Лишь после заката я набираюсь смелости прийти к нему домой – и даже удивляюсь, что Кросс меня впускает. Не говоря ни слова, открывает дверь. Я вхожу, и он запирает за мной.

Я в гражданском. Скидываю жакет, оставшись в джинсах и топике. Скользнув по мне взглядом, он опускается в кресло у дивана.

Мне не дает заговорить тревога, смешанная с досадой. Все это невыносимо. Больно знать, что Волк – Кросс – на меня зол. Я все еще не разобралась в том, кто он для меня теперь. Ясно только, что относиться к нему как прежде нельзя: он больше не Волк. Не мальчишка из моего детства. Кросс – мужчина.

– На самом деле дядя не находил меня на дороге.

Кросс снова смотрит на меня.

– Он тайно вывез меня из города, когда мне было пять лет. Мои родители работали на Сопротивление. Пытались подорвать Систему изнутри. Отец погиб в бою. Мать казнили за сокрытие идентичности.

Сажусь на диван, поднимаю на Кросса покаянный взгляд:

– Когда я рассказывала Волку что-то о своем «отце», всегда имела в виду Джима. Настоящих своих родителей я не знаю. Совсем не помню. В сущности, не помню ничего до того, как Джим привез меня в Черный Лес.

У Кросса отвисает челюсть.

– Да-да, – сухо подтверждаю я. – Почти три года мы прожили во тьме. Ну, на самом деле там не всегда темно. Мы нашли поляну, на которой около пяти часов в день светило солнце. Родители просили дядю Джима защитить меня – это он и сделал. Когда решил, что можно возвращаться, мы поселились в Округе Z. Последние двенадцать лет у нас в самом деле было там ранчо. Я знала, что он Измененный, – я больше не говорю «девиант». «Девиация» означает «отклонение», однако Джим не был ни дефективным, ни уродом. – Но агентом Сопротивления он не был. Как и я – работать на них я начала только после его казни. Они завербовали меня вскоре после того, как я присоединилась к Программе. Точнее, после того, как ты меня сюда затащил.

Уголки его губ приподнимаются в легкой улыбке.

– Я солгала, когда сказала, что у меня только одна способность.

Его улыбка гаснет.

Я встаю на ноги и начинаю расстегивать джинсы.

– Что ты делаешь?

– Сегодня я была у Эллиса. – Секунду колеблюсь, закусив губу, затем спрашиваю: – Ты знал, что он тоже работает на врага?

Кросс втягивает воздух сквозь зубы:

– Да чтоб вас всех…

– Прости. Прежде чем идти к нему, я попросила подтверждения у своего контакта. Все эти годы Эллис работает здесь под прикрытием.

Тяну молнию вниз.

– Я попросила его исцелить мои шрамы. Не знала, здесь ли она еще. Но…

Под штанами у меня белые трусики. Влажными от волнения руками я стягиваю джинсы, и они падают на пол.

Кросс шумно вздыхает, видя мои обнаженные бедра.

Ожогов больше нет.

Метка все еще здесь.

– У меня не одна способность. А четыре.

– Четыре?! – похоже, он изо всех сил старается не расхохотаться. – Так. Ладно. Одну я знаю. А остальные три?

– Могу прочесть твои мысли, – я поджимаю губы. – Хотя нет, твои как раз не могу: у тебя феноменально прочный щит. Может, опустишь его на секунду?

Его взгляд становится недоверчивым.

– Пожалуйста! Я не стану злоупотреблять этим правом.

Он кивает. Я смотрю мимо него на балкон, сосредотачиваюсь на пейзаже за окном, а затем проецирую этот пейзаж ему в мозг.

Он ахает.

Я скромно пожимаю плечами:

– Это третья способность.

– Ясно.

– А еще… – я сглатываю слюну, – …я «поджигатель».

– Мать твою, Рен!

– Знаю. Могу добавить, что эту силу совсем не контролирую, – возможно, от этого тебе станет легче.

– Интересно, почему от этого должно быть легче? – откликается он, затем делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Значит, во время казни… это все-таки была ты?

– Прости, что соврала. В то время еще не знала, могу ли полностью тебе доверять, – я прикусываю губу. – Но да, это была я. Поверь, не специально. Скорее, так же, как мы с тобой в детстве нашли друг друга и создали связь. Ты открываешь тропу и тянешься куда-то вслепую, даже не понимая, что делаешь. Это и произошло во время казни. Я с ужасом смотрела, как расстрельная команда выстраивается напротив Джима. Мысленно молила их опустить оружие. И вдруг… вдруг они так и сделали.

– Вот так просто… – недоверчиво повторяет он.

– Но это произошло не в первый раз. Время от времени со мной такое случалось. Обычно когда я паниковала или на что-то страшно злилась. Это произошло в тот вечер, о котором я тебе рассказывала, когда мой отец – Джим – съехал в кювет. Я говорила тебе, что я была за рулем. Это неправда. За рулем сидел он, а я побудила его свернуть и едва не убила нас обоих.

– Черт!

– Джим пытался научить меня с этим справляться, но он сам в этом не слишком хорошо разбирался. А известных «поджигателей» на Континенте так мало, что вряд ли можно найти кого-то и спросить совета, – у меня вырывается смешок. – Я не знаю, как пользоваться этим даром, – и, посерьезнев, добавляю: – И не стала бы им пользоваться, даже если бы могла.

Он склоняет голову набок:

– В самом деле?

– В самом деле. Помнишь, мы с тобой говорили о свободе воли? Знаешь, для меня это важно. Что я сама принимаю решения. Что мои действия – именно мои. На свете очень мало людей, которых я ненавижу настолько, что хотела бы отнять у них свободу.

Лицо Кросса смягчается.

– Как Маргаритка, я никогда не лгала напрямую – только о чем-то умалчивала. Но ведь и ты о многом молчал, – я бросаю на него многозначительный взгляд, и он кивает. – Но как я – как Рен – лгала постоянно, с самого своего появления здесь. Скрывала себя настоящую.

Я касаюсь своего бедра, привлекая его взгляд к ярко-алому кругу. Из-за которого не хотела, чтобы Эллис меня исцелял.

– Кипяток вылил на меня Джим, когда я была маленькой. Эта метка появилась у меня в семь лет. Он хотел, чтобы никто не знал, кто я, – даже в Сопротивлении.

Тут Кросс хмурится:

– Он даже от них это скрыл?

– Да. Знал, что меня захотят использовать как пешку. И мама знала. Поэтому и отослала меня подальше. Она стала первым человеком, на котором проявилась моя способность «поджигать», – мне было тогда пять лет. Мама понимала, что этот дар очень опасен, особенно в руках ребенка, и умолила Джима увезти меня подальше. Об этом знал только он. А теперь знаешь ты.

– И твоя подруга не знает?

– Только ты. И теперь, наверное, Эллис.

Наступает короткое молчание.

Вдруг Кросс стискивает зубы, и в глазах его, к моему удивлению, сверкает гнев.

– Черт тебя возьми, Голубка, как ты могла сотворить такую глупость?!

Я открываю рот:

– Ты сердишься на то, что я рассказала тебе правду?

– Нет, на то, что так по-дурацки подставилась! Убрала то, что надежно скрывало тебя от врагов!

Я изумленно моргаю.

Он прав.

Глубоко вздыхаю, чувствуя, как что-то дрожит внутри.

– Согласна, это было безрассудно…

– Да неужели? В кои-то веки ты со мной согласна?

– Просто… мне показалось, что это хорошая идея.

– Но с какой стати? Зачем вообще подвергать себя такому риску?

– Хотела показать, что мне можно доверять. Показать… себя, – ком эмоций в горле, кажется, грозит меня задушить. – Показать тебе, кто я.

– Я вижу, кто ты, Маргаритка. И всегда видел.

Я не успеваю по-настоящему осознать эти слова, он уже меня целует. На этот раз мы даже не доходим до спальни. Сорванная одежда летит прочь. Начинаем на кушетке, но там слишком тесно, и Кросс с досадливым вздохом стягивает меня на пол, ложится на спину, приподнявшись на локтях, а я сажусь на него верхом.

Сперва я высвобождаю его член, медленно проведя по нему ладонью, – от этого движения Кросс чертыхается сквозь зубы. Потом опускаюсь на него, и оба мы стонем.

– Ничего нет на свете лучше этого! – бормочет он.

Время останавливается, мир исчезает, остаемся лишь мы. Так было, так будет. Только мы одни.

Он тянется к моей груди, обхватывает ее ладонями. Сжимает. Играет с сосками. Я вздрагиваю. Дрожь становится сильнее, когда его крепкие руки опускаются ниже. Кросс пробегает пальцами по моему исцеленному бедру, так странно, что в этом месте я… да, снова что-то чувствую! Ощущений здесь не было так долго, что теперь у меня словно открывается новая эрогенная зона. И как восхитительны эти новые, непривычные ощущения!

– О засаде я не знала.

Эти слова вылетают у меня помимо воли – и, пожалуй, в самый неподходящий момент.

– Я тебе верю, – отвечает Кросс. А потом рывком подается мне навстречу и заполняет так глубоко, что я невольно ахаю.

Затуманенными от наслаждения глазами он смотрит, как я скачу на нем. Мое собственное удовольствие растет от того, как бьется пульс у него на горле, как его ладони блуждают по моему телу. В какой-то миг я теряю ритм, падаю на него, и он ловит губами мой сосок.

Разрядка накрывает нас обоих с разницей в несколько секунд. Мы стонем, уткнувшись друг другу в шею; он делает последний мощный толчок, и я ощущаю, как он пульсирует во мне. Наконец я скатываюсь с него. Оба мы тяжело дышим, оба слишком устали и слишком удовлетворены, чтобы шевелиться. Мы лежим на полу, глядя в потолок.

– Люблю тебя, – говорит он.

Я сжимаю губы, чтобы сдержать улыбку, щекочущую их изнутри.

– На самом деле я тебя люблю с восьми лет. И все еще не могу к этому привыкнуть. К тому, что вы двое – один и тот же человек. Маргаритка. И Рен, – его голос окрашивается сожалением. – Прости, что сорвался после того, как мы потеряли Тайлер, Сатлера, Джонса. За их жизни отвечал я. И злился на себя, а не на тебя. Трэвис прав. Я завел их в ловушку.

– Ты же не знал.

– Мог бы сообразить, не будь я так поглощен… кое-чем другим.

– Мной. – У меня падает сердце.

– Да, но ты в этом не виновата. Не виновата, что все это время была Маргариткой или… – и он заканчивает приглушенно, дрогнувшим голосом: – Или в том, что теперь, когда знаю правду, я напуган, как никогда за всю свою треклятую жизнь.

– Напуган? – нахмурившись, я сажусь. Волосы, отросшие за полгода, падают мне на плечи и, словно завеса, прикрывают грудь. – Но чего ты боишься?

– Того, что чувствую к тебе. – Его взгляд находит мой и уже не отпускает. – Ты в моей душе, Рен. Делаю вдох – и чувствую тебя в своей груди. Ты во мне. Уже много лет, с детства; и одна мысль о том, чтобы тебя потерять…

Что-то сжимает мне горло, но все же удается прошептать:

– Ты меня не потеряешь.

– Тебя очень сложно сберечь, знаешь ли!

– Не надо меня беречь.

– Ты безрассудна. Бросилась бы прямо в горящий склад, если бы я тебя не остановил.

– Там был мой друг…

– Твоя жизнь для меня важнее, – перебивает меня Кросс. – Неужели ты не понимаешь? Сатлер был хорошим парнем, но что значит его жизнь в сравнении с твоей? Важна только ты. Я перерву глотку кому угодно, взорву весь этот чертов мир, если это поможет защитить тебя…

– Я тоже тебя люблю.

Он останавливается, и лицо его освещает широкая улыбка.

– Знаю.

Вот ведь самодовольная скотина! Никому никогда еще я не говорила этих трех слов – а он принимает их как должное!

Но тут же он снова притягивает меня к себе, и я забываю, за что на него сердилась.

_______

Позже мы лежим в постели, лицом друг к другу, и я глажу его по теплому плечу.

– Знаешь, эти картинки… – Я провожу пальцами по татуировке. – …опасно близки к религиозным. Можно подумать, что это крылья ангелов. Удивительно, что отец тебе это позволил.

Кросс улыбается одним уголком рта:

– А он и не позволял. По крайней мере, поначалу. Первую татуировку я набил в шестнадцать. Маленькое крылышко на запястье, с внутренней стороны. Казалось бы, из-за чего тут разоряться? Но он заставил меня ее свести. Сам потащил в больницу в Пойнте и сунул в регенерационную камеру.

– Это меня почему-то не удивляет.

– Так меня разозлил, что на следующий же вечер я отправился в тату-салон и забил себе всю руку.

Я прыскаю:

– Очень импульсивно. Можно подумать, твоя фамилия – Дарлингтон!

– Черт, ты права!

– Так это ангельские крылья? – Я обвожу пальцем тщательно прорисованные перья. Тонкие линии, плавные изгибы.

– Нет.

– Значит, птичьи? Серьезно? Потешаешься над моим именем, а сам сделал себе птичью татуировку?

Он только ухмыляется.

– Почему крылья? – не отстаю я.

– Не знаю. Должно быть, они напоминают мне о свободе.

Я перевожу взгляд на языки пламени:

– А огонь почему?

– Уничтожение. Напоминание о том, что мир всегда на грани полного уничтожения.

Я задумчиво киваю, разглядывая его руку. Больше всего занимают меня фразы, вплетенные между крыльями и языками огня.

– А что означают эти строки?

Он отвечает медленно, отрешенно, словно забывшись в своих мыслях:

– Просто слова и фразы, которые остаются со мной много лет. Полученные в жизни уроки. То, что меня изменило.

Остаток ночи мне хочется провести, впитывая каждое его слово, но вместо этого я решаю погубить редкий миг покоя, в который раз совершив нечто безрассудное.

– Сопротивление готовит что-то на Серебряную Годовщину.

Он застывает:

– И ты сообщаешь мне только сейчас, потому что…

– Потому что сама только что узнала. И даже не знаю, что они хотят устроить. Я в самом низу пищевой цепочки, от меня до вершины бесконечное множество ступенек.

– На Годовщину соберется много гражданских.

– Что бы они ни планировали, уверена, гостей это не коснется. Подполье никогда не вредит невинным.

– На оружейном складе я что-то этого не заметил, – сухо отвечает Кросс.

– Три человека. Это минимальные потери.

– Ничего себе! Голубка, твой друг Сатлер счастлив был бы узнать, что его смерть для тебя – «минимальная потеря».

Я сажусь в постели.

– Я совсем не это сказала! Вовсе их не оправдываю, и для меня ужасно, что Кейн погиб. Если бы я участвовала в планировании операции, постаралась бы уговорить их взорвать бомбу, когда на складе никого не будет. Я говорю только, что моды не занимаются диверсиями с большим количеством жертв. Например, не бомбят города и поселки. Это любимый метод Генерала. Сколько человек он убил во время Чистки Среброкровок? Десятки тысяч! А вспомни бомбардировку Волтерра-Ридж! Он стер с лица земли целое поселение модов! А Сопротивление не бьет по невинным людям.

Судя по лицу, Кросс все еще сомневается, так что я прибегаю к следующему аргументу:

– Можешь назвать хоть один случай, когда Сопротивление било бы по гражданским?

– Они тоже устраивают бомбардировки.

– И сколько гражданских гибнет? – настаиваю я.

– Ладно, – неохотно признает Кросс. – Ты права. По гражданским они не бьют. Но все-таки что они планируют на Годовщину? Кто их мишень? Мой отец?

– Допустим. Возможно, они хотят убить твоего отца. Как ты к этому отнесешься?

Кросс долго молчит, затем отвечает:

– Не знаю.

_______

На базе без Кейна тяжело. Я и не понимала, как тесно он вошел в мою жизнь, какое место в ней занимали его шутки, вечные подколки и нескончаемый флирт. Прошла неделя, а я, входя в столовую, все жду, что увижу его за столом с чашкой кофе. Но приходится довольствоваться Лидди, которая после смерти Кейна начала цепляться за меня, как за соломинку.

– Мне его не хватает, – говорит она сегодня за завтраком.

У меня сжимается сердце.

– Мне тоже.

Поколебавшись, она говорит:

– Можно задать тебе вопрос об Элите?

Я хмурю брови, словно слышу тревожный сигнал:

– Конечно, но не обещаю, что смогу ответить.

– Ты не замечала напряжения между капитаном Редденом и полковником?

– Полковником – в смысле, Трэвисом Редденом?

– Да. Знаешь, после того как украли тот бомбардировщик, у нас в Разведотделе все вверх дном. И Трэвис в ярости.

– Я думала, ты не работаешь непосредственно с ним.

– Вообще-то нет, – она розовеет. – Только однажды приносила ему кофе, а так нет. Но я слышу, что говорят другие солдаты. А вчера, проходя мимо его кабинета, услышала, как он говорил по коммуникатору об Элите.

– И что говорил? – хмурюсь я.

– Сказал, что Элита в отвратительном состоянии, но он это исправит. И еще, – тут она понижает голос, – что составил список высокопоставленных офицеров, которым пора в отставку.

У меня отвисает челюсть.

– Думаешь, он хочет сместить Кросса?

– Не знаю. Но подумала, что, возможно, стоит тебе рассказать.

Для человека, служащего в Разведотделе, Лидди слишком уж болтлива. Опасная черта, от которой она во время обучения так и не избавилась. Однако в кои-то веки ее любовь к сплетням мне на руку. Не теряя времени, прямо у нее на глазах связываюсь с Кроссом.

– Твой брат, возможно, хочет сместить тебя с должности командира Элиты.

Слышу его беззвучное фырканье.

– Сначала ему придется сместить Генерала! Отец никогда не отдаст эту должность тому, кому не доверяет абсолютно.

– А тебе он абсолютно доверяет? Знал бы, что ты у него под носом телепатически болтаешь со своей Измененной подружкой!

В ответ слышу такой знакомый смех Волка. Все это время, пока Кросс дразнил меня ямочкой на щеке и редким смехом, я не подозревала, что на самом деле знала, как он смеется, всю жизнь. Просто фантастика! Еще детьми мы нашли друг друга через сотни миль – а теперь связаны не только наши сознания, но и тела. Разве это не доказательство, что мы созданы друг для друга? Две половинки расколотого целого, сведенные вместе какой-то непостижимой, неподвластной нам силой.

И он прав.

Это чертовски пугает.

– Наденешь то платье, что мы с тобой купили в городе? – прерывает мои размышления Лидди.

– Что?

– На Годовщину.

– А-а. Да. Конечно.

В первый раз в жизни я покупала на свои люкс-кредиты одежду и даже умудрилась выбрать нечто не серое, не синее и не черное. Новое платье – глубокого изумрудного цвета: очень подходит к моим глазам, а кожа на его фоне словно светится. Из зеркала на меня смотрит незнакомка – но очень, очень красивая. Пусть Кросс увидит меня такой!

– Давай завтра перед вечеринкой зайду к тебе. Вместе причешемся и накрасимся.

– Отличная мысль! – Я пожимаю ей руку, в этом жесте и нежность, и печаль.

Этот путь мы начали вместе: я, она, Кейн. Теперь нас осталось двое. Но все лучше, чем быть одной.

_______

В тот же вечер со мной связывается Адриенна и объясняет, что я должна сделать. Задача простая – и внушает надежду, что я не солгала Кроссу, когда уверяла, что Сопротивление не станет бить по гражданским.

Следующим вечером отправляюсь на задворки базы, спускаюсь в тоннель близ автостоянки – тот, где встречалась с Адриенной. Внутри для меня оставили черный рюкзак с логотипом Серебряного Блока, на вид неотличимый от тех, что мы берем с собой на задания. Не знаю, где Адриенна его взяла. Да и неважно.

Закидываю рюкзак на плечо, пробираюсь обратно на парковку и брожу здесь, демонстративно оглядываясь вокруг. Делаю вид, что разыскиваю Йеми, офицера, отвечающего за выдачу автотранспорта.

– Вот вы где! – говорю я с улыбкой, когда плотный мужчина средних лет спрыгивает с подножки бронеавтомобиля. – Хотела попросить у вас машину на эти выходные. Туристический пропуск у меня есть.

Это не ложь. Я в самом деле получила пропуск. И пообещала Лидди съездить с ней вместе в город, в гости к ее родителям, она может это подтвердить.

– Разумеется! – отвечает Йеми и ведет меня к себе в будочку.

Поправляя рюкзак на плече, я думаю: пусть те, кто мониторит камеры, не заметят, что сейчас я с рюкзаком, а в тоннель заходила без него!