И тут я начинаю смеяться.

Истерическим смехом – трясясь, взвизгивая и хватая ртом воздух.

Кросс изумленно моргает, но я не могу остановиться. Он оседлал меня и приставил нож к горлу – а я хохочу, как сумасшедшая. При каждом приступе смеха чувствую укол ножа. Того гляди, он мне кровь пустит… но от этой мысли я смеюсь еще сильнее.

– Кто ты? – повторяет он с каким-то шипением в голосе. – Кто тебе это рассказал?

– Можно… – с трудом выговариваю я сквозь смех, – …можно кое о чем тебя спросить?

Он отодвигает нож. Всего на пару миллиметров. И по-прежнему напряжен, как кобра перед броском. В любую секунду может перерезать мне горло.

– Ты по-прежнему любишь волков?

Он застывает на месте. Смотрит на меня так, словно я говорю на незнакомом языке.

– Потому что я вот разлюбила маргаритки.

Тяжело, неровно дыша, он отодвигает нож еще на полдюйма.

– Хотя в свое время просто их обожала, – когда жила в Черном Лесу. Но об этом не знает даже Волк. – Пока полевые маргаритки не начали захватывать северное пастбище у нас на ранчо. Росли, как сорняки, со страшной скоростью, и коровам из-за этих дурацких маргариток не хватало травы. Тогда я в них и разочаровалась, – я хихикаю. – В маргаритках, а не в коровах.

Не чувствуя от меня угрозы, Кросс отводит в сторону руку с ножом. Я вижу, как напряженно работает его мозг, пытаясь понять, что, черт возьми, здесь происходит.

Наконец он открывает рот – и сипло произносит всего одно слово:

– Как?!

– Не знаю, – я сажусь и опираюсь на изголовье. – Сама я поняла только вчера вечером.

Он смотрит на меня вопросительно.

– Картина. В спальне твоей матери. Белый корабль, голубая полоса по борту, красный флаг… – Меня снова пробивает на смех. – А я все это время думала, что ты живешь на берегу океана! Мне и в голову не приходило, что ты описываешь картину!

Кросс вглядывается мне в лицо так, словно никогда в жизни меня не видел.

– Маргаритка? – говорит он наконец. Голос у него слегка дрожит.

– Волк! – отвечаю я и расплываюсь в улыбке. – Наконец-то познакомились!

Долгий миг мы смотрим друг на друга.

А потом он заключает меня в объятия. И прижимает к себе так, словно хочет слиться со мной навеки.

– С ума сойти! Это что, все на самом деле?!

Сейчас он у меня в голове. Волк. Звучит по-другому – ведь теперь я знаю настоящий голос Кросса.

– Я думала, у тебя голос хриплый. Оказывается, совсем нет.

Он широко улыбается:

– А у тебя – выше, чем я думал.

– Хочешь сказать, я пищу? – спрашиваю я громко и прислушиваюсь к своему голосу. Нет, мне самой мой голос кажется довольно низким.

– Еще как пищишь! – он трясет головой, словно сам себе не верит. – Но как такое возможно?!

Я прекрасно понимаю, что он чувствует. Произошло чудо. Необыкновенное, радостное, но и пугающее. Я знала его с шести лет, но познакомились мы только сейчас.

И он – Кросс Редден.

Он Кросс Редден.

Пытаюсь сообразить, что же из этого следует. На секунду пугаюсь, что он меня выдаст, но тут же соображаю: он не сможет донести на меня, не выдав и себя.

– Ты Измененный! – говорю я, ткнув пальцем ему в грудь.

По его лицу проходит тень боли.

– Кто-нибудь еще знает?

– Нет.

– Но как? Как ты ухитрился это скрыть?

Кросс садится рядом со мной, вытянув длинные ноги.

– Не знаю. Просто уже в восемь лет, когда вдруг очутился в чужой голове, понимал, что об этом никому нельзя рассказывать.

– И у тебя в семье никто не знает?

– Нет. Только ты.

– И какие у тебя способности? – с любопытством спрашиваю я.

– Только телепатия, и то вряд ли сильная. Никогда не разговаривал мыслями ни с кем, кроме тебя. Не знаю, как мне удалось столько лет назад связаться с тобой, но я рад, что это случилось. С тобой не так одиноко.

– Дядя рассказывал, что дети-телепаты, когда у них впервые проявляется их способность, часто создают спонтанные связи. Они еще не умеют правильно пользоваться телепатией. И, можно сказать, посылают сигналы во все стороны, пока кто-нибудь не откликнется.

– А у тебя что? – с таким же любопытством спрашивает Кросс.

– Телепатия, и все.

Внутри меня скрючивает от чувства вины. Но незачем Кроссу знать, что вдобавок я читаю мысли и проецирую образы. И еще умею «поджигать». Точнее, как раз не умею: это происходит само собой, в самые неподходящие моменты, и я понятия не имею, как этим управлять.

Но Кросс не дурак.

– А казнь Джулиана Эша? – говорит он.

– Это была не я, – поспешно отвечаю я.

Впервые в жизни по-настоящему лгу моему лучшему другу. Эта ложь словно дырявит сердце. Никогда не думала, что стану врать Волку, – самое большее, о чем-то умалчивала. Однако теперь я не знаю, насколько можно ему доверять. Ведь Волк – больше не Волк. Он Кросс Редден.

Он смотрит на меня скептически.

– Это был сам Джим, – говорю я.

– Эш? Вейленс читала его мысли, но не заметила никаких признаков способности к «поджиганию».

– Тут уж я не знаю, что тебе сказать. Но это был он. Насколько я понимаю, он сам не особо умел этим управлять. За все эти годы на моих глазах это произошло только один раз, не считая последнего случая, и в тот раз тоже неудачно. Он говорил, что «поджигание» требует огромного самоконтроля, а практиковаться в этом ему не хотелось. Он не хотел отнимать у других свободную волю, – я сглатываю. – И все же во время казни это сделал. Должно быть, когда твоя жизнь в опасности, ты на все готов, чтобы спастись.

– Так ты все-таки знала, что твой дядя – девиант!

– Ну конечно, знала.

Его губы трогает улыбка.

– А я так и знал, что ты мне врешь. Хотя на время тебе даже меня удалось убедить.

Вдруг он шумно втягивает в себя воздух.

– Что такое? – хмурюсь я.

– Твой щит против подполковника Вейленс. Рен, ты понимаешь, что сотворила нечто невероятное?

– Может быть, Вейленс не так хороша, как о себе говорит?

– О нет, еще лучше! Я видел, как она читала мысли человека, стоявшего от нее в тысяче ярдов. Она способна прочесть любого, кого видит.

Я вздрагиваю при мысли о таких возможностях – и мысленно благодарю судьбу за природную «сигнализацию», срабатывающую, как только кто-то пытается проникнуть в мое сознание.

Мы умолкаем, не сводя друг с друга глаз. Он протягивает руку, обводит черты моего лица, словно старается навеки запечатлеть их в памяти.

– Не могу поверить, что это ты, – говорит он.

– А я не могу поверить, что это ты.

Он сажает меня к себе на колени, и я кладу голову ему на грудь. Есть в этом что-то удивительно успокаивающее. Я так редко чувствую себя в безопасности. Под защитой. Но сейчас, когда Кросс – Волк – держит меня в объятиях, я защищена от любых бед.

Чувства захлестывают, словно полноводная река. Много хочется сказать, о многом спросить – но Кросс успевает первым:

– Ты работаешь на Сопротивление?

Я вздергиваю голову.

– Черт! – говорит он, все поняв по моему лицу. – Так и есть.

– Да, но не так уж давно. Начала только после смерти Джима.

Он снова смотрит на меня скептически.

– Пора бы тебе перестать, – замечаю я.

– Что перестать?

– Сомневаться в том, что я говорю. Когда я была Маргариткой, ты во мне сомневался?

– Никогда.

– Вот и теперь не начинай. – Мысленно я давлю очередной приступ вины. Да, соврала насчет «поджигания» – но эту тайну я унесу с собой в могилу.

– И что ты для них делаешь? – спрашивает Кросс, но тут же у него вырывается ругательство. – Оружейный склад! Ты им дала координаты?

Я покаянно киваю.

Хочу спросить, на чьей стороне он сам, разделяет ли он идеи своего отца. Что чувствует, когда приговаривает к смерти модов. Когда отправляет нас в трудовые лагеря. Что он думает о таких, как мы, – особенно если его собственная мать…

Слова вылетают сами, я не успеваю их остановить:

– Она Измененная! Твоя мать. Ты же знаешь, верно?

Кросс потирает переносицу. Судя по лицу, он бы предпочел любую другую тему.

– Может быть, Генерал это отрицает, но ты-то в глубине души должен знать правду! Ты встречал модов с расколотым сознанием?

Он понуро кивает.

– И не замечал сходства?

– Ее симптомы достаточно близки к шизофрении…

– Это не шизофрения, Кросс. Ее разум расколот, потому что она Измененная. И, уверена, ты прекрасно это понимаешь. Как сам Генерал не видит?

– У нее не светятся вены.

– Не мне тебе объяснять, что это ничего не значит. У некоторых модов, хоть и у очень немногих, серебряных вен нет, – я переключаюсь на телепатию, чтобы продемонстрировать свою правоту на практике. – Например, у меня, – опускаю взгляд на его руки. – И, очевидно, у тебя.

Он чертыхается вполголоса.

– Ты подозревал, что она Измененная, несмотря на вены, потому что у тебя по венам тоже ничего не заметно.

Его лицо твердеет.

– Рен! Не вздумай им сообщать!

– Что?

Он переключается на телепатию.

– Не вздумай сообщать Сопротивлению, что я Измененный. Если они используют эту информацию против меня, если это дойдет до отца, до братьев… Меня убьют.

У меня болезненно сжимается сердце.

– Что же нам делать?

– Не знаю.

– Почему ты сам с ними не поговоришь? Может быть, и ты присоединишься к подполью?

Эта мысль наполняет меня надеждой – но надежда тут же гаснет.

– Нет, работать на Сопротивление я не стану.

– Вместо этого будешь работать на Структуру? Помогать своему отцу убивать таких же, как ты? – не сдерживаюсь я.

– Ты хоть раз видела, чтобы я убил мода? – парирует он.

Я осекаюсь. Задумываюсь. В голове звучат слова Генерала: он упрекал Кросса за то, что тот набивает девиантами трудовые лагеря. Его брат без колебаний прикончил Бетиму. Но Кросс… нет, он их щадит.

– Здесь я приношу больше пользы, чем мог бы в любом другом месте, – говорит он вслух. Со стоном запускает обе руки в волосы. – Все это… знаешь, всего этого для меня многовато. За один вечер не обсудить… Рен, – пауза. – Маргаритка, – черты его смягчаются, он снова касается моей щеки. – Невероятно!

Да, в это невозможно поверить. Мне вспоминается наш давний разговор о свободной воле и предопределении, и впервые в жизни я думаю: быть может, некоторые события действительно уготованы нам судьбой. Предопределены.

Может быть, мы с Кроссом предназначены друг для друга.

Его губы сближаются с моими, когда вдруг звучит сигнал тревоги. Чертыхнувшись, Кросс хватает с тумбочки коммуникатор и смотрит на экран.

– Черт! Надо идти. Немедленно.

– Почему? Что случилось?

– Вблизи одного из наших оружейных складов разбился истребитель Сопротивления.