудом. Однажды Грэм видел картинку, на которой каждая часть человеческого тела была представлена в соответствии с чувствительностью ее поверхности; у получившегося гомункула на гигантской голове красовались африканские губы, руки были размером с бейсбольные перчатки, а под этим всем пряталось крошечное, жалкое тело. Странно, что он не запомнил размера половых органов. Карта Лондона в голове Энн, подумал он, была бы такой же искаженной и несбалансированной: на южной оконечности – страшно разбухший Клэпем, соединенный несколькими широкими артериями с Сохо, Блумсбери, Ислингтоном и Хэмпстедом; раздутый пузырек оказался бы в районе Найтсбриджа, и еще один около Кью, а соединяло бы их множество беспорядочных районов с названиями, указанными мелким шрифтом: Хорнcи над Илингом и к югу от Степни, Собачий остров, пришвартованный рядом с Чизик-Эйт.

Может быть, поэтому женщины – Грэм широким жестом обобщил свои соображения про Энн – никогда не складывают карты как надо: потому что общее представление о городе не входит в их кругозор, поэтому и нет никакой «верной последовательности», с которой следует начать. Все карты Энн были убраны так, как будто их отложили в разгаре поиска. Это делало их более личными и, вдруг понял Грэм, более угрожающими для него. С его точки зрения, карта, сложенная обратно в изначальный облик, теряла оттиск пользователя: ее можно было одолжить или отдать, не затрагивая никаких чувств и привязанностей. Смотреть на ее неловко скомканные поверх изначальных линий сгиба карты было все равно что увидеть часы, остановившиеся в определенный и значимый момент, или – а это еще хуже, понял он – все равно что прочитать ее дневник. На некоторых картах (Париж, Зальцбург, Мадрид) были сделанные шариковой ручкой пометки: крестики, кружки, номера домов. Внезапные детали жизни, которая ему предшествовала. Он засунул карты обратно.

Позже в тот же вечер он спросил тоном настолько мягким и спокойным, насколько это ему удалось:

– В Индию не хочешь поехать?

– Мы же вроде туда не собирались. – В голосе Энн звучало нешуточное удивление.

– Я-то не хотел, просто интересно, что ты об этом думаешь.

– По-моему, я когда-то хотела поехать и много про это читала, но мне показалось, что это очень депрессивная страна, так что я передумала.

Грэм кивнул. Энн вопросительно посмотрела на него, но он не ответил на ее безмолвное недоумение, и она решила промолчать.

После этого он перестал беспокоиться об Индии. Он очень беспокоился об Италии, и о Лос-Анджелесе, и о юге Франции, и об Испании и Германии, но, по крайней мере, беспокоиться об Индии у него не было никаких оснований. В Индии не было ни одного индийца, думал он, который бы когда-либо видел, как Энн идет рука об руку с кем-то, но не с ним. Твердый, непоколебимый факт. Конечно, оставались все индийцы в Англии, Италии, Лос-Анджелесе, на юге Франции, в Испании и Германии, любой процент которых мог видеть ее под руку с Бенни, или Крисом, или Лайманом, или Филом, или кем там еще. Но этих индийцев было несопоставимо меньше, чем индийских индийцев, из которых решительно никто (разве что в заграничной поездке – хм, какая мысль) не мог видеть ее в предложенных обстоятельствах.

Индия безопасна. Южная Америка безопасна. Япония и Китай безопасны. Африка безопасна. Европа и Северная Америка небезопасны. Когда в новостях по телевизору рассказывали что-нибудь про Европу или США, он иногда обнаруживал, что мысли его уносятся вдаль. Читая утреннюю газету, он часто пролистывал небезопасные области мира, но, поскольку на чтение он по-прежнему отводил столько же времени, сколько раньше, он постепенно стал знать об Индии и Африке гораздо больше, чем ему было нужно, даже больше, чем, собственно, хотел. Без каких-либо серьезных намерений он стал прекрасно разбираться в тонкостях индийской политики. Он также много узнал про Японию. В факультетской комнате отдыха он вдруг обернулся к Бейли, неухоженному геронтологу, который забрел туда по ошибке, и сказал:

– А ты знал, что аэропорт Нарита потерял шестнадцать миллионов фунтов за первые четыре месяца работы?

На что Бейли заинтересованно ответил:

– Уже мужская менопауза наступила?

Днем, когда он был в доме один, Грэм все чаще ловил себя на том, что ищет свидетельства. Иногда он не был вполне уверен, что именно является свидетельством; иногда, в ходе разысканий, задумывался, не испытывает ли он тайную радость, находя доказательства, которых он якобы боится, которые ненавидит. В результате этих целенаправленных поисков он заново познакомился со всеми пожитками Энн, только теперь он видел их в ином, более мрачном свете.

Он открыл ящик орехового дерева, в котором она хранила иностранные монеты. Внутри он был разделен на двенадцать квадратных отсеков, выложенных лиловым бархатом. Грэм пригляделся к оставшейся валюте. Лиры означали Бенни, или того, другого мужика, или – приходится признать – его и их пять дней в Венеции после свадьбы. Пяти– и двадцатипятицентовые монеты, как и серебряный доллар, означали Лаймана. Франки означали Фила или этого типа с джипом – Джеда, или как там он себя именовал. Марки означали – ну хватит уже. А это, подумал Грэм, подобрав большую серебряную монету, как насчет этого? Он прочитал надпись вдоль обода: «R.IMP.HU.BO.REG.M.THERESIA.D.G». Потом на другой стороне: «ARCHID.AUSTR.DUX.BURG.CO.TY.1780.X». Он улыбнулся сам себе. Крона Марии-Терезии. По крайней мере там ничего не было.

Он поиграл в ту же игру с ее плетеной корзинкой, заполненной картонными книжечками спичек. Она не курила, но собирала спички из ресторанов, гостиниц, клубов – всех мест, где их раздавали. Единственная проблема, с которой он столкнулся, роясь в следах беззаботных коктейлей и нетрезвых ужинов, в бесконечных десятках совершенно безгрэмных ситуаций, – это понять, действительно ли Энн была в тех местах, чью бесплатную рекламу он сейчас разгребал. Друзья знали о ее коллекции и отслеживали особенно броские или редкие экземпляры, которые можно было добавить в ее корзину. Грэм даже побуждал их к этому. И как же сориентироваться? Смысла ревновать нет, если ты не уверен; по крайней мере, так казалось Грэму.

Эта неопределенность его разозлила, и он обратился к книжным полкам Энн в поисках книг, которые она вряд ли купила бы себе сама. Некоторые из них уже были идентифицированы как подарки от ее прежних спутников. Он вытащил их, просто чтобы вспомнить, и прочитал дарственные надписи: «моей…», «с любовью от» «с любовью и нежностью от», «с любовью и поцелуями от», «ххх от». Господи, какая тоскливая компания, подумал Грэм; могли бы воспользоваться готовыми бирками, если больше им нечего сказать. Потом он вытащил ее экземпляр «Горменгаста». «Моей маленькой курочке, которая всегда помнит, где искать яички». Чертов Джед – да, Джед его звали, как подтверждала тоненькая роспись очень неплохо образованного орангутана; тип с джипом. Ну что ж, этого следовало ожидать. Он из тех, кто может подарить «Горменгаста». По крайней мере, судя по закладке, она не продвинулась дальше тридцатой страницы. И правильно. «Горменгаст», презрительно сказал он себе. И Джед. Что там Энн как-то раз сказала про него? «Это был короткий терапевтический роман». Терапевтический? Ну что ж, наверное, это он может понять. И короткий: это его радовало, и не только по очевидной причине. Он бы не хотел, чтобы дом был заполнен еще и собраниями сочинений Толкина и Ричарда Адамса.

Грэм начал играть сам с собой в игру вроде «Раздень Джека». Надо было найти на полках Энн книги, которые ей подарили. Если за четыре попытки он ни одной такой книги не находил, он проигрывал раунд. Если находил ее с четвертой попытки, у него появлялся еще один шанс; если со второй – ему добавляли два хода, так что в следующем раунде у него получалось шесть попыток.

Почти не жульничая, он смог продолжать эту игру примерно двадцать минут, хотя к этому времени удовольствие от поиска все менее и менее удовлетворительно заглушало печаль от победы. Сидя на полу и глядя на стопку книг, которая представляла собой набор его побед, он ощущал приближение безысходной грусти. Сверху лежал «Конец романа». «Не думай обо мне с досадой. Это была прекрасная история. Со временем ты тоже поймешь. Получилось почти слишком хорошо. М.». Ха – Майкл. Ровно та высокомерная дребедень, какую он и должен был написать. Получилось почти слишком хорошо. Имел он в виду вот что – «Почему ты не вела себя мерзко, чтобы я мог тебя бросить без чувства вины?». Майкл, красивый атлетический тип с привлекательной – так уверяла его Энн – манерой покачивать головой и застенчиво подмигивать. Так описывала его Энн. Для себя Грэм решил, что это тип, у которого тик.

Это его опечалило. Это вызвало у него беспредметную злость и заставило испытать приступ жалости к себе, но главным образом просто опечалило. Возможно, сейчас имело смысл попробовать одно из снадобий Джека. Конечно, он к Джеку ходил не за снадобьями, не совсем. Это же безобидное средство. По крайней мере, так кажется. И Энн не будет дома еще как минимум полтора часа.

Грэм отправился в свой кабинет со смутным чувством, что он над собой издевается. Помимо прочего, то, что его кабинет оказывался единственным безопасным местом в доме, – это какая-то глупость. Он вытащил ящик своей картотеки; на ящике было написано: «1915–19». Желтые конверты были повернуты открытыми сторонами наружу – кроме одного. Его он вытащил, развернул и достал оттуда розовый бумажный пакет в красную полоску, как на леденцах. Куда пойти? Не вниз – вдруг Энн неожиданно придет. Не в спальню – слишком похоже на супружескую измену. Остаться здесь? Но где? Не за столом; это будет совершенно не то. Нехотя он решил отправиться в ванную комнату.

Грэм не мастурбировал с восемнадцати лет, с вечера перед тем утром, когда он позвал Элисон, свою первую подругу, на свидание. Это укрепило его решимость пригласить ее; а потом, в припадке благочестивой благодарности, он решил отказаться от этой практики. Кроме того, он всегда чувствовал себя виноватым. Дома он мастурбировал в туалете, либо до, либо сразу после опорожнения кишечника, поэтому, если его спрашивали, где он был, он, в общем, не врал. Это немного ослабляло угрызения совести, но они все равно угодливо ошивались где-то поблизости.

Вдобавок он осознал, что не мастурбировал с тех пор, когда люди думали про это как про «мастурбацию» – прохладное, нахмуренное, медицинско-библейское слово. Безусловно, слова были и другие, но всегда казалось, что это именно «мастурбация». Мастурбация, фелляция, дефекация – серьезные слова из детства, означающие действия, которые следует обдумать, прежде чем к ним приступить. Сейчас речь идет исключительно о том, чтобы подрочить, отсосать, посрать, и никто об этом не задумывается. Собственно, «срать» он говорил и сам – редко и не прилюдно. Разумеется, в устах Джека «подрочить» звучало совершенно буднично, как и «трахнуться». У Грэма оба термина по-прежнему вызывали некоторое опасение. «Дрочить»: такое тихое, домашнее, безвинное слово; похоже на какое-то занятие кустаря-одиночки.

Двадцать два года он не мастурбировал. Не дрочил. В нескольких разных квартирах и домах. Он сел на унитаз и огляделся вокруг; потом встал и придвинул бельевой ящик с пробковым верхом. На ковре, по краям запыленного прямоугольника, остались четыре глубокие дырки. Грэм снова устроился на туалетном сиденье, подтащил бельевой ящик еще ближе и положил на него свой конверт. Потом спустил штаны и трусы до щиколоток.

Получалось не очень удобно. Он встал, закрыл крышку унитаза и положил на нее полотенце. Потом устроился обратно, вдохнул, засунул руку в конверт и вытащил из него два журнала, торопливо купленные в лавке газетчика-индуса по пути из дальнего кинотеатра. Он старался придать себе удивленный вид, как будто покупает их для кого-то другого, но подозревал, что ему в лучшем случае удалось выглядеть воровато.

Один журнал был «Пентхаус», про который он слышал, другой – «Рапира», про который не слышал. Он положил их рядом друг с другом на бельевом ящике и прочитал часть содержания, вынесенную на обложки. Он задумался о названии «Рапира». Какие ассоциации оно должно вызывать – мир пиратского секса, где царит Эррол Флинн? Или это просто фаллический символ?

Девушки на обложках – обе по какой-то издательской традиции обнажали только один сосок – показались Грэму невероятно красивыми. Зачем им понадобилось раздеваться на публику? Или есть какая-то связь между невероятной красотой и желанием раздеться? Скорее всего, связь есть между невероятной красотой и порядочными деньгами, которые предлагают за раздевание. Скорее всего, так.

Он глубоко вздохнул, посмотрел вниз на то, что обычно называл своим пенисом, но сейчас сомневался, схватил его правой рукой и перелистнул обложку «Рапиры» левой. Еще одна страница с содержанием, украшенная на этот раз фотографией глубокой розовой расщелины, на вершине которой растут тропические джунгли. В расщелине, судя по всему, шел дождь. Грэма это заворожило и слегка ужаснуло. За этим следовало несколько страниц читательских писем, тоже проиллюстрированных географическими снимками, а потом восьмистраничная фотосессия еще одной невероятно красивой девушки. На первой странице она сидела в плетеном кресле в одних трусиках; потом, голая, ласкала свой сосок; потом ласкала… в общем, там, внизу, пока на восьмой странице не представала за попыткой вывернуть свою… штуку наизнанку, как будто это карман брюк. На этой последней странице, пока мозг Грэма пялился, его сперма (как он о ней думал, хотя сейчас опять-таки не был вполне уверен) совершенно неожиданно вырвалась наружу. Она выплеснулась на левый рукав его свитера, на ящик для белья и на гуттаперчевую девушку.

Охваченный паникой, как будто на все про все у него было две секунды, Грэм оторвал кусок туалетной бумаги и принялся вытирать свой рукав, свой журнал, свой за неимением лучшего слова пенис и ящик для белья. С ужасом, он заметил, что на пробковой поверхности ящика теперь видны несколько влажных и довольно липких отметин. Он спустил размякшую бумагу в унитаз и задумался, что теперь делать. Пятна были как-то не очень похожи на обычные пятна воды. Что он пролил, что ему сказать? Лосьон? Шампунь? Он подумал о том, чтобы капнуть на ящик несколько капель шампуня, чтобы, когда Энн спросит (как спрашивал его отец), он мог бы ей, по крайней мере, не лгать. Но что, если шампунь оставит непохожую отметину? Тогда придется сказать, что он разлил шампунь и плюс к этому лосьон. Это звучит не очень правдоподобно. Тут он понял, что в туалете находится едва ли пять минут. Энн придет еще очень не скоро. Он может выждать и посмотреть, что станет с пятнами.

Попытка подрочить, как, видимо, ее надо было уже называть, оказалась не слишком удачной. Очень короткой, очень внезапной, в конце и вовсе панической, чтобы ею можно было осознанно насладиться. Прежде всего его выбили из колеи сами журналы. Он прислонился к туалетному бачку и открыл «Пентхаус». Потом прочитал содержание и обратился к колонке про спиртное. Вполне осмысленно, хотя стиль слегка разухабистый. За этим следовали колонка про автомобили, модная фотосессия и фантастический рассказ про то, что случится с мужчинами, когда роботы не только окажутся лучше своих плотских соперников, но и смогут оплодотворять женщин. Потом он прочитал колонку с письмами и ответы редактора, которые произвели на него самое благоприятное впечатление.

К этому моменту он заметил две вещи: его член, как он теперь решил его называть, начал снова укрепляться по мере чтения письма домохозяйки из Суррея, которая находила радость в ассортименте дилдоподобных объектов, доступных настойчивому искателю самоудовлетворения; а его сперма (сказать что-нибудь вроде «малафья» он пока был не готов) вроде бы совершенно высохла. Взялся за гуж, радостно сказал он себе, и начал снова дрочить, только теперь с бóльшим вниманием, интересом и удовольствием в начале, в середине и в конце.