У меня падает сердце. Его слова придавливают, как камень; с каждым мигом все сильнее осознаю ужас своего положения.

Никогда!

Ни за что!

Может, список возможностей у меня и скуднее доходов граждан в Округе В, но скорее соглашусь жрать дохлых крыс, чем вступлю в Структуру!

– Ч-что? – переспрашиваю я.

– Не люблю повторять дважды. – И Кросс поворачивается к дверям.

– Не смей уходить без объяснений!

Он разворачивается ко мне. Поднимает бровь:

– Любопытно, с чего ты решила, будто я обязан что-то тебе объяснять?

– Это обычная вежливость.

– По-твоему, я вежливый? – Он смотрит на меня с откровенной иронией. Однако идет навстречу и, скрестив руки на груди, объясняет: – Я решил не отправлять тебя обратно в твой округ. Твои навыки эффективнее использовать здесь.

– Мои навыки нужны на ранчо! На мне животные, и теперь, когда дяди нет, только я…

– Ранчо передано другой семье. Новые хозяева вступят во владение завтра утром.

От этих слов сердце падает еще ниже. Теперь мне всерьез грозит разрыдаться. Я тяжело дышу, слезы щиплют глаза. Ранчо – мой дом! Верно, такова практика Системы: людей то и дело перебрасывают в новое жилье, на новые места работы. Но плевать мне на то, что так поступают со всеми! Я не «все»!

Они отняли у меня дом!

Во мне растет негодование. Кому передали ранчо? Что, если новые хозяева не будут добры к нашим животным? Если станут дурно обращаться с Келли? Неужели я никогда больше ее не увижу? Эта мысль – словно острый нож в груди.

О чем-то умолять этого человека невыносимо, и все же я слышу собственную мольбу:

– Тогда позволь мне работать на этих новых хозяев! На ранчо я буду полезна! Я…

– Нет.

Меня начинает трясти от гнева.

– Я не стану служить в Структуре!

– Либо Структура, либо один из наших трудовых лагерей.

– Отлично. Мой выбор – трудовой лагерь.

– Выбираешь здесь не ты.

Я издаю громкий стон:

– Тогда зачем ты предложил мне выбирать?

Уголок его рта ползет вверх – и, клянусь, на мгновение я замечаю в голубых глазах искорку веселья.

– Некоторых утешает иллюзия выбора.

– Какой же ты мерзавец! – Я глубоко вдыхаю, стараясь успокоиться.

Этого он тоже словно не слышит.

– Переночуешь здесь, в камере. Ужин тебе скоро принесут. Завтра утром кого-нибудь за тобой пришлю, тебе выдадут сменную одежду, отведут в душ, а потом на собеседование.

– Собеседование?

– Ты здесь появилась очень вовремя, – усмехается он. – Попала нам в руки за день до начала новой учебной сессии. Как по заказу!

– Нет! – Стать шестеренкой в военной машине Генерала, направленной против модов, – эта мысль наполняет меня тошнотворным ужасом.

– А в чем дело? Боишься не справиться?

– Еще чего! Просто не хочу подчиняться приказам тех, кто убил моего дядю.

При этих словах он расправляет плечи. Смерив убийственным взглядом, делает шаг ко мне. Я инстинктивно отступаю – и тут же кляну себя за это проявление слабости.

– Твой дядя дезертировал из Структуры и предал Систему. А это значит, что ты либо знаешь больше, чем говоришь, либо дура, которую он всю жизнь обманывал.

Он снова делает шаг ко мне. На сей раз я к этому готова и не отступаю. Нас разделяет всего несколько дюймов.

Кросс наклоняется ко мне, говорит вполголоса, почти на ухо:

– Но сдается мне, что ты, Голубка, совсем не дура!

От его близости шевелятся волоски на затылке. Сердце гулко ухает в груди, но я заставляю себя встретить взгляд Кросса.

– На случай, если ты забыл: Джейд Вейленс заглядывала мне в голову. Она же отлично читает мысли, верно? От нее ничего не скроешь. Если бы я знала, кем был мой дядя, она бы это поняла.

Однако это напоминание, кажется, на него не действует.

– Если считаешь меня обманщицей, зачем вербовать меня в Структуру? – бурчу я.

– Потому что я тебе не доверяю. Ни на грош, – он пожимает плечами. – Подполковник Вейленс полагает, что ты не представляешь угрозы. А вот я еще не решил, согласен ли с ее оценкой. И пока не решу, предпочту не выпускать тебя из поля зрения.

– Какая честь для меня!

– Вот именно, – невозмутимо отвечает он. – Стать курсантом Серебряного Блока – большая удача. В Программу обучения большой конкурс, девяносто процентов поступающих отсеиваются на входе. Тебе досталась редкая возможность, не профукай ее.

Я гордо вздергиваю подбородок:

– Так что это, наказание или привилегия?

– Поживем – увидим.

Он снова поворачивается и идет к дверям, но я его окликаю. Не хочу, чтобы он уходил. Может, он и ублюдок, но сидеть одной в четырех тесных стенах еще хуже, чем в его обществе. В камере время тянется бесконечно, каждая секунда растягивается в вечность; долго я этого не выдержу. Я не создана для одиночного заключения. Есть люди, способные его переносить, но я не из таких.

– Ты сказал, девяносто процентов отсеиваются на входе. А почему решил, что я попаду в оставшиеся десять? Не слишком ли ты веришь в эти мои предполагаемые навыки?

Он смотрит на меня с иронией:

– В самом деле хочешь поиграть в эту игру?

– В какую? – хмурюсь я.

– Сделаем вид, что я не заметил, как ты с двухсот ярдов всадила белому койоту пулю в глаз?

Вот черт!

Заметив выражение моего лица, он усмехается:

– Серьезно, ты думала, что, когда ушла из моего номера, я за тобой не проследил?

Ну разумеется, проследил! На что я надеялась?

– Просто случайно повезло, – отвечаю я. – Я умею обращаться с винтовкой, но не настолько же!

– Что ж, это мы скоро и выясним.

С той же довольной усмешкой он выходит из камеры и запирает за собой дверь.

Я стискиваю зубы, чтобы не закричать. Зачем, ну зачем дядя Джим научил меня стрелять?

Зачем я оказалась такой хорошей ученицей?

И какого черта он умер?

«Ты бросил меня! – беззвучно кричу я туда, где привыкла ощущать его сигнатуру. – Будь ты проклят! Почему ты меня бросил?!»

Все-таки не обходится без слез. Они переполняют глаза, двумя струйками текут по лицу. Черт с ними, с камерами: падаю на матрас, закрываю лицо руками и плачу, горько и безутешно. Нет сил держать лицо. Я бессильна, сломлена – и совсем одна в этом страшном, изломанном мире. Дяди Джима больше нет. Остались Тана и ее отец, они на моей стороне, но они – не Джим.

Ничего не осталось. Ни Джима, ни ранчо.

Но чуть позже чувствую, как со мной пытается связаться Волк, и вспоминаю: все же я не совсем одна. Мой самый старый друг все еще где-то здесь. До него пока не дотянулись. Хотя, наверное, рано или поздно придут и за ним. Генерал Редден не успокоится, пока всех нас не поработит или не уничтожит.

– Привет, – вот все, что я могу сказать. И сама замечаю, как дрожит и спотыкается голос даже на этом коротком слове.

– Ты что, плачешь?

Неудивительно, что он не смог скрыть изумления. Я не из тех, кто показывает слабость.

– Нет. Просто, кажется, заболеваю. Хорошо, что ты заглянул. Мне надо отвлечься.

– От чего отвлечься?

– День не задался, – коротко отвечаю я. Не стоит признаваться Волку, что я в руках врагов. Не хочу, чтобы он тревожился или рисковал из-за меня. – Отвлеки меня. Расскажи, чем сейчас занят?

– Смотрю на океан.

Что-то сжимает мне грудь. Должно быть, тоска. Одна из немногих подробностей, которые я знаю о местонахождении Волка, – он живет на берегу океана; и в этом ему завидую. Сама я видела море лишь один раз, когда уговорила дядю взять меня с собой в поездку на побережье Округа Z. Несколько недель его упрашивала. В школе нам рассказывали об очертаниях Континента до Последней Войны, и меня заворожила мысль об океане – бескрайнем водном пространстве, полном удивительных созданий. Я не могла спать спокойно, пока не увижу его своими глазами! Наконец Джим сдался – и там, на берегу, перед лицом безбрежной стихии, я осознала, как велика наша планета и как ничтожны перед ней мы сами.

– Хотела бы я его увидеть! Должно быть, он очень красивый. Расскажи какой? Спокойный? Или сейчас шторм?

– Очень спокойный. Ни ветерка, ни волны.

– Как хорошо!

– Маргаритка… что у тебя случилось?

Я хочу ему рассказать – и расскажу когда-нибудь. Но не сегодня. Если заговорю сейчас о Джиме, о том, что его больше нет, об этой зияющей дыре в сердце, – совсем расклеюсь.

– Не надо об этом. Не стоит. Расскажи еще про океан.

_______

Сплю я тревожно, часто просыпаясь. Слишком холодно в камере, слишком жесткий матрас. Утром женщина в форме забирает меня из камеры и ведет в большую раздевалку с отдельной душевой. Вручает стопку одежды, зубную щетку и пасту, а сама ждет снаружи, пока я приведу себя в порядок.

Душ здесь вполне приличный, а вот о шмотках этого не скажешь. Штаны в обтяжку и рубашка с коротким рукавом, то и другое форменного синего цвета. Черные носки, высокие шнурованные ботинки. На левом нагрудном кармане вышито слово «КУРСАНТ» и чуть пониже – номер.

У меня номер пятьдесят шесть.

Сбывается мой худший кошмар. Я на территории врага. Абсолютно беззащитна. Добыча среди хищников – только они пока не знают, что я добыча. Но стоит им узнать правду – я разделю судьбу Джима и своей матери.

Встречаюсь взглядом со своим отражением. Мысленно говорю себе: «Ты отсюда выберешься!»

Да, выберусь. Сопротивление не желает меня спасать – что ж, придется самой о себе позаботиться. Рано или поздно что-нибудь придумаю. А пока мое дело – сидеть тихо. Подыгрывать. Скрывать свою сущность.

Меня зовут Рен Дарлингтон, и никакая я не Измененная.

Ничего сложного. Всю жизнь скрываю, кто я на самом деле.

Выхожу из раздевалки.

Женщина-военная, взглянув на меня, одобрительно кивает и говорит:

– Я провожу вас в учебный центр.

Запомнить расположение помещений на базе я уже и не пытаюсь. Тут лабиринт на лабиринте. Чтобы добраться до учебного центра, мы проходим через несколько стальных дверей, затем выходим во двор и садимся в кабину армейского грузовика. Я изучаю профиль женщины, смотрю на идентификационный номер у нее на рукаве. На форме у военных нет имен – только номера. Одинокая темно-серая звезда подсказывает: это рядовая из Жестяного Блока.

Мы проезжаем через открытый внутренний двор и останавливаемся у дверей массивного здания. Огромная безобразная серая коробка.

– Казармы в западном крыле, – поясняет она, указывая налево. – Все личные вещи, которые вы сдали вчера во время регистрации, внесены в список и будут ждать вас в личном шкафу.

– Вчера, – сообщаю я бесстрастно, – ваши руководители схватили меня на улице, заперли здесь, а потом сообщили, что я должна вступить в ваши ряды. Против воли. Просветите, пожалуйста, откуда могли здесь взяться мои личные вещи?

– Если хотите доставить сюда какие-то вещи из вашего округа, – отвечает она, даже глазом не моргнув, – подайте заявление через вашего капитана.

Я молча стискиваю зубы.

В учебном центре мы идем по широкому коридору с белеными стенами. Останавливаемся у массивной, зловещей на вид двойной двери; здесь я жду, пока моя спутница прижмет к сканеру большой палец. Дверные створки с гудением разъезжаются, открывая проход; женщина придерживает створку и бросает на меня выжидательный взгляд. Видимо, внутрь я должна войти одна.

– Удачи, – просто говорит она, и дверь с гудением закрывается у меня за спиной.

Я оказываюсь в огромной комнате с блестящим линолеумом на полу, шлакоблочными стенами и высоким потолком, вдоль которого тянутся трубы. В дальнем конце – массивный голо-экран, занимающий почти всю стену. Перед ним ряды столов, по два стула за каждым. Свободных мест немного. Куда ни глянь, повсюду синие форменные рубашки.

Негромкий гул голосов прерывается при моем появлении, головы дружно поворачиваются в мою сторону. Видимо, особого впечатления я не произвожу: большинство возвращается к своим разговорам, за мной следят лишь несколько любопытных взглядов.

Всматриваюсь в лица других курсантов. Их около пятидесяти: выражения – от нервозности до стальной решимости. Разный цвет кожи и волос, но для меня все они одинаковы.

Каждый из них – враг.

Кстати, о врагах: у самого экрана вижу моего «любимчика» Ксавье Форда. Меня он пока не заметил, стоит спиной и разговаривает с другим офицером. С ними женщина, судя по виду, гражданская: на ней белое платье и черные туфли на каблуках. В одном ухе массивный пирсинг, странно смотрится вместе с элегантным нарядом.

Женщина замечает меня первой. Трогает Форда за руку, и его холодный взгляд устремляется на меня.

– Присаживайся, – коротко приказывает он. – Мы вот-вот начнем.

За столами четыре свободных места – можно выбрать между четырьмя соседями. Двое косятся на меня недоверчиво: они явно мне не рады. Третий – золотоволосый парень с плутовским блеском в глазах. Нет, пожалуй, с ним связываться не стоит. Наши взгляды встречаются, и он мне подмигивает; тут я окончательно понимаю, что от этого красавчика лучше держаться подальше.

Выбираю четвертый вариант: место во втором ряду, рядом с девушкой, чьи длинные каштановые волосы заплетены в косу и перехвачены голубой лентой. С первого взгляда выглядит простушкой. Со второго взгляда подмечаю веснушки и идеальную форму губ. Нет, если приглядеться, она на удивление хорошенькая.

Девушка бросает на меня настороженный взгляд:

– Доброе утро.

Киваю в ответ и смотрю перед собой. Женщина в белом платье, звонко цокая каблуками, проходит мимо нас к дверям. Офицер Форд поворачивается к нам, скрестив руки на груди, окидывает зал насмешливым взглядом. Уголком глаза замечаю, что другой офицер идет вдоль первого ряда и раздает курсантам какие-то маленькие черные устройства.

– Я младший лейтенант Ксавье Форд, – объявляет Форд скучающим тоном, – и в течение этой сессии буду вашим ведущим инструктором. Можете обращаться ко мне «сэр» или «лейтенант», на ваше усмотрение.

Должно быть, спер формулировку у капитана Кросса. Обозначение «ублюдок» уже занято, так что этого буду звать «сукин сын».

Форд обводит нас взглядом.

– Некоторые из вас сами подали заявки на участие в Программе. Другие, – его взгляд останавливается на мне, – попали сюда в результате… вербовки.

Так вот как это у них называется!

– Но, как бы вы у нас ни оказались, могу дать слово: через восемь недель половины из вас здесь не будет.

Это внушает надежду! Едва не поднимаю руку, чтобы сообщить, что готова облегчить ему задачу и уйти сама, прямо сейчас, – но тут же представляю себе лицо капитана Кросса. И догадываюсь, каков будет ответ.

Офицер, раздающий девайсы, подходит к нашему столу. Когда поворачивается к нам лицом, сердце застывает у меня в груди.

Я его знаю.