Окон здесь нет. Терпеть не могу комнаты без окон. Нет, я не страдаю клаустрофобией. Не чувствую, что стены смыкаются вокруг меня, дышу нормально. Просто ощущение мерзкое. Словно я корова в стойле. Оружия нет, сбежать некуда. Невыносимо. От этого все чешется, словно по мне ползают желтые муравьи из Черного Леса.

В комнату для допросов меня вели, не завязав глаза, так что сейчас я повторяю в уме последовательность коридоров и поворотов. «Направо, налево, направо, снова направо, налево, голубая дверь». Если удастся сбежать, нужно двигаться в обратном направлении. «Голубая дверь, направо, налево, снова налево, направо, налево». Этот маршрут я мысленно повторяю как мантру, в ожидании, когда Структура вспомнит о моем существовании.

Ждать приходится недолго. Не проходит и минуты, как открывается дверь, и входят двое. Мужчина и женщина лет двадцати с небольшим. У обоих темные волосы, у него – коротко стриженные, у нее – собранные в хвост. У нее глаза светло-карие, острый взгляд с прищуром. У него – темные, почти черные, цвета кофе, который пьет (пил!) Джим каждое утро.

Молча садятся за стол напротив меня. Женщина кладет перед собой тускло-серый планшет, экран пока остается черным. Две пары глаз вглядываются мне в лицо. Я молча смотрю в ответ, не выдавая ни единой эмоции.

Дверь остается открытой, и следом за этими двумя входит третий.

На этот раз мне требуется усилие, чтобы ничем не выдать своих чувств.

Это тот наглый красавчик из гостиницы!

Даже не представляю, как описать свои чувства, когда он прикрывает за собой дверь и, скрестив руки, останавливается у порога. Взгляд не отрывается от моего лица. Как и я, внешне он остается бесстрастным. Но я понимаю: он меня узнал. Не мог не узнать. Всего два вечера назад я извивалась, прижатая к полу его телом. Телом, теперь затянутым в синюю форму. Так и знала, что он военный! Сразу было понятно по тому, как ловко меня обезоружил.

И все такой же красавец, как два дня назад! От одного взгляда на его мощные плечи и невероятное лицо мне начинает не хватать воздуха, и это бесит.

– Я сержант Тайлер Страк, – представляется наконец женщина, вежливо, но холодно. – А это лейтенант Ксавье Форд.

Она указывает на мужчину рядом. Он тоже хорош собой, хотя внешность у него погрубее, не такая картинно-красивая, как у незнакомца возле двери. Незнакомец, кстати, так и не представился. Стоит молча, с непроницаемым лицом. Скучает? Может быть, злится? Трудно сказать.

Хоть я и понимаю, что с военными это бесполезно, все же выбрасываю свои психические «щупы» и пробую подслушать, о чем они думают.

Телепатия и чтение мыслей начинаются всегда одинаково: создаешь тропу. Телепатия работает только с модами: лишь наши мозги снабжены той второй частотой, о которой рассказывал мне Джим. Волнами позитивной энергии. А чтобы прочесть мысли мода или прима без его согласия, надо настроиться на первую частоту, причем мозг твоей «цели» будет активно сопротивляться, испуская волны негативной энергии. Так работает встроенная в мозг природная система сигнализации.

Если «цель» защищена надежным щитом, можешь не тратить время, стараясь обойти ее систему защиты. Но если в щите есть какой-то дефект, хотя бы крохотная трещинка, рано или поздно ты ее найдешь и сумеешь пробраться внутрь.

Эти трое? О, щиты у них такие, что пытаться их пробить – все равно что на скорости сто миль в час врезаться в кирпичную стену. Тонкие нити, которыми я стараюсь их «прощупать», отскакивают, как мячики, и со звоном возвращаются мне в голову.

Это заставляет задуматься. Похоже, эти трое – не обычные военные. Не такие, как Джордан из Медного Блока. Ясно, что они долго учились создавать и удерживать щиты.

Может быть, Серебряный Блок?

– Как вам удалось «поджечь» восемь человек одновременно? – без предисловий спрашивает Страк.

Я смотрю на нее, открыв рот:

– Господи, с чего вы взяли, что это я?!

– Утверждаете, что это не вы?

– Разумеется, н-нет! – даже заикаюсь от изумления и негодования. Я хорошая актриса. Одна из причин, по которым Джим не запрещал мне тусоваться с военными в Хамлетте.

– Что ж, нам известно, что это не сам заключенный. Его проверяли, он был чист.

Не хочу знать, как его «проверяли», – и снова спрашиваю себя, что могла увидеть в голове у Джима Джейд Вейленс.

– А раз это не он… остаетесь вы, – и Страк кивает в мою сторону.

– Но… но как это могу быть я?!

– Вам виднее, – бесстрастно отвечает она.

– Во-первых, я не девиантка, – начинаю я. – Во-вторых, даже будь я девианткой, просто невозможно контролировать столько людей сразу!

– Мы видели это своими глазами, значит, возможно, – вступает в разговор Форд. Говорит спокойным, почти скучающим тоном, но в голосе чувствуется жесткость. Приподнимает бровь: – А ты, дорогуша, разве не видела?

Я сжимаю челюсти, взбешенная и этим обращением, и его насмешливым тоном.

– Не называйте меня так! И я не знаю, что видела. Знаю только, что вы убили моего дядю!

Кажется, эти слова застали Страк врасплох: она не ожидала, что я сама заговорю о Джиме. Впрочем, лучший способ поведения на допросе – делать вид, что скрывать тебе нечего.

– Разве не поэтому мы здесь? – сухо спрашиваю я. – Вы убили моего дядю.

Форд складывает руки на груди и откидывается на спинку стула.

– Твой дядя дезертировал из Структуры.

– Чушь собачья! Я знаю, в этом его обвинили, но… – Я мотаю головой и повторяю решительно: – Просто чушь.

– Ладно, дорогуша, я понял. Значит, утверждаешь, что понятия не имела, кто такой твой дядя на самом деле. Кстати, кем именно он тебе приходится?

– Мы не родственники, – отвечаю я, решив на этот раз не обращать внимания на «дорогушу». – В смысле, не кровные родственники. Он меня удочерил.

Страк включает свой планшет, прижав большой палец к сканеру. Я бросаю взгляд в сторону двери, откуда за нами наблюдает мистер Молчун. Он стоит в расслабленной позе, заткнув большие пальцы за брючный ремень. Ничего не выражающий взгляд встречается с моим взглядом. Незнакомец не опускает глаз; пульс мой пускается вскачь, и я отвожу взгляд первой, что вообще-то для меня нехарактерно. Я привыкла никому не уступать.

Стараюсь сосредоточиться на планшете, по которому Страк сейчас водит пальцем. Наконец находит нужную фотографию, увеличивает ее во весь экран.

Это Джим. Сердце сжимается, на этот раз я не скрываю своих чувств.

Страк пододвигает планшет ко мне:

– Это полковник Джулиан Эш.

– Можете называть как вам вздумается, но его зовут иначе.

– Нет, именно так. Джулиан Эш, полковник Серебряного Блока, дезертировавший пятнадцать лет назад. Сбежал вскоре после того, как потерял весь свой отряд при бомбежке Сан-Поста.

– Неправда, – возражаю я, ткнув пальцем в фотографию, – это Джим Дарлингтон. Ни на секунду не поверю ни одному вашему слову! Джим не дезертир!

– Именно дезертир. Мало того: еще и девиант.

Тут я смеюсь:

– Ну и фантазия у вас! Еще что выдумаете?

Ксавье Форд закатывает глаза.

– Давай заканчивать эти игры, – говорит он. – Ты присутствовала при казни. По всем сообщениям, руки у него практически светились.

– Врут ваши сообщения! Ничего подобного не видела. – Складываю руки на груди и окидываю его уничтожающим взглядом.

– Тебя мы тоже проверили, – вставляет Страк.

Перелистнув фото на экране, показывает мою собственную фотографию, снятую для ID в прошлом году. Система требует, чтобы граждане ежегодно обновляли свои фото.

– Рен Дарлингтон, – читает она вслух. – До восьми лет тебя просто не существовало.

– Мне было восемь, когда Джим меня нашел.

– Нашел? – с сомнением повторяет Форд.

Я пожимаю плечами:

– До того я ничего не помню.

Скептицизм Форда и Страк растет. Лицо незнакомца у двери остается бесстрастным.

– Если у вас есть мое личное дело, значит, результаты моих проверок у психологов вы тоже видели.

Джим был не дурак. Как только мы покинули Черный Лес и обосновались в Округе Z, он первым делом отправил меня в центр детского психического здоровья. К этому времени лгать я умела виртуозно.

– Они пришли к выводу, что пережитая мною неизвестная травма вызвала потерю памяти, – продолжаю я. – Никто не знает, что произошло с моими родителями. Возможно, погибли при нападении девиантов. Кажется, в тех местах, где встретил меня Джим, случались засады.

– Ну конечно! – усмехнувшись, говорит Форд. – Благородный скиталец встретил на дороге одинокую плачущую девочку, взял ее под крылышко и вырастил как родную дочь. Какое великодушие!

– Вы живете в чертовски мрачном мире, если считаете, что люди неспособны помогать друг другу. Так трудно поверить, что кто-то может быть хорошим человеком?

– Джулиан Эш хорошим человеком не был.

– Хватит его так называть! – рявкаю я и в этот миг замечаю во взгляде Страк что-то новое. Она начинает мне верить.

Однако доверие Форда я пока не завоевала. А на чьей стороне незнакомец у дверей, и вовсе не поймешь.

– Джим хороший человек! – настаиваю я. – Я живу с ним с восьми лет. Значит, уже двенадцать. Будь он девиантом и каким-то суперсолдатом, уж поверьте, я бы об этом знала! Он бы обязательно где-то как-то себя выдал!

– А ты и знала, – отвечает Форд. – Ты просто нам врешь.

– Не вру! Я живу на ранчо. Джим разводит скот… то есть разводил…

Здесь мне притворяться не приходится. В горле встает ком. Воспоминание о Джиме, прошитом пулями, падающем на доски эшафота, – как нож в сердце.

– Скот разводили, значит? – Форд снова откидывается в кресле. – И сколько у вас голов?

– Двести. – Я хмурюсь, делая вид, что не понимаю, зачем он спрашивает.

– А что за скот?

– Коровы. Несколько быков. – Не удержавшись, я добавляю: – Уж вам-то следует знать: наш скот кормит вас и вашу Структуру!

Снова вклинивается Страк:

– Знаешь, я никогда не была на ранчо. Может, расскажешь нам немного о том, как вы там живете?

– В самом деле, – с усмешкой кивает Форд, – просвети нас. Опиши один день из жизни скотовода.

Я смотрю на них во все глаза:

– Вы серьезно? Считаете, свою профессию я тоже выдумала? Может, сами попробуете в сезон отела сунуть руку по плечо в корову и вытащить теленка, а потом мы с вами поговорим?

– Опиши свой день, – требует Форд, нимало не смущенный моим сарказмом.

Что ж. Кипя (не вполне искренне) от негодования, я выполняю его желание. Еще час темноволосая парочка засыпает меня вопросами, а незнакомец у двери молчит. Время от времени я поднимаю на него взгляд. Оценивающий. Пожалуй, и восхищенный. Форменная рубашка на нем с короткими рукавами, и я вижу татуировки, обвивающие плечи и предплечья, но не могу разглядеть, что нарисовано.

Однако тут Страк снова заговаривает о «поджоге», и я заставляю себя не отвлекаться.

– Видите, что на мне надето? – спрашиваю я, указывая жестом на свою майку-безрукавку. – Если бы я, стоя в толпе, каким-то образом влезла в головы к восьмерым людям сразу и заставила их делать… не знаю уж, что там они делали, – неужели, вы считаете, никто бы этого не заметил? Девианты – они же светятся, когда выкидывают эти свои… психофокусы! – Говоря о модах, я стараюсь выражаться как максимально тупая деревенщина.

– Тогда почему бросилась наутек? – наклонив голову, спрашивает Страк. – Почему тебя заметили при попытке сбежать с места…

– Потому что в этом месте только что убили моего дядю!

Я глубоко вдыхаю и делаю вид, что стараюсь успокоиться.

На самом деле я совершенно спокойна. Нервничать не из-за чего. Конечно, я скорблю о Джиме. Пожалуй, беспокоюсь из-за того, долго ли меня здесь продержат. Но знаю, что рано или поздно меня отпустят домой. Я не сделала ничего дурного. По крайней мере, им.

Единственное мое преступление – в том, что так и не спасла Джима.

И за это буду казнить себя до конца жизни.

– Простите, – говорю я, снова шумно вздохнув. – Не хотела на вас кричать. Но я правда ничего не сделала. Все, что знаю: пару дней назад у себя дома праздновала День Освобождения, – я бросаю взгляд на молчаливого незнакомца у дверей, – а на следующее утро явились военные и увезли моего дядю. Вы серьезно думаете, я должна была остаться в Округе Z? Ну нет! Вы забрали моего единственного близкого человека. Разумеется, я поехала сюда, за ним!

– То есть признаешь, что пыталась помешать Структуре выполнять свою задачу? – снова подняв бровь, интересуется Форд.

– Нет. Я пыталась спасти дядю, потому что он ничего дурного не сделал. Это все какая-то ошибка. Вообще все! – Я отталкиваю от себя планшет. – Джим не выродок! Можете зачитать мне его дело строчку за строчкой, страницу за страницей – для меня это все равно ни черта не изменит!

– Мы не ошибаемся. Этот человек, твой дядя, этот труп с десятком пуль в груди, – безжалостное описание Форда заставляет меня поморщиться, – полковник Джулиан Эш. Это подтверждают отпечатки пальцев.

– Ложь!

– Отпечатки пальцев, – повторяет Страк. – Мы не знаем, как Эшу удалось подменить свои отпечатки в государственной базе данных…

Зато я знаю. У нас везде свои люди.

– …но мы сравнили их с отпечатками из его армейского личного дела. Совпадение полное.

– Я вам не верю! – упрямо повторяю я.

И мысленно благодарю мироздание за то, что в моем собственном личном деле они ничего подозрительного не нашли и не найдут. У детей впервые снимают отпечатки пальцев и вносят их в систему ID в двенадцать лет; значит, о том, кем я была до того, как попала в базу данных, эти люди не знают и никогда не узнают. Для них я всегда была и остаюсь Рен Дарлингтон.

– Ты нам не веришь? Надо же, какое совпадение! Мы тебе тоже, – хмыкает Форд и со скрипом отодвигает стул.

Оба встают. Страк берет планшет под мышку.

– Что? Это все? – Я недоуменно морщу лоб. – Мы закончили?

– О нет, дорогуша, – отвечает Форд, – мы только начали!

Они идут к двери, и незнакомец из гостиницы делает шаг в сторону, пропуская их, а затем выходит следом.

– А вы? – спрашиваю я ему в спину. – Мистер Молчаливый Наблюдатель? Вам сказать нечего? Кто вы вообще такой?

Он останавливается на пороге, оглядывается на меня через плечо. Губы изгибаются в легкой улыбке.

– Я, – отвечает он, – тот, кто решает, выйдешь ли ты отсюда живой.