– Серьезно? Ты здесь выросла? – доносится до меня из темноты голос Ксавье.

– Прожила три года, – отвечаю я. – Так, стоп! Стой, чтоб тебя!

– Что еще?

– Слишком быстро идешь. Давай-ка помедленнее и поосторожнее.

– Извини, что напоминаю, но вообще-то я солдат и прослужил куда дольше тебя, – ворчит он.

Я останавливаюсь. Хватаю его за руку – на ощупь; тьма здесь такая, что и в двух шагах ничего не разглядишь.

– Уясни наконец, это не очередная операция Серебряной Элиты! Один неверный шаг – провалишься в яму с черным песком и утонешь. Так что, пожалуйста, никуда не убегай. Ступай за мной, след в след, и я выведу нас куда надо. А будешь выпендриваться – умою руки, и пусть тобой рогатые медведи завтракают.

Он шумно втягивает воздух:

– Иди ты! Нет тут рогатых медведей!

– Не волнуйся, по утрам они обычно не выходят.

– А сейчас утро? – недоверчиво интересуется он.

– Разумеется. Солнечное и ясное.

Ксавье недовольно фыркает:

– Начинаю понимать, чем ты так зацепила Кросса!

– Не просто зацепила. Он от меня без ума!

В ответ слышу новый смешок.

Идем дальше.

_______

Первый хищник попадается нам на дороге примерно через полчаса. Кто-то из семейства кошачьих. Кто именно, в темноте не разглядишь. Я стреляю; грохот винтовки спугивает птиц, и во тьме над нашими головами разносится хлопанье крыльев.

Ксавье тяжело дышит. Я тоже.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Ага, – довольно-таки ошарашенно отвечает он. – А что это было?

– Кажется, пума.

Присев во тьме над убитым зверем, глажу его шкуру, нахожу окровавленное отверстие там, куда попала пуля. Шерсть у зверя грубее, чем у пумы, и лапы покороче.

– Нет, красный кугуар, – поправляю я себя. – Мясо у них очень вкусное.

– Дарлингтон, ты начинаешь меня пугать!

Идем дальше. Скоро тревожное молчание нарушает звук текущей воды – неторопливое басовитое журчание. От облегчения у меня щекочет в горле. Ручей не видно, но слышно – а больше ничего и не требуется.

– Двигаемся вдоль ручья, ориентируемся по звуку, – говорю я Ксавье.

После встречи с кугуаром он перестал ворчать на то, что я иду первой, да еще и командую. Молча следует за мной. Я слышу его ровное, негромкое дыхание. Эхо его шагов. Ощущаю его досаду на то, как медленно мы движемся, на удушающую тьму. Не слишком приятно оказаться слепым и беспомощным – особенно для офицера, привыкшего контролировать все вокруг себя.

– Ты правда из девиантов?

– А что ты думаешь, Кросс тебе соврал?

– Нет, он никогда мне не врет. Просто… хорошо же ты пряталась!

– Спасибо.

– Прости, что в рапорте я назвал тебя непригодной для операций под прикрытием.

На это я смеюсь от души.

– Но еще больше удивило меня, что он тоже! – признается Ксавье.

– Кто?

– Сам Кросс. Он мне рассказал прошлой ночью.

– Вот как? А что еще он тебе поведал?

– Прошлой ночью? Немного. Только то, что владеет телепатией. Но был у нас с ним другой разговор… Как-то вечером, пару лет назад… Тогда он еще был с Эверси, но подумывал с ней расстаться.

Не совсем понимаю, к чему клонит Ксавье, но останавливать его не собираюсь. Разумеется, мне любопытно.

– Как-то пошли мы в один бар в городе. Нализались синтетического виски так, что чуть не на бровях оттуда выползли. И вот за выпивкой я спрашиваю, чем ему Айви не подошла, а он смотрит на меня так серьезно и отвечает: «Видишь ли, она – не девушка моей мечты». Я, конечно, заржал и говорю: «А у тебя есть девушка мечты? И кто?»

– И что он ответил?

– Сказал, что девушка его мечты любит маргаритки.

Улыбаюсь во тьме.

– И еще сказал: всю жизнь любит только ее одну. Я решил, это он так, спьяну болтает какую-то чушь. Ну да, говорю, конечно.

Он дружески толкает меня в бок:

– А теперь понимаю: он ведь о тебе говорил, Дарлингтон!

Хорошо, что вокруг непроглядная тьма и меня не видно. Я расплываюсь в такой дурацкой улыбке, что еще чуть-чуть – и треснет физиономия.

_______

Мы идем дальше. Медленно. Мучительно, невыносимо медленно. Я снайпер и могу часами лежать неподвижно, но здесь, в этом беспросветном кошмаре, нервы натянуты как струны, ноги сами рвутся бежать, и приходится постоянно бороться с желанием набрать скорость. Ксавье чувствует то же самое – и скоро бросает попытки держаться позади. Снова вырывается вперед… и тут же попадает ногой в первую же встречную черную яму.

Я слышу, как у него вырывается ругательство, удивленное и испуганное, и тут же хлюпанье, словно кто-то огромный втягивает жидкость через соломинку. Это зыбучий песок начал засасывать его ногу. Бросившись вперед, не без труда помогаю ему выбраться и даже спасти ботинок.

– Почему ты меня не слушаешь? Мы же, черт возьми, не в игрушки играем!

– Да я уже заметил, – бормочет он.

– Слава те господи! А теперь держись позади меня, иди медленно, смотри под ноги, а главное, ничего не трогай!

Не проходит и двадцати секунд, как Ксавье пренебрегает и этим добрым советом.

Я ору на него в полный голос, даже не опасаясь привлечь хищников. Хрен с ним, пусть его сожрет какой-нибудь кугуар!

– Что это еще за дрянь? – он испускает целую серию изощренных ругательств. – Блин, рука горит до самого плеча!

– Ты схватился за листья черного подлесника, – любезно сообщаю я. Сама я этот гребаный подлесник учуяла футов за десять. Его кислую вонь ни с чем не спутаешь.

– Ух ты! Он же ядовитый, верно?

– Вообще-то да. Но если не будешь трогать и чесать руку, волдыри через пару часов пройдут. Чтобы всерьез отравиться подлесником, надо его листья съесть. Или приготовить из них настой и выпить. Этот настой разъедает кишки, как кислота. Животных, которых травишь подлесником, есть тоже нельзя, их мясо пропитывается ядом.

– Откуда ты все это знаешь?

– Здесь прошло мое детство, – с усмешкой напоминаю я. – Дядя научил меня всему, что знал сам. В этом лесу масса ядовитых растений-гибридов, и некоторые из них куда опаснее хищных зверей.

– Ненавижу растения! – ворчит Ксавье, а я смеюсь в ответ.

_______

На поляну выходим семь часов спустя. Семь часов мучительно медленного передвижения, еще один убитый хищник, отчаянно чешущиеся волдыри на руке – спасибо черному подлеснику… но наконец наступает блаженная передышка.

Мы видим свет.

Едва вываливаемся на залитую солнцем прогалину, Ксавье, испустив вздох облегчения, падает на колени.

– Глазам своим не верю! Неужели все позади?!

– М-м… наверное, сейчас не лучший момент сообщать тебе, что мы прошли только половину пути?

– Да чтоб тебя, Дарлингтон! – стонет он.

Улыбаясь во весь рот, иду к хижине, которую много лет назад выстроил для нас дядя Джим. Не могу поверить, что она все еще на месте! И почти не изменилась за двенадцать лет. Только теперь выглядит совсем маленькой – а в детстве казалась мне огромным домом.

Перекинув винтовку на другое плечо, захожу в деревянный домик. И… погружаюсь в прошлое. Воспоминания окружают меня со всех сторон. Вижу Джима – его редкую улыбку и морщинки в уголках глаз. Вижу, как сама гоняюсь по полянке за птицами, пока Джим вырезает что-нибудь из дерева или готовит кролика на костре.

Кстати, о костре…

– Надо развести огонь, – говорю я через плечо.

Ксавье с подозрением оглядывается на край поляны, вдоль которого колышутся щупальца тумана.

– Хм… считаешь, здесь безопасно собирать хворост?

– Ага. Просто будь начеку, не подпускай к себе рогатых медведей.

– Очень смешно, – ворчит он.

Я возвращаюсь в хижину. С улыбкой рассматриваю бечевки, свисающие с бревенчатых стен и с потолка, и на них разные мелочи. Все это вешал по моей просьбе дядя Джим. Перья. Зуб белого койота, найденный нами в лесу. В углу хижины стоит сундук с припасами. Стоит в него заглянуть – хотя припасы разумнее будет оставить здесь, на случай если придется сюда вернуться. Невеселая, но вполне вероятная перспектива.

Я роюсь в деревянном сундуке, мысленно подсчитывая свое достояние: бинты и пластыри, лечебные мази, солнечные батареи. Два револьвера и несколько полных обойм с патронами. На самом дне сундука нащупываю что-то шуршащее. Полиэтиленовый пакет.

Нахмурившись, вытаскиваю и рассматриваю его содержимое. В пакете пожелтевший от времени конверт, надписанный всего одним словом.

Сердце подпрыгивает и колотится где-то в горле. Я сразу узнаю почерк Джима.

Рен

Меня охватывает нетерпение. Желание прочесть письмо немедленно так сильно, что я уже вытаскиваю конверт из пакета – но прежде, чем успеваю сломать печать, снаружи доносится приглушенный голос Ксавье:

– Эй, иди-ка сюда, помоги мне!

Черт! Нет, сейчас нельзя. Понятия не имею, что мог написать мне дядя Джим, и меньше всего хочу, чтобы, когда буду читать его последний привет, любопытный Ксавье заглядывал мне через плечо.

Складываю конверт, сую в карман и иду помочь Ксавье развести костер.

_______

Мы решаем остановиться здесь на ночь, хоть сейчас, должно быть, не больше двух часов пополудни. Обычно в это время начинает уходить свет. В самом деле, уже заметно темнеет и по краям поляны пляшут тени.

– Скоро здесь станет темно, как в погребе, – предупреждаю я Ксавье.

– В два часа дня?! – стонет он.

– Ага. Привыкай, дорогуша!

Мы только что пообедали вяленым мясом из его рюкзака и разогрели на костре банку супа. Костер Ксавье разжигал зажигалкой и теперь играет с ней – открывает и закрывает колпачок, рассеянно щелкает кнопкой и выпускает язычки оранжевого пламени.

– Почему здесь она работает, а там нет? – он кивает в сторону тумана, окружающего наше убежище со всех сторон.

– Не знаю. Это как-то связано с тем, как здесь преломляется свет.

– Ты действительно ни разу не проходила Черный Лес насквозь? Не выходила на другой стороне?

Я качаю головой:

– Мы приехали сюда, когда мне было пять лет. А когда уехали, было восемь. Джим ни за что не отпустил бы меня в таком возрасте гулять по лесу забавы ради.

– А сам-то он пробовал? Неужели ни разу не оставлял тебя здесь, а сам не уходил на разведку?

– Случалось. Дольше всего его не было… часов шестнадцать или около того.

Ксавье подсчитывает в уме:

– Если предположить, что ему удалось найти, где заканчивается эта жуткая чаща… значит, восемь часов пешего хода туда и восемь обратно, – он уныло потирает лоб. – Хочешь сказать, завтра нам переться через этот кошмар еще не меньше восьми часов?

– Самое меньшее. Может быть, даже придется заночевать в лесу.

– Охренеть!

– Зато сегодня будем спать под крышей, – замечаю я, стараясь его приободрить.

Он бросает взгляд на хижину:

– Чур, взрослая кровать моя!

– Ты не обалдел? Это вообще-то мой дом!

– А я гость. И делиться с тобой не буду.

– Да я и не предлагала, – ворчу я.

На самом деле ничего не имею против. «Детская кровать», как выразился бы Ксавье, меня вполне устраивает. Все равно я сплю свернувшись в клубок.

– Ладно, тогда я спать. Что скажешь? Выспимся как следует, чтобы набраться сил для завтрашнего перехода?

– Звучит неплохо. Иди, я тоже скоро лягу.

Ксавье настороженно оглядывает окрестности.

– А эти красные кугуары, или как их там, не явятся сюда ночью, чтобы перервать нам глотки?

– Могут, – отвечаю я, не желая подслащать ему пилюлю. – Но от огня большинство хищников предпочитает держаться подальше. Им не нравится дым. А на случай если огонь не поможет, положи винтовку к себе поближе.

– Спокойной ночи, Дарлингтон. Значит, выступаем утром. Или ночью? Я пока не понял, как здесь определять время.

Я с улыбкой провожаю его взглядом. Едва Ксавье исчезает в хижине, внутри у меня птицей взлетает радостное нетерпение.

Наконец-то я могу поговорить с Джимом!

Тело его пронзено десятком пуль, голос умолк навеки, сигнатура исчезла из моего сознания – но здесь и сейчас он ко мне вернется.

Выуживаю из кармана конверт, тщательно разглаживаю. Глубоко вздохнув, ломаю печать и разворачиваю письмо, написанное на тонкой, ветхой от старости бумаге. Чувства мои так сильны, что слова на миг расплываются перед глазами.

Сжимаю губы, сдерживая радость. Одного его почерка довольно, чтобы расплыться в широкой дурацкой улыбке. Чувствуя себя снова ребенком, я подтягиваю колени к груди и подношу письмо к глазам.

Рен!

Если ты это читаешь, скорее всего, меня нет в живых. Будь я жив, я был бы сейчас рядом с тобой – и ни за что не дал бы тебе прочесть это письмо.

Смех щекочет мне горло. Дядя Джим и на письме остается дядей Джимом!

Но если ты это читаешь, пташка, – пожалуйста, прочти очень внимательно. Здесь то, что тебе нужно знать.

Улыбка меркнет.

Скольжу глазами по строкам – и, кажется, умираю. Сердце бьется все слабее. Хватаю воздух ртом, но кислород едва попадает в легкие. Разум мой спотыкается на каждом слове. Приходится перечитать дважды – убедиться, что я все вижу и понимаю верно.

Зачем он мне об этом рассказал?!

На поляне тишина, лишь потрескивают дрова в костре да что-то нашептывает ветер. Бросаю взгляд на хижину, где спит Ксавье. Трясутся губы. Трясутся руки. Вся трясусь.

С усилием проталкивая воздух сквозь стиснутое горло, медленно комкаю письмо Джима в кулаке, скатываю в тугой шарик.

И швыряю в огонь.