Все во мне взрывается от ужаса.

– Много времени это не займет, – заверяет меня Эллис, пока сердце скачет в груди, словно перепуганная лошадь, – прямиком к обрыву паники. – Только попрошу лечь на спину…

– Не надо!

Повышать голос мне не приходится. И без того все поворачивают головы ко мне. Только что никто не обращал внимания, а теперь ко мне прикованы все взгляды, и я проклинаю себя за то, что не смогла сохранить самообладание.

Нельзя, чтобы он меня исцелил!

Ни за что. Ни в коем случае.

Я сглатываю, отчаянно ища способ отвлечь его внимание и не вызвать подозрений. Ведь мне точно известно, что спрятано под этим ожогом. Метка крови. Знак, по которому примы сразу узнают врага.

По крайней мере, раньше метка была здесь. У меня нет способа выяснить, сгорела ли она полностью или спит под слоями обожженной кожи, подобно знаменитому подводному вулкану, что, если верить учебникам истории, меньше чем за час стер с лица земли половину Потерянных Континентов. Я слышала о моде, который пытался срезать свою метку ножом – и не смог; она уходила глубоко под кожу.

Так или иначе, на удачу полагаться нельзя. Если метка все еще на месте, она разоблачит меня не просто как мода – как одного из сильнейших модов, известных миру. Не просто так дядя Джим изуродовал меня, чтобы от нее избавиться.

А теперь этот сукин сын, лезущий не в свое дело, готов в мгновение ока уничтожить все его труды и мои страдания!

– Не надо, – повторяю я, когда Эллис пытается положить ладонь на мои шрамы, и отталкиваю его руку.

Он удивленно поднимает брови:

– Но ведь вам, должно быть, больно!

– Совсем не больно.

Здесь я даже не вру. Верно, в дождливые дни бедро ноет, уж не знаю почему. Разумеется, когда кожа растягивается, я чувствую дискомфорт, да и фантомные боли в сгоревших нервных окончаниях при неудачном движении ногой мне знакомы. Но с этим вполне можно жить. Это не сильная боль, на нее не обращаешь внимания.

Дрожащими руками хватаю свою одежду. Чувствую на себе пристальный взгляд Эллиса, и от этого кожа покрывается мурашками.

– Если вы не хотите, чтобы я трогал вас вблизи от интимных мест, можем пригласить сюда сержанта Страк. Она проследит, чтобы не произошло ничего непристойного.

– Я не поэтому не хочу. Просто шрамы мне не мешают, ясно? Идите лечите кого-нибудь другого!

– Что происходит? – подходит к нам Кросс.

– Он хочет исцелить мой ожог! – выпаливаю я.

– Ясно… А у тебя есть причина сопротивляться?

– Есть. Я не хочу его убирать.

Кросс вглядывается мне в лицо:

– Дарлингтон, кажется, я не понимаю, в чем проблема.

Паника уже мутит края моего сознания. Нужно объяснение, срочно, любое объяснение, почему я не хочу!

– При всем уважении, предпочту этого не делать, – говорю я наконец нетвердым голосом, хоть и изо всех сил стараюсь держаться спокойно. Горло сжимается так, что не сглотнуть. – Не хочу делать вид, что со мной в детстве не произошел несчастный случай.

– Что значит «делать вид»? Я вас исцелю, – возражает Эллис.

– Нет, вы сотрете часть меня.

Наконец-то! Вижу выход. И голос перестает дрожать. Я снова говорю спокойно и уверенно.

– Знаю, эти шрамы уродливы, но они теперь часть меня. Они напоминают о том, через что я прошла, что мне пришлось перенести. Все мои шрамы, не только этот ожог, – это воспоминания, – я указываю на едва заметный белый шрам слева от ключицы. – Как этот. Его я получила, когда один мерзкий мальчишка по имени Оден толкнул меня в терновый куст. Я пыталась оттуда выбраться, и терновый шип пропорол мне рубашку и выдрал клок мяса. Позже, уже в старших классах, Оден как-то раз пригласил меня на свидание – к тому времени я уже забыла, каким гаденышем он был в детстве. Но однажды, взглянув на себя в зеркало, заметила этот шрам, и он напомнил мне, что Одену нельзя доверять.

История про терновый куст – правда, все остальное – вранье. Чтобы отказать Одену, смотреть на старый шрам мне не требовалось. Но история вышла убедительная.

Я опускаю глаза на бедро, где бугрятся ожоги – рельефная карта моего прошлого.

– Это часть меня, – повторяю я. – Без них я не смогу ощущать себя собой. Так что, пожалуйста, уберите руки.

Затаив дыхание, мысленно молю, чтобы они увидели мою искренность, чтобы приняли отчаяние за убежденность.

Наконец Эллис кивает.

– Как пожелаете, рядовая, – говорит он и подзывает к себе следующего солдата, а я едва не лишаюсь чувств от облегчения.

_______

Позже в тот же вечер ко мне стучится Кросс. Сегодня ночь поединков, но после борьбы за спасение ожога, оставленного на мне дядей Джимом, я что-то расклеилась и решила остаться дома. Большую часть вечера предавалась воспоминаниям. О трех годах, проведенных во тьме. И двенадцати годах на ранчо. Как же мне плохо, черт, как плохо без него!

Кросс входит ко мне в квартиру, взъерошенный, с бутылкой крепкого сидра. Не слишком твердо стоит на ногах.

– Ты что, напился? – с улыбкой спрашиваю я.

– Н-нет, мне просто хорошо.

– Значит, да.

Он смеется. Слишком уж мне нравится его смех.

– Весь день сегодня думал о тебе, – говорит он, поставив бутылку на стол. – После медосмотра.

А дальше вижу, как он стягивает белую футболку. Бросает ее на кресло, где я люблю свернуться клубочком и почитать на ночь.

– А у тебя есть причина излагать мне свои мысли полуголым?

Кросс расплывается в улыбке, на щеке ясно обозначается ямочка. Какой же он сексуальный, когда улыбается! Сразу выглядит намного моложе. Обычное скептически-насмешливое выражение прибавляет ему возраст, но, когда он мне улыбается, сразу вспоминаю, что ему всего двадцать два.

– Дай руку, – говорит он.

Я, не споря, вкладываю ладонь в его ладонь. Моя рука в его руке кажется совсем крохотной, он ласково поглаживает ее своими длинными пальцами. Потом прижимает мою ладонь к своему правому соску, водит моей рукой вверх-вниз.

– Я должна что-то почувствовать?

– Два года назад здесь был шрам. Размером с крышку от бутылки, – вдруг он прыскает. – Вид был такой, как будто у меня два соска.

Я невольно улыбаюсь:

– И ты попросил Эллиса убрать «второй сосок»?

– Да.

– А откуда у тебя был шрам?

– Брат попал в меня стрелой.

У меня отвисает челюсть.

– Что?! Который брат?

– А как ты думаешь?

– Ты прав, дурацкий вопрос. Разумеется, Роу. А как это случилось?

– Пару лет назад отправились на охоту. Мне было двадцать, ему шестнадцать. Генерал хотел, чтобы мы пообщались и сошлись потеснее. Может быть, Роу нажаловался, что я с ним не лажу. В общем, мы отправились в лес с парой арбалетов, разделились, чтобы выследить оленя, – и что же ты думаешь? Упс! Он принял меня за белого койота. И случайно подстрелил.

– Случайно?

– Так он говорит. А правда или нет – с Роу не угадаешь. Вряд ли он так меня ненавидит, чтобы убивать, но…

– Он тебе завидует.

– И всегда завидовал. Мой отец… Знаешь, он боготворит мать. К матери Роу он никогда так не относился. Позаботился о ней, когда она забеременела, но в остальном ему было на нее плевать. Меррик Редден любил, любит и будет любить только одну женщину. И это Винесса.

В первый раз я слышу из уст Кросса имя его матери.

– Какое красивое имя! – Поколебавшись, я спрашиваю: – Почему она никогда не появляется на людях?

– Отец не хочет выставлять ее на обозрение. Как и нас.

Я киваю. В самом деле, на всех выступлениях, которые мы смотрим по телевидению, генерал один. Кажется, даже его фотографий с женой и детьми я никогда не видела. Помню, один раз в День Освобождения Винесса стояла вместе с ним на балконе Капитолия и любовалась фейерверком, но, не считая этого случая, свою семью генерал предпочитает держать подальше от чужих глаз.

– Он нас бережет. Боится покушений. Но, как видишь, в моем случае это не помогло.

– Да уж, тебя подстрелил в лесу собственный братец-психопат!

Кросс прыскает:

– Точно! И этот шрам служил мне напоминанием, что брату нельзя доверять. Обоим братьям, коль уж на то пошло.

– Трэвис тоже в тебя стрелял?

Он вяло улыбается:

– Вроде того. Так или иначе, теперь шрама больше нет, я не вижу его в зеркале каждое утро… и я об этом забыл.

– А когда Роу хладнокровно пристрелил другого курсанта, это не оживило твою память?

– Нет. И хватит язвить.

– Извини.

– Просто хочу сказать: ты сегодня заставила меня задуматься. Может быть, в самом деле не стоит уничтожать шрамы. Они нужны нам, чтобы помнить.

Я вдруг понимаю, что по-прежнему стою, положив руки ему на грудь. И не могу оторваться. Вместо этого поглаживаю соски, и Кросс издает что-то вроде довольного мурлыканья.

– Если не перестанешь меня трогать… – предупреждает он.

– Что тогда? – лукаво улыбаюсь я. – Что ты сделаешь?

Глаза у него вспыхивают.

– Я хотел еще кое-что сказать.

– Надо же, каким ты стал разговорчивым!

– Похоже, ты разбудила во мне оратора.

Он ловит мою руку и, прижав ее к своей груди, тянет к другому соску, против сердца. Я чувствую, как сердце Кросса стучит под моей ладонью.

– Он не уродлив, – говорит он. – Ты сказала сегодня: ты знаешь, что твой ожог выглядит уродливо. Вовсе нет.

Он мягко подталкивает меня в спальню. За спиной – кровать, опускаюсь на край – и вдруг Кросс, оказавшись передо мной на коленях, уже стягивает с меня свободные домашние штаны.

При виде моих обнаженных ног он облизывает губы, но сразу устремляет взгляд на бедро. На розовые сморщенные горные хребты ожога.

– Совсем не уродливо! – Медленно, нежно он гладит обожженную кожу, проводит пальцами по контуру ожога.

Мне вдруг становится очень не по себе.

– Хорошо, хорошо, поняла, – говорю я, стараясь увернуться от его прикосновений. – По-твоему, ожог не уродливый.

– По-моему, он красивый.

– Да ты издеваешься!

– Нет, – он накрывает обожженное место ладонью. – И плевать мне, получила ты его от кастрюли с кипятком или от вражеской атаки во время Последней Войны. В любом случае это боевое ранение. Свидетельство твоей силы. Чертовски красивое.

В горле у меня пересохло. И сердце замирает, а потом начинает биться быстро-быстро, когда он наклоняется и целует мой шрам.

От такого интимного жеста мне становится неловко, и я стараюсь перевести дело в шутку.

– Просто чтобы ты знал: в этом месте я ничего не чувствую.

Рассмеявшись, он кладет другую руку на второе мое бедро, чистое и безупречное.

– А здесь? Есть чувствительность?

– Еще какая! – шепчу я, откинувшись назад и чувствуя, что его рука скользит к сочленению бедер.

Прижавшись губами к моему ожогу, он вводит в меня палец. Я содрогаюсь и вскрикиваю от наслаждения.

– Ты такая красивая! – повторяет он. И вычерчивает губами дорожку поцелуев, от шрама к тому местечку, что больше всего на свете жаждет его прикосновений.

_______

Кросс остается у меня на ночь. Такое случается нечасто. Но сегодня, когда просыпаюсь, он по-прежнему со мной, лежит на боку, подложив руку под голову. Я останавливаю взгляд на его татуировках. С тех пор, как мы с Кроссом начали… наслаждаться друг другом, у меня было много возможностей их разглядеть. Но решимость сохранять дистанцию удерживает меня от лишних вопросов. Я не спрашиваю, почему он выбрал крылья и языки пламени и что означают вплетенные между ними загадочные строки:

Воспоминания о вечном снеге.

Когда ветер против тебя.

Одна-единственная секунда.

Обычно я неудержимо любопытна, и эти загадочные слова с непонятным смыслом грызут мне мозг, как червяк яблоко.

Что же, черт возьми, это означает?

Я ворочаюсь на матрасе, и он приоткрывает глаза.

– Я тебя разбудила? – бормочу я.

– Нет, я не сплю.

Протягиваю руку, глажу кончиками пальцев его утреннюю щетину.

– По утрам ты такой шерстистый!

Он улыбается:

– Точно, надо побриться. И выпить кофе.

– Вид у тебя усталый. Плохо спал?

– Нет, нормально. Просто недолго.

– А что не давало тебе уснуть?

Вместо ответа он всматривается мне в лицо. В голубых глазах светится какое-то непонятное мне чувство.

– Мы с тобой никогда не сможем полностью друг другу доверять, верно?

Неожиданный вопрос.

– С чего ты взял?

– Не знаю. Просто думал об этом ночью. Можно ли хоть кому-то полностью доверять.

– Кросс! Ты же умный парень. К чему задавать такие вопросы, если оба мы знаем, что ответ «нет»?

– Знаю, – он со вздохом переворачивается на спину. – А как было бы классно!

Не просто «классно»! Полностью кому-то довериться… раскрыть сердце и показать все, что у тебя внутри, – и темное, и грязное, и уродливое… открыть все свои тайны, все страхи, все мучающие тебя слабости… открыть все, не опасаясь, что тебя осудят или предадут…

Но что об этом говорить? В нашем мире это невозможно.

– Мне доверять можно, – говорю я, сворачиваясь у него под боком. – В основном.

Он фыркает:

– Ну да, «в основном»!

– Угу. По большей части ты можешь мне доверять. – Провожу ладонью по его скульптурной груди, наслаждаясь тем, как он вздрагивает от прикосновения. – Можешь быть уверен, что я тебе не вру. Иногда.

– Как благородно с твоей стороны! – И он смеется, но как-то невесело.

Мои пальцы пляшут по его телу, дразнят рельефные мышцы живота, очерчивают завораживающую стрелку черных волос, указывающую вниз.

– И можешь быть уверен, что со мной тебе будет хорошо!

– Точно?

– Угу…

Губами я следую за рукой и наконец нахожу его член, затвердевший, горячий, нетерпеливо ждущий меня. Обхватываю его губами – за это меня вознаграждает тихий стон.

В глубине сознания меня мучит подозрение, что мы с Кроссом приближаемся к точке невозврата. Еще немного – и уже не удастся повернуть назад. А потом этот теплый кокон, в котором я прячусь от всего мира, лопнет и разнесет все вокруг.

Но это потом. А сейчас я гоню сомнения и выбираю хрупкую иллюзию счастья.