Когда я была маленькой, каждые несколько месяцев дядя ездил за покупками в соседний поселок и всегда брал меня с собой. Универсальным магазином владела женщина по имени Морли Хэдли. «Владела», конечно, громко сказано. Пятьдесят один процент акций всех предприятий на Континенте принадлежит Системе – вот почему я никогда не видела смысла заниматься бизнесом. Да, можно заработать дополнительные люкс-кредиты и туристические пропуска, но стоит ли оно того? А вот Морли была из тех, кому нравится торговать и получать прибыль. Свой магазинчик она любила почти так же, как сына. «Мой Мэтти такой умница! У моего Мэтти большие амбиции. Мой Мэтти когда-нибудь будет править Континентом!» Только это мы от нее и слышали. Своего Мэтти она обожала.

Как и меня. Улучив момент, когда дядя Джим отвернется, всегда совала мне конфету или леденец. Джим был человеком жестким, меня не баловал, люкс-кредиты предпочитал тратить не на сладости и развлечения, а на что-нибудь полезное. Морли мне подмигивала, потом я чувствовала мягкий толчок в сознание, впускала ее и слышала у себя в голове ее голос:

– Это наш маленький секрет, мой ангел! Не говори Джиму!

– Не скажу! – всегда обещала я. Хотя Джим был не дурак, он наверняка догадывался.

А однажды, когда мы зашли в магазин Морли, ее там не оказалось. За прилавком стоял незнакомец. Я была так разочарована!

«Должно быть, Морли заболела», – подумала я. Но не было ее и в следующий наш приезд. И в третий, и в четвертый. И суровый мужчина за стойкой не желал говорить о том, куда она делась.

Лишь позже, из слухов, разнесшихся по Хамлетту, и разговоров вполголоса между Джимом и новым хозяином магазина я узнала правду.

На Морли донес сын.

Умница Мэтти, которым Морли так гордилась, сообщил в Структуру, что его мать скрывает свою идентичность. Со временем Джим мне рассказал, что ее отправили в трудовой лагерь куда-то на север. Работать на соляной шахте.

Из-за человека, который стоит сейчас передо мной.

Он кладет передо мной девайс, на лице – ни следа узнавания. Да и с чего ему меня узнать? Мы встречались только один раз, я была еще ребенком. У семнадцатилетнего парня не было причин приглядываться к двенадцатилетней девочке, зашедшей в магазин к его матери. Но я запомнила его лицо. Морли – хороший человек. Она не заслужила такого сына.

Я медленно втягиваю в себя воздух. Нельзя смотреть на него слишком долго и пристально, нельзя показывать, как он мне ненавистен. Хэдли переходит к следующему столу, и мне становится легче. Хоть и ненамного. Присутствие в этой комнате, в этом здании Мэтта Хэдли – еще одно напоминание о том, что мне здесь грозит.

Джим был прав. Санктум-Пойнт и вправду гнездо гадюк.

– Это, – говорит Форд, взяв в руки плоскую «табличку» с блестящим черным корпусом, экранчиком и клавиатурой, – мини-комм. Пока вы здесь, мини-коммы будут заменять вам обычные коммуникаторы. Через мини-комм будут проходить все ваши коммуникации, сюда будут поступать сообщения, здесь же вы найдете свое расписание и оценки. В течение сессии, пока вы здесь, на базе, мини-комм должен постоянно находиться при вас. На время операций за пределами базы будете использовать его наручную версию.

Хэдли возвращается к голо-экрану и встает слева от Форда. Стоит, выпрямившись, будто палку проглотил, с лицом бесстрастным, словно у статуи.

– Это офицер Хэдли. Он будет одним из ваших инструкторов.

Хэдли приветственно кивает.

«Офицер!» – думаю я, глотая отвращение. Быстро же он делает карьеру! Как видно, Генерал Редден щедро вознаграждает за предательство.

– Чтобы активировать мини-комм, прижмите большой палец к сканеру, – резким, лающим голосом приказывает Хэдли.

Все подчиняются команде, за ними неохотно следую и я. Прижимаю палец к сканеру рядом с клавиатурой, и устройство включается.

На экране появляется мое имя:

РЕН ДАРЛИНГТОН, КУРСАНТ 56

К большому моему неудовольствию, оказывается, что в это миниатюрное устройство уже загружена вся моя жизнь. Биометрические данные. Медицинские карты. Школьные табели и результаты контрольных – и успешные, и не очень.

Это еще хуже, чем оказаться в гнезде гадюк – понимать, что никуда от них не денешься. Ты постоянно на виду. Им известна вся твоя подноготная.

Может, Верующие правы, когда говорят, что в Старой Эре жилось лучше? По крайней мере, там у людей была какая-то свобода, частная жизнь. Хочешь уйти от цивилизации и жить в лесу – пожалуйста. Конечно, там сложнее, чем в городе, но это ведь и называется свободой. Выбираешь то, что хочешь, и платишь за это. А теперь Верующие выбирают свободу… и платят за это жизнью в бегах. В любой момент готовы свернуть лагерь и перебраться в другое место. Им постоянно грозит голод, Структура охотится на них, словно на диких зверей.

Не уверена, что снова это выдержу. Я ведь уже пряталась от мира в Черном Лесу. Не хочу возвращаться к такой жизни.

– Программа обучения разделена на восемь секций, – говорит Хэдли. – Занятия в классах чередуются с тренировками и практическими заданиями.

Дальше он начинает превозносить достоинства Серебряного Блока. Наши солдаты – самые мощные, быстрые, сообразительные… Он ораторствует, а меня охватывает невыносимое чувство беспомощности. Горло сжимается, и, хоть и страшно обращаться к телепатии посреди толпы незнакомцев, тугой ком отчаяния в глотке заставляет прибегнуть к отчаянным мерам.

– Тана! – мысленно кричу я своей лучшей подруге. – Пожалуйста, разыщи в подполье кого-нибудь, кто сможет мне помочь! Кого угодно! Мое ранчо отдали другим хозяевам, а меня запихнули в учебную программу Структуры. Мне нужно отсюда выбраться!

– Я пытаюсь, Рен! Честное слово, пытаюсь! Но ничего не выходит. Им… – И она умолкает.

Им плевать.

Вот что она не хочет договаривать. Им на меня плевать.

– Попробуй еще! – говорю я.

Хотя и так все ясно: мне никто не поможет. И от этого почти невозможно дышать.

Глубоко вдыхаю через нос и снова пробую заглянуть в голову к Ксавье Форду. Но у него, как и у Хэдли, сознание заперто на семь замков. Остается попытать счастья с другими курсантами.

Чувствую укол совести, но успокаиваю себя тем, что ничего дурного не делаю. Чем больше знаешь, тем лучше вооружен. В конце концов, что толку в моих силах, если ими не пользоваться?

Как и следовало ожидать, курсанты тоже прикрыты щитами. Один из первых законов Генерала Реддена, изданных после Переворота, гласил, что все дети-примы на Континенте с первых же дней в начальной школе должны учиться защищать свое сознание от непрошеных гостей. К несчастью для них – и к счастью для нас, – создание хорошего, прочного щита требует куда более серьезной тренировки, чем час или два визуализации в неделю.

Большинство этих щитов я при желании могла бы пробить, но нет ни времени, ни терпения прощупывать все по очереди. Решаю сосредоточиться на своей соседке – потому что она рядом и потому что меня озадачивает выражение ее лица. Она смотрит на Хэдли, закусив губу, и впитывает каждое его слово.

Щит у нее приличный с виду, но не слишком надежный. Похож на ковкий металл, достаточно мягкий, чтобы проткнуть его тонкой иглой. Я открываю тропу – и скоро улавливаю отзвуки ее мыслей:

«Не выйдет…

Ничего не выйдет…

Не справлюсь…

Я не справлюсь…»

Вот что крутится у нее в голове, когда она, закусив губу, слушает Форда.

Я немедленно отступаю.

Черт!

Вот поэтому ненавижу читать чужие мысли. Это самое грубое из возможных вторжение в чужую жизнь. А право на частную жизнь есть у всех, у примов тоже. Твой собственный разум – единственное место, где тебя никто не услышит, где ты в безопасности и чувствуешь себя совершенно свободно. Такие, как я, лишают людей этого убежища. Всякий раз, вторгнувшись в разум ничего не подозревающего человека, начинаю еще немного сильнее себя ненавидеть.

На войне нет места морали. В глубине души я это знаю и понимаю, что вынуждена использовать все оружие, какое есть в моем арсенале. Правда, иногда, подслушав чьи-то сокровенные страхи, вспоминаю о том, почему нас считают чудовищами.

Внутренний монолог соседки как-то сильно меня задевает. Быть может, потому, что в ее мыслях нет горечи, обиды, протеста. Как будто она давным-давно смирилась с поражением.

Непривычно и, пожалуй, неуместно – но мне хочется ее поддержать.

Наклоняюсь к ней и шепчу:

– Я Рен.

Она вздрагивает от неожиданности, настороженно смотрит на меня. Затем шепчет в ответ:

– А я Лидия. Но все зовут меня Лидди.

Я киваю в сторону доски:

– Тебе не кажется, что этот парень упивается звуками собственного голоса?

Ее губы трогает улыбка.

– …прежде чем вас распределят по спальням и официально начнется ваше обучение, – продолжает Хэдли, – обратите внимание на свои мини-коммы. Каждому из вас предлагается ответить на десять вопросов. Начинайте, пожалуйста.

Я бросаю взгляд на экран.

Когда вы вошли в эту комнату, здесь была женщина. Какого цвета была на ней блузка?

Я непонимающе смотрю на вопрос. Лидди рядом уже торопливо что-то пишет.

Что ж. Очевидно, это какой-то тест.

Вопрос в том, хочу ли я сдать тест или провалить?

Напряженно раздумываю. Непонятно, что выгоднее. Если провалю тест, возможно, меня исключат из Программы. О таком исходе можно только мечтать! Однако нельзя сказать, что в самый элитный блок Структуры толпой ломятся кандидаты, – и вряд ли капитан Кросс станет выгонять людей без разбора, тем более на основе какого-то случайного теста на запоминание.

С другой стороны, тому, кто провалит простой тест на запоминание, точно ли место в самом элитном блоке? Будь я руководителем Программы, дураков постаралась бы не принимать. Впрочем, я известная стерва. Возможно, здешнее руководство более терпимо к неудачникам.

– Дарлингтон! – рявкает Форд. – Отвечать обязательно!

Я опускаю взгляд на планшет. Черт возьми! Выбирай уже, сдать или провалить!

Не привлекай к себе внимания.

Он мертв, но голос его по-прежнему звучит у меня в голове. Я знаю: именно это посоветовал бы Джим. Так что, стиснув зубы, прикладываю к экрану указательный палец и начинаю писать своим обычным неразборчивым почерком.

Когда вы вошли в эту комнату, здесь была женщина. Какого цвета была на ней блузка?

Не блузка. На ней было платье. Белое.

Нажимаю кнопку «следующий вопрос».

В каком ухе у этой женщины был пирсинг?

В левом.

Был ли у нее в руках планшет?

Нет. Но я пишу «был». Моя цель – не привлекать внимания: значит, не стоит изображать идиотку, но и блистать нельзя. Надо быть средненькой. Время от времени ошибаться.

Сколько офицеров было в комнате, когда вы вошли?

Можно написать «двое». Но вместо этого я пишу:

Один офицер и один отбитый сукин сын.

Намеренно совершаю еще три ошибки и, откинувшись на стуле, любуюсь своим результатом: шестьдесят процентов верных ответов.

Форд, взглянув на свой планшет, приказывает:

– Рядовая Хатчфилд, встать!

Блондинка за соседним столом неуверенно поднимается.

– Вы исключены. Доложите своему капитану в Золотом Блоке.

Блондинка изумленно раскрывает рот:

– Как?! Почему?

– Вы исключены, – повторяет он.

– Но…

– У меня нет времени с вами спорить, рядовая. Вам дали шанс, вы его продули. В следующий раз будьте внимательнее.

– Это нечестно! – восклицает она. – Откуда я могла знать, что нас будут спрашивать, кто как одет и в каком ухе сколько серег?

Форд выпячивает подбородок:

– Ни на один вопрос вы не ответили правильно. Если вы в спокойной обстановке ничего вокруг себя не замечаете, чего же от вас ждать во время операций? Вам здесь не место. Все, до свидания.

Воцаряется мертвое молчание, в тишине оглушительно звучат шаги Хатчфилд, вылетающей за дверь.

Безмятежный Форд называет еще несколько фамилий:

– Абернати, Дерн, Джассер, Килмид, Роудс, Хсинн. У всех ноль процентов. Все исключены. Возвращайтесь в свои округа.

Да чтоб тебя!

Как же я облажалась!

Незадачливые курсанты уходят, и Форд обращается к оставшимся:

– Серебряный Блок принимает в свои ряды только лучших. Тем курсантам, что во время прохождения Программы не покажут достойных результатов, придется вернуться в свои нынешние блоки или к себе в округа.

Снова воодушевляюсь. Значит, меня еще могут отсюда выгнать! Все, что требуется, – не показывать достойных результатов.

Что ж, это мне по силам.