В этой комнате меня оставляют почти на три часа. Одну – но не совсем одну. В углу, под потолком, мигает красная лампочка. За мной наблюдают, так что я сижу хмурая и мрачная. Пусть думают, что я напугана. Что тревожусь, не зная, что со мной сделают. Съеживаюсь в кресле, кладу руки на стол, нервно ломаю пальцы. А сама тем временем, пользуясь своим уникальным даром, пытаюсь связаться с Декланом. Но тот, как видно, роль «молчаливого контакта» воспринимает буквально – и молчит.

Вряд ли стоит этому удивляться. Подполье пыталось меня спрятать – а я сбежала. Должно быть, Деклан теперь рвет и мечет.

И потом, спасением Джима они решили не утруждаться – а ведь Джим когда-то был ключевой деталью в механизме Сопротивления. Я в сравнении с ним пешка.

С чего им обо мне беспокоиться?

Тана тоже молчит, и это тревожит. Деклан говорил, что наш поселок наводнили солдаты, – это было еще до моего задержания. Может, допрашивают всех, кто меня знает? Надеюсь, Тана и Грифф в безопасности, но, пока она не отвечает, остается только ждать и молиться.

Наконец возвращаются Форд и мистер Молчун, и теперь с ними другая женщина.

Та, что в представлении не нуждается.

Это Джейд Вейленс.

Мое сердце ускоряет бег. Не слышала, чтобы кто-нибудь вышел победителем из поединка разумов с Вейленс.

Даже щит дяди Джима перед ней не устоял.

Стараюсь не таращиться на нее во все глаза, хотя это нелегко. Ни для кого не тайна, почему Генерал, для которого Измененные не лучше помойных крыс, населяющих закоулки Пойнта, предпочел подавить отвращение и приблизил Джейд к себе. Она – слишком мощное оружие, такое грех не использовать. Доказательство написано у нее на лице – в буквальном смысле. На левой скуле краснеет метка крови – идеальный алый кружок около двух дюймов в диаметре, резко контрастирующий с лилейно-белой кожей.

Я невольно вздрагиваю, думая о том, что было бы, появись моя метка не на бедре, а в каком-нибудь другом месте. Решился бы Джим изуродовать мне лицо? Хотела бы я думать, что нет, но в глубине души понимаю: ответ – да. Он обещал моим родителям защищать меня любой ценой – и ради этого пошел бы на все.

Джейд подходит к столу. Двое мужчин застывают у дверей, прислонившись к бетонной стене: руки, скрещенные на груди, скучающие лица.

– Рен Дарлингтон? – говорит она.

– Да.

– Меня зовут Джейд.

– Я знаю, кто вы.

Она поднимает бровь.

– Видела вас вместе с Генералом в телетрансляциях.

Она кивает.

Светлые волосы, стянутые в строгий узел на затылке, подчеркивают ее высокие скулы. Вживую она выглядит симпатичнее, чем по телевизору. Однако правильное лицо и губы сердечком не в силах отвлечь меня от того, кто эта женщина.

Перебежчица.

Предательница нашего народа.

Использует свои силы, чтобы преследовать и уничтожать других модов. Что может быть подлее?

Я подавляю отвращение и стараюсь успокоить нервы. Не проявлять эмоций. Но уверенность в себе ускользает, как вода сквозь пальцы. Что, если я не справлюсь?

Джим учил меня ставить щит. Показывал, как окружить свое сознание стальной стеной и не допускать в ней трещин или пробоин, сквозь которые может проникнуть чужой разум. Но практиковались мы не только в этом. Джим показал мне, как приоткрыть стальную дверь и опустошить ту часть сознания, что скрывается за ней. Очистить от всего, оставить лишь темноту и молчание. А затем…

Затем подсунуть врагу убедительную фальшивку.

Когда Джейд пододвигает стул и садится напротив, я уже начинаю готовиться к испытанию. Джим рассказывал мне об одном исследовании: оно помогло выяснить, что среднее число мыслей у модов и у примов не различается. Это же исследование показало, что в среднем у нас в голове рождается около десяти тысяч мыслей в день. У кого-то больше, у кого-то меньше. Значит, примерно шесть-семь мыслей в минуту.

Разумеется, важно учитывать фактор тревоги. Невиновный человек, которого задержали и допрашивают, неизбежно волнуется. Мои мысли сейчас должны нестись вскачь.

Джейд садится и смотрит на меня, не говоря больше ни слова.

Начался допрос, о каких я слышала от людей из Сопротивления. Допрос, на котором Джейд не задает ни единого вопроса.

В том, что она делает, нет ни грана мягкости или вкрадчивости. Она не старается скрыться. Не пробирается ко мне в мозг осторожно, словно входя в холодную воду. И для этого есть причина. Грубое, неприкрытое вторжение в свое сознание мод ощущает как электрический удар. Через тебя проходит разряд. Почти невозможно на это не отреагировать – не шевельнуться, не дернуться, не моргнуть…

Если только специально этому не училась.

Если не переживала эти «удары током» с пяти лет – регулярно, безжалостно, сидя на полянке в дебрях Черного Леса вдвоем с Джулианом Эшем, проникающим в твой мозг.

Я чувствую, как она врывается в меня, – и не реагирую.

Она молчит и смотрит.

– Ну и?.. Что скажете? – говорю я вслух.

«Почему она молчит? Что не так?»

Джейд молча смотрит.

– Ладно, будем играть в молчанку, – бурчу я себе под нос.

Ежусь под ее пронзительным взглядом, опускаю глаза, но Ксавье Форд у двери рявкает:

– Смотри на нее!

Сглотнув, я поднимаю глаза на Вейленс.

«Да ведь она мои мысли читает! Черт, неужели правда?

Генерал просто идиот, если считает, что ей можно доверять. Плевать, сколько лет она ему служит. Таким, как она, верить нельзя».

Теперь я смотрю на нее, глаза в глаза.

«Я. Тебе. Не. Верю! Слышишь, ты, тварь ядовитая?»

Джейд смотрит на меня.

Молча. Не мигая.

«Если бы она слышала мои мысли, как-то дала бы знать, верно? Вот я бы не удержалась!

Они все тут чокнутые! С чего они вообразили, что я девиантка?

Я ничего плохого не сделала!

Расстреляли дядю Джима. Сволочи.

Обвинили его черт знает в чем. Такого же не может быть! Просто не может быть, верно?

Или может?»

– Я знаю, что вы делаете, но это пустая трата времени, – говорю я с досадой. – Может, скажете уже что-нибудь?

Смотрит и молчит.

«Чего она ждет? Чтобы я перепугалась и начала сознаваться в преступлениях, которых не совершала? Интересно, такое вообще бывает?

А вдруг дядя Джим и правда был девиантом?

Они говорят, у него во время казни руки светились. Чушь собачья! Я ничего такого не видела!

Но если он и правда из этих… значит, все эти годы он мне врал? Значит, я жила с выродком?

Что, если он и мои мысли читал?»

Я сглатываю со сдавленным звуком.

«Неужели дядя Джим был одним из этих проклятых выродков?!»

– Говорите же! – рявкаю я.

Молчит и смотрит.

Снова бросаю взгляд на дверь. На этот раз мне не делают замечаний.

«А этот парень, Ксавье, может, и полный сукин сын, но классно выглядит. Интересно, есть у него кто-нибудь? Может, в Структуре запрещено спать с сослуживцами? Да и черт с ним. Хочу отсюда выбраться.

Хочу домой.

Что, если Джим мне врал?

Я

Хочу

Домой».

До боли закусываю губу.

«Ну нет, только не слезы! Перед этой стервой я реветь не стану!»

Джейд встает из-за стола.

«Куда это она?

Эй, что происходит?»

Больше не глядя на меня, Джейд идет к дверям. У порога поднимает взгляд холодных серых глаз на мистера Молчуна.

– Она чиста. Делайте с ней то, что считаете нужным.

И Джейд выходит из комнаты. Я чувствую, как закрывается тропа, рвется ментальная связь, однако не отбрасываю маскировку. Еще шестьдесят секунд, пока мистер Молчун водит пальцем по экрану планшета, а Форд скучает рядом, гоняю в голове взбудораженный рой фальшивых мыслей.

А когда наконец позволяю себе снова думать по-настоящему – меня охватывает ошеломляющее, головокружительное облегчение.

У меня получилось!

Вправду получилось!

Я обманула Джейд Вейленс!

Машинально открываю тропу, чтобы похвастаться Джиму, – и тут же острая, обжигающая боль вонзается в грудь. Все время забываю, что нашей связи больше нет. Как и самого Джима. Каждое напоминание об этом – как нож в сердце; вся сила воли требуется мне, чтобы не разрыдаться.

Джейд взломала даже его щит – как же моему удалось устоять? Почему я сумела скрыть правду, а Джим не смог? Ведь это он научил меня всему, что я знаю! В маскировке своих мыслей он был куда искуснее меня; так почему же…

«Из-за меня».

Эта мысль сжимает горло ужасом. Что, если во время допроса дядя Джим все-таки сумел обмануть Джейд – подсунул ей фальшивые мысли и намеренно увел от меня?

Самообладание вот-вот меня покинет, и я приказываю себе не думать о Джиме. Не здесь, не сейчас. Позже. Подумаю о нем позже.

Мистер Молчун в последний раз проводит пальцем по экрану и обращается к Форду:

– Отведи ее в камеру С. Попозже я ею займусь.

Он мной займется?

Звучит многообещающе. И, пожалуй, зловеще.

_______

Стены и пол – все здесь тускло-серое; от этой серости больно глазам. В углу унитаз и металлическая раковина. Большую часть крохотной каморки занимает кровать. Должно быть, такие камеры на базе используют как гауптвахту. Здесь тесно и холодно, но хотя бы есть окно – в сравнении с предыдущей комнатой уже неплохо.

Дверь за мной захлопывается, пищит электронный замок – и тут же я взбираюсь на кровать и пытаюсь заглянуть в окно, забранное грязной железной решеткой. Однако окно расположено слишком высоко; сквозь него видна лишь серая бетонная стена внутреннего двора.

Падаю на тощий матрас, втягиваю в себя затхлый здешний воздух.

«Делайте с ней то, что считаете нужным».

Неопределенность собственной судьбы грызет меня изнутри. Моя жизнь в руках незнакомцев – это мне совсем не по душе. И не только это. Впервые с того момента, как проснулась на рассвете, я могу как следует обдумать происшедшее на Южной Площади.

Я управляла восемью чужими сознаниями.

Восемью!

И едва не убила восемь человек.

Едва не забрала восемь жизней.

Желудок сжимается, к горлу подступает желчь. Заставляю себя сглотнуть. Нет, о том, что сделала, не жалею. Я пыталась спасти человека, который был мне дороже всего на свете.

Да, пыталась спасти – но КАК?

Меня охватывает дрожь. Сворачиваюсь клубочком на матрасе, обхватив руками колени. Если за мной и наблюдают – черт с ними. Весь день на допросе я держала себя в руках, теперь можно расслабиться.

Говорят, власть притягательна. Для иных она как наркотик. Но для меня это проклятие, с которым я предпочла бы не иметь ничего общего. Мне не нужна способность «поджигать». Никогда я о ней не просила. Перед глазами стоят лица тех солдат, когда они поняли, что их собственные руки начали жить своей жизнью. Сломить чужую волю, заставить человека делать то, что ему ненавистно… мерзость! Страшно представить, что кто-то мог бы сделать такое со мной.

И в то же время я жалею о том, что не добилась успеха, что не прикончила всех восьмерых: ведь тогда, быть может, Джим был бы сейчас со мной. А теперь Джим мертв. Хочу, чтобы все они расплатились за его смерть, все до единого!

Горький вкус мести стоит во рту. Пусть они все за это заплатят!

Не знаю как, не знаю когда – но заставлю их расплатиться, пусть даже для этого снова придется применить дар «поджигателя».

Я сажусь на кровати, прислоняюсь к стене, обняв колени. Чувствую знакомый толчок в сознание – и с безмерным облегчением открываюсь навстречу.

Это Тана.

– Рен! Как ты? – восклицает она, едва создав связь. Всем телом я ощущаю ее тревогу.

– Джима расстреляли.

Хочется закрыть лицо руками и разрыдаться, но я сдерживаюсь. Скорее всего, на меня сейчас смотрит камера. Пусть увидят усталость и горе, это я готова им показать – но только не слезы. Никто здесь никогда не увидит моих слез.

– Знаю. Соболезную. Где ты?

– На базе. Сижу в камере.

– Вот черт!

– С самого расстрела я пыталась с тобой связаться. Где ты была?

– Работала. В Хамлетте сейчас полно военных, и все поселились в гостинице. С раннего утра я за конторкой, а они следят за мной как ястребы. Допрашивают всех в поселке. Спрашивают о Джиме. О тебе.

– Знаю. Меня тоже весь день допрашивали.

В задумчивости жую нижнюю губу, размышляя, рассказать ли ей о встрече с Джейд Вейленс. С одной стороны, победа в поединке с сильнейшим чтецом мыслей для мода отличная рекомендация. С другой… Тана ведь понятия не имеет, насколько велики мои способности. И о метке на бедре, скрытой под слоем обожженной плоти, ей ничего не известно.

– Ходят слухи, что при казни Джима присутствовал «поджигатель»! – с ноткой трепета в голосе добавляет Тана.

Вот-вот.

Об этом она тоже не в курсе.

– Честно говоря, не знаю, о чем они все толкуют, – отвечаю я. – Я сама там была. Ничего, похожего на «поджигание», не заметила. Было какое-то секундное замешательство перед тем, как начали стрелять, но и все.

Эта ложь вызывает укол вины. Однако много лет назад я пообещала Джиму: никогда ни одна живая душа не узнает, что я способна «поджигать». И нарушать обещание в день его смерти не собираюсь.

– Ладно, – спешу я сменить тему, – об этом поговорим позже. А сейчас, пожалуйста, свяжись с кем-нибудь из подполья. С кем-то из высшего звена. Пусть меня отсюда вытащат!

Вместо ответа – неуютное молчание.

– Тана?

– За тобой никто не придет.

Я сглатываю свое разочарование. Лучше некуда! Что ж, спасибо за избавление от иллюзий.

– Они сказали, что уже дали тебе шанс. Ты могла остаться в убежище и подождать, пока тебе сделают новые документы, но предпочла сбежать. Полли велела мне быть с тобой на связи и держать их в курсе, что с тобой происходит.

– Ясно. Ладно, пока.

– Рен!

– Мне надо подумать. Поговорим позже.

Обрываю связь. Тана снова толкается мне в мозг, но на это я внимания не обращаю. Сосредотачиваюсь на единственном голосе в голове – своем собственном. Нужно понять, какой у меня теперь выбор.

Если он вообще есть.

Подполье меня выручать не собирается. Да если бы и выручило, что тогда? Скрываться до конца жизни? Прятаться по конспиративным квартирам? Или лечь под нож пластического хирурга и изменить внешность, чтобы вернуться в общество и без страха показываться на глаза военным? Но даже пара косметических инъекций стоит астрономическую сумму в люкс-кредитах. Сколько придется заплатить за полную переделку лица, я и представить не могу.

Да и не хочу. Пошли они все! Меня мое лицо вполне устраивает.

А что, если разыскать лагерь Верующих и попытаться к ним присоединиться? Но такая перспектива совсем не радует. И не только потому, что они, скорее всего, пристрелят меня на месте. Эти ребята не слишком-то любят чужаков. Несколько лет назад, когда разнесся слух, что Верующие разбили лагерь в лесах неподалеку от Хамлетта, двое мальчишек-подростков отправились их искать и пропали – а на следующий год контролер Флетчер обнаружил в лесу, рядом со следами покинутого лагеря, два детских скелета.

Правда, дело не только в том, что год спустя кто-нибудь может наткнуться в лесу на мой скелет. Просто я не из их числа. Сильно сомневаюсь, что Старая Эра была лучше нынешней, – особенно если вспомнить, что она привела человечество на край гибели.

Обхватив колени, размышляю о том, что возможностей у меня очень немного. В сущности, нет совсем. Я крупно, очень крупно вляпалась. Заходит солнце, и меркнет свет, сочащийся в камеру сквозь крохотное оконце. На потолке – флуоресцентная лампа, но она пока не горит. Должно быть, свет здесь включается по расписанию.

Проходит еще час. Теперь камера купается в тенях. Но длится это недолго: как я и предполагала, через несколько минут вспыхивает лампа на потолке. При этом потрескивает – и этот треск мне приходится слушать еще добрый час, пока он не стихает до едва слышного гудения.

В коридоре слышатся шаги. Я мгновенно напрягаюсь и прислушиваюсь. До сих пор все, кто шел мимо моей камеры, проходили мимо.

Шаги останавливаются за дверью.

Пронзительно пищит электронный ключ, и дверь отворяется.

У меня подскакивает пульс, когда в камеру входит мистер Молчун. Он больше не в форме. Теперь на нем черные брюки и черная рубашка из какой-то облегающей материи. Длинные рукава закатаны, мускулистые руки на виду.

Он входит и прикрывает за собой дверь. В холодном, резком искусственном освещении любое другое лицо показалось бы жестким и изможденным: такой безжалостный свет не льстит внешности. Но мистер Молчун по-прежнему великолепен. Как можно с такой внешностью служить в Структуре? Пошел бы в Департамент личных услуг – ему бы там цены не было, купался бы в кредитах! Из него вышел бы потрясающий жиголо. Богачи из Пойнта отдавали бы все свое состояние за пару часов в постели с таким красавцем…

Он окидывает меня оценивающим взглядом.

Интересно, что видит? Даже представить не могу, как я сейчас выгляжу. Чувствую себя потной и чертовски усталой. На голове наверняка воронье гнездо: весь вечер я то и дело запускала руку в волосы. Вскакиваю с матраса, на котором сидела. Гость все равно возвышается надо мной, как башня, но покорно смотреть на него снизу вверх я не собираюсь!

– Меня зовут Кросс.

С чего это он решил представиться? Такого я не ожидала. Однако, скрыв свое удивление, поднимаю бровь:

– Что за имя такое – Кросс? Или это фамилия?

Он поднимает бровь в ответ:

– Не стоит критиковать чужие имена тому, кого назвали в честь птички. Рен – вьюрок? А почему не Воробьишка? Или Голубка?

Я молча смотрю на него прищуренными глазами.

– Я капитан Серебряного Блока, – продолжает он.

Точно, Серебряный Блок! Так я и знала. Их непробиваемые щиты. Их методы допроса. И самоуверенность, переходящая в наглость.

– Значит, капитан Кросс, – насмешливо повторяю я. – Не молод для такого звания? – На вид ему года двадцать два, никак не больше.

Не обращая внимания на насмешку, он продолжает:

– Можешь звать меня «капитан». Или «сэр», без разницы.

– А ублюдком можно?

На это он тоже не отвечает.

– Тебе приносили ужин?

– Нет, – холодно отвечаю я. – Я предположила, что вы уже начали морить меня голодом.

– Морить тебя голодом никто не собирается. – В голосе появляются насмешливые нотки. – Наши курсанты должны быть здоровыми и сильными.

Я застываю на месте:

– Какого черта? О чем ты говоришь?

– О том, что ты присоединишься к Структуре. – Он улыбается, но совсем не доброй улыбкой. – С завтрашнего дня.