– Это что, свидание? – вылетает у меня прежде, чем успеваю себя остановить.

На миг надеюсь, что за ревом мотора, шумом винтов и воем ветра со всех сторон он меня не расслышал. Однако Кросс смеется, и я чувствую, как от смущения кровь приливает к щекам.

– Нет, – отвечает он, взглянув на меня через плечо.

– Тогда почему я в платье?

– Разве я просил тебя надеть платье?

Я запинаюсь, вдруг сообразив, что нет, не просил. Сказал только, что мы куда-то полетим и форму надевать не обязательно.

Я пытаюсь подавить стон, но неудачно.

– Вот черт! Значит, я сама вообразила, что у нас свидание?

– Это нормально, Голубка. Ты не первая.

Он ободряюще похлопывает меня по руке, а я отвечаю свирепым взглядом.

Мои внутренности совершают цирковой кульбит, когда вертолет вдруг резко ныряет влево, а затем выравнивает курс. Предзакатное солнце медленно плывет к горизонту по розово-оранжевым небесам. Вид чудесный. Кажется, мы пролетаем над Округом S, и я невольно поворачиваю голову на запад. Сердце сжимается от тоски по родным местам. По ранчо. По моей лошади.

– Скучаешь? – говорит Кросс, словно прочитав мои мысли.

– Скучаю. – И я с трудом отвожу взгляд.

Не знаю, куда Кросс меня везет, но и не жалуюсь: всегда приятно улизнуть с базы не по заданию, а чтобы поразвлечься. Еще приятнее, когда он накрывает мою руку своей, загрубелыми подушечками пальцев гладит костяшки.

Я наклоняю к нему голову:

– Что это ты делаешь?

– Трогаю тебя за руку. А что, нельзя?

– Можно… наверное.

Он смотрит в сторону и, кажется, борется с улыбкой. А мое сердце выделывает в груди какие-то сумасшедшие скачки и кувырки через голову. Дурацкий танец.

Закусив губу, неотрывно смотрю на чеканный профиль Кросса. Столько хочется ему сказать! Но я заставляю себя придерживаться фактов.

«Ты мой враг.

Твой отец меня ненавидит.

Ты бы убил меня, если бы знал, кто я.

У нас не может быть будущего.

Мы никогда не будем вместе».

Убираю ладонь из-под его ладони, складываю руки на коленях – и больше на него не смотрю, хоть и очень хочется.

У посадочной площадки нас ждет автомобиль с открытым верхом. Мы мчимся по дороге, и ветер развевает мне волосы. Снимаю с запястья резинку, чтобы собрать волосы в хвост, но Кросс говорит:

– Не надо. Оставь так.

И почему-то я его слушаюсь.

Быть может, так чувствуют себя нормальные люди. Те, кто не оглядывается вечно через плечо, кто доволен своей жизнью, домом, назначением на работу. Кто охотно и с радостью подчиняется распоряжениям Генерала. Принимает этот образ жизни со всеми его составляющими: блокпостами, трансляциями, тысячью правил и запретов. Знает, что все это ради общего блага, – и, как законопослушный гражданин, с чистой совестью наслаждается маленькими личными благами. Например, такой вот поездкой за город.

Кросс останавливается на опушке леса и говорит, что дальше придется идти пешком. Когда я спрашиваю куда, он не отвечает. Говорит только: «Доверься мне».

Доверься…

Стоит ли бросаться такими словами? Мне все еще не дает покоя наш разговор в постели на прошлой неделе. На каком-то уровне я, конечно, доверяю Кроссу. Доверяю пусть не свои тайны, но свое тело. И не сомневаюсь, что на задании он будет защищать меня, как и любого другого оперативника.

Учитывая, что его фамилия Редден, даже такое доверие выглядит невероятным.

К платью я надела босоножки, в которых по лесу особо не погуляешь. Не проходит и десяти минут, как начинаю ворчать и ругаться на сучки, норовящие уколоть меня в ногу.

Кросс останавливается и расплывается в улыбке:

– Иди-ка сюда!

Указывает себе на спину – и в следующий миг я уже сижу на нем, обхватив руками за плечи, а ногами – за талию, он несет меня через лес, и оба мы умираем от смеха. Впервые в жизни чувствую себя такой маленькой и беззаботной. Даже в пять лет я должна была вести себя как взрослая. Ну почему из всех людей на свете именно Кроссу Реддену удалось разбудить во мне ребенка?

– Смотри, привыкну! – говорю я сквозь смех. – И буду всегда на тебе ездить верхом!

– Не говори никому, надо мной все будут смеяться!

– Наоборот, девушки станут еще сильнее по тебе сохнуть!

– Вот с этим не спорю, – самодовольно отвечает он, и я пихаю его в плечо. – Ладно. Дальше все-таки придется идти ножками. Как думаешь, сможешь?

– Постараюсь.

Мы пробираемся между деревьями и кустарником, пока наконец не выходим к нависшей над нами каменной скале. Трещины и выбоины в камне позволяют на нее взобраться, но в босоножках этого точно не сделаешь.

– Я не смогу лезть вверх в этих туфлях.

– Не беспокойся. Наверх не полезем, – Кросс указывает на землю. – Мы пойдем вниз.

Тут я вижу у основания скалы довольно большую дыру в земле.

– Ты что, прикончить меня решил? – свирепо спрашиваю я.

Он прыскает:

– Не-а. Есть много гораздо более простых способов тебя прикончить. Пулей в голову. Или придушить во сне.

– Какой ты романтик!

Он смеется в ответ:

– Вот такой ты мне нравишься!

– Какой?

– Когда ты не стерва.

– А когда стерва, не нравлюсь? Да ладно, кого ты обманываешь?

– Рен-стервозу я обожаю! Но и добрая Рен тоже очень неплоха, – он вытирает ладони о камуфляжные штаны. – Пошли. Обещаю, то, что увидишь внизу, вознаградит тебя за все.

– Ладно, идем.

– Я-то думал, тебя придется долго уговаривать, – замечает он.

– Если ты не заметил, на глупости меня долго уговаривать не нужно. Безрассудство – мое второе имя.

– А на самом деле оно у тебя есть? – спрашивает он вдруг.

– Что?

– Второе имя.

Я трясу головой:

– Кажется, нет.

– Кажется?

– Когда дядя Джим нашел меня на обочине и спросил, как зовут, я ему назвала только одно имя.

Секунду или две Кросс смотрит на меня так, словно хочет задать еще сотню вопросов. Но вместо этого, пригнувшись, лезет в темный лаз под скалой и начинает спускаться вниз. Вот исчезает его темноволосая макушка, на виду остаются лишь пальцы. Мгновение помедлив, он отпускает край. Слышу приглушенный удар о землю: Кросс спрыгнул вниз.

Заглядываю в лаз. Оттуда, окаймленное тенями, улыбается мне его красивое лицо.

– Знаешь, – говорю я ему, – а ведь я могу сейчас уйти и бросить тебя на верную смерть.

– Знаешь, – отвечает он мне в тон, – а ведь я могу отсюда выбраться.

– Ну вот, и помечтать не даешь!

– Так ты идешь или нет?

Присев у края ямы, разворачиваюсь и начинаю спускаться вниз по неровной стене, держась за край, все ниже и ниже, пока ноги не повисают в воздухе. Теперь я болтаюсь на руках.

Снизу доносится приглушенный голос Кросса:

– Да-да, вот так и оставайся! Офигенное зрелище!

– Иди ты!

Я прыгаю с высоты шести футов и с грохотом приземляюсь на каменистое дно. Оглядываюсь вокруг – и вижу что-то вроде системы пещер, с отверстиями, расходящимися во всех направлениях. Кросс прижимает палец к мини-комму у себя на запястье, и секунду спустя наш путь освещает луч света.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, видя, что он направляется к одному из входов в пещеру.

– Увидишь. Просто держись поближе и смотри под ноги. Зря я, конечно, не сказал тебе надеть ботинки.

– По-моему, ты специально промолчал. Хотел увидеть меня беспомощной.

– Беспомощной ты не бываешь, Рен.

У меня вновь подскакивает сердце. Кросс редко обращается ко мне по имени, и всякий раз, когда такое случается, меня словно окатывает теплой волной.

Мы спускаемся все глубже. В какой-то момент мини-комм Кросса отключается, и тьма окутывает нас со всех сторон. Узкий проход кажется отрезанным от мира; единственный звук здесь – размеренный стук капель, эхом отражающийся от стен.

– Извини, – говорит Кросс и снова включает фонарь. Но темнота меня не тревожит. Я ведь выросла во тьме.

Подземные коридоры и повороты становятся все уже, все запутаннее. Иного, пожалуй, здесь охватила бы клаустрофобия, но я не отстаю от Кросса, подгоняемая любопытством. Кажется, целая вечность проходит, прежде чем, вдоволь погуляв по извилистым проходам и опасным узким тропкам, мы достигаем цели. Выходим в просторную пещеру – и при виде зрелища, что открывается нам здесь, я ахаю:

– Что это?!

Пораженная, смотрю и никак не могу насмотреться. Передо мною море цветов. Они повсюду. Из каждой трещины, из каждого углубления в земле тянутся цветущие побеги; буйство красок превращает пещеру в калейдоскоп с сотнями оттенков. И все они сияют. Какое-то эфирное сияние, исходящее от них, заливает пещеру нездешним светом. Невероятно!

– Как они растут здесь, в темноте? – допытываюсь я, повернувшись к Кроссу лицом. – И почему светятся? Это их собственный свет?

– В темноте они прекрасно себя чувствуют. Это какая-то мутация, – объясняет он. – А светятся не они. Это даггерстоун.

– Что? – морщу брови я.

Он жестом подзывает меня поближе. Срывает один цветок – и тут я вижу, что под ним не простые камни. Он растет из трещин в драгоценном камне, светящемся собственным светом.

Даггерстоун – «камень-нож». Мы проходили его в школе. На уроках нам рассказывали, как лет через пятьдесят после Последней Войны люди начали обнаруживать такие пещеры.

Последняя Война непоправимо изменила мир. Множество природных явлений погибло от бомбежек и радиации, но на смену им пришли новые. Я и сама видела в Черном Лесу растения-гибриды, не существовавшие до войны. Медведей с рогами. Деревья, растущие корнями вверх и наружу. Одна из таких аномалий – даггерстоун. Исследователи пещер находили целые стены, состоящие из этих драгоценных камней, по форме напоминающих искривленные кинжалы, – длинные, заостренные и сияющие, словно белые светлячки. Чаще всего даггерстоун белый, хотя однажды я видела на ком-то подвеску из синего даггерстоуна, на несколько тонов темнее кобальта.

Еще больше даггерстоунов свисают с потолка, словно хрустальные канделябры: их ледяные острия блистают собственным и отраженным светом. На дальней стороне пещеры – озеро, и вода в нем сверкает, как жидкое серебро, как вены Измененных, отражая в себе буйство красок, пляшущих по стенам.

– Невероятно!

Я протягиваю руку к хрупкому цветку, глажу его нежные лепестки, вдыхаю сладкий аромат. Как будто сама эта пещера – живое, дышащее существо, пульсирующее в ритме сердцебиения земли.

Благоговейный восторг перехватывает мне горло.

– Никогда не видела ничего подобного! Какая красота!

Поворачиваюсь и вижу, что Кросс не сводит с меня глаз.

– Что такое?

– Я знал, что тебе здесь понравится. Можно было подарить тебе синтетические цветы. Принести хорошенький букетик, поставить в вазу с водой… Но это тебе не подходит. А вот это, – он обводит широким жестом цветы, растущие прямо из стен, покрывающие пещеру многоцветным ковром, – это – твое. Неукротимое, непредсказуемое. Как ты.

Я смеюсь, но чувствую, как что-то внутри тает.

Никогда еще ни один мужчина не делал мне такого романтичного подарка.

Подхожу к нему еще ближе.

– Мне не нужны цветы.

– Знаю. Ты ничего не ждешь, никого к себе не подпускаешь. Поэтому мне так хочется произвести на тебя впечатление.

Очень редко я вижу Кросса таким уязвимым. И теперь очевидно: этот парень – не тот, кем я его считала. Он суров, но и нежен. Бывает безжалостным – однако есть в нем и сострадание, пусть сам он и называет его слабостью.

– Ты хочешь меня впечатлить?

– Хочу, – чуть охрипшим голосом отвечает он.

Притягивает меня к себе, губы его уже в паре миллиметров от моих… но в этот миг раздается сигнал мини-комма и заставляет нас отпрянуть друг от друга.

– Извини, – говорит Кросс, взглянув на свое запястье. – Срочный вызов, – между бровями прорезается глубокая складка. – Секунду.

Отходит на несколько футов, я вижу, как он активирует свой наушник. Я уже замечала, что наушник Кросс почти не снимает. Кажется, даже спит с ним. Когда вообще спит – такое тоже бывает нечасто.

До меня доносится его голос:

– Черт! Вылетаю, скоро буду.

– Что-то стряслось? – спрашиваю я, когда он возвращается.

Кросс коротко кивает и направляется к выходу из пещеры:

– Нам пора.

– Что случилось? Куда мы теперь?

– Мне нужно к матери.

_______

Кросс не завозит меня на базу. Говорит, дело срочное, так что мы вместе летим в Санктум-Пойнт.

В дом Генерала Реддена.

Мне тревожно, но вместе с тем я умираю от любопытства. О таком доступе к противнику подполье может только мечтать! В машине на аэродроме, вызывая Адриенну, чувствую легкий укол вины. Как-то неправильно, сидя рядом с Кроссом, телепатически общаться с его врагом – но я заглушаю голос совести и пользуюсь моментом.

– Сейчас я попаду в особняк к Генералу!

– Что? – в ее голосе слышится возбуждение. – Как?

– Вместе с Кроссом.

– Подумать только! А мы еще не хотели тебя брать!

– Ага. Спасибо.

Все еще злюсь из-за того, что они бросили меня на три недели. А если бы не убили Бетиму и не возникла необходимость ее заменить – быть может, и по сей день не отвечали бы на мои призывы о помощи.

– Вряд ли мне дадут свободно бродить по дому, но…

– Сделай, что сможешь. Для нас ценна любая информация. Все, что тебе покажется важным.

– А если Генерал там?

– Убей его.

– Что?!

– Шучу. Разумеется, этим мы ничего не достигнем.

– Совсем ничего?

– Смерть Генерала не демонтирует Систему. Если хочешь реальных перемен, мало убрать лидера. Нужно перепрограммировать сознание людей. Выкорчевать идеологию.

Интересно, замечает ли она сама, как это звучит? Сознает ли, что дословно повторяет выступления Генерала в его телетрансляциях? Идеи – это сорняки. Нельзя позволять им распространяться. Впрочем, нет, не дословно. Адриенна хочет не просто уничтожить сорняки, но посадить на их месте нечто новое. Грандиозная цель.

– Мы на месте, – говорит Кросс.

– Мне нужно идти. Свяжусь позже.

Дом у Генерала не такой, как я ожидала. При слове «особняк» представляется что-то живописное – с башенками, парапетами, прекрасными садами. Ничего подобного. Над нами, как монолит, высится гладкое четырехугольное здание, без всяких украшений. Сплошное стекло и бетон, острые углы и безупречно прямые линии. Никакого тепла, лишь холод и враждебность.

Я перевожу взгляд на Кросса:

– И здесь ты вырос?

Он молча кивает.

Да уж, на мое ранчо это совсем непохоже! На секунду мне становится жаль Кросса. Всегда знала, что Генерал – человек суровый, но жить в этом мавзолее… здесь растить детей…

Мы входим в дом. Внутри так же голо и мрачно, как снаружи; единственное, что здесь радует, – высокие потолки.

Кросс ведет меня в гостиную. Комната просторная, но обставлена очень скудно и минималистично. Никаких мягких диванов и уютных кресел. Никаких подушек или ковров. Все здесь холодное, безликое, даже картины на стенах невыразительные – в приглушенных тонах, ровно ничего не сообщающие о личностях или вкусах обитателей этого дома.

Я ожидаю, что нас встретят слуги. В конце концов, здесь живет Генерал, правитель Континента! Где же роскошь, где подчиненные, готовые выполнить любой его каприз? Но в доме тихо и пусто, как в гробнице.

– А где же все? У вас есть прислуга? Экономка, дворецкий?

Кросс качает головой:

– Генерал никому не разрешает свободно бродить по дому. Обслуживающий персонал впускают лишь в присутствии охраны, которая ведет постоянное наблюдение.

– Как в тюрьме!

– Так и есть, – просто отвечает он. – Если не возражаешь, подожди здесь… – Кросс хмурится, словно ему предстоит что-то очень неприятное. – Мне нужно подняться наверх, к матери.

– Конечно.

Он готов оставить меня здесь одну! Серьезный знак доверия.

По крайней мере, так мне кажется.

Кросс поднимается на второй этаж по лестнице с перилами из стали и стекла. Едва он исчезает из виду, я принимаюсь осматриваться, но скоро понимаю, что в этом доме ловить нечего. Никакой полезной информации. Кухня выглядит так, будто в ней никогда не готовили. Полки пусты, повсюду идеальная чистота. Отправляюсь бродить по первому этажу, не обращая внимания на камеры – хотя они наверняка здесь и фиксируют каждое мое движение. Любопытство сильнее осторожности.

Чем дольше брожу, тем лучше понимаю, каким было детство Кросса. Печальная картина. Здесь и вправду как в тюрьме. Все двери заперты: чтобы открыть, нужно приложить палец к сканеру. Трогаю дверные ручки – в ответ электронный писк, означающий «вход запрещен». Наконец оказываюсь у подножия другой лестницы, в противоположном конце дома. Немного поколебавшись, начинаю подниматься наверх.

Все в этом доме мне отвратительно. Как будто каждый его дюйм кричит: ты здесь один, ты никому не нужен. По-моему, Роу, который рос не здесь, должен за это благодарить судьбу.

Выхожу в коридор, ведущий в обе стороны, и направляюсь туда, где, по моим прикидкам, должен быть Кросс. В этом крыле некоторые двери открыты. Заглядываю внутрь, вижу спальню, и еще одну, и еще. Все на своих местах. Аккуратно заправленные кровати. Современная мебель. Интересно, в какой из них спит Кросс? В какой – Трэвис? В какой – Роу, когда здесь гостит? Никаких личных вещей не видно. Ни фотографий, ни безделушек, позволяющих бросить взгляд на жизнь Генерала или его семейства. Словно я иду через пустую раковину из бетона и стекла.

Где-то впереди слышится тихое бормотание, и я иду на звук. Что может случиться? Самое страшное – Кросс на меня наорет. Прикажет убираться. Ради того, чтобы удовлетворить любопытство, можно стерпеть выволочку. И потом, он же меня знает! Неужели в самом деле ждал, что я буду сидеть смирно и его дожидаться? После того как оставил меня одну в собственном доме, загадочно сообщив, что ему «нужно к матери»?

Иду на его голос и выхожу к высокому арочному проему с двойными серыми дверями. Двери приоткрыты. Осторожно заглянув внутрь, вижу единственную комнату в этом особняке, у которой есть хоть какое-то свое лицо.

Стены здесь выкрашены не в белый и серый, как во всем остальном доме, а в бледно-голубой. В углу – два плюшевых кресла и белый шезлонг. В центре – гигантская кровать с балдахином, задрапированная белыми шелковыми занавесями. Постельное белье глубокого синего цвета, на тумбочках по обе стороны кровати – фарфоровые вазы с букетами алых цветов.

Подавшись вперед, замечаю, что спальня имеет форму буквы L. За углом – еще несколько кресел, двойные двери, ведущие на каменную террасу, и целая стена окон, выходящих на тщательно ухоженный сад, зеленый и свежий, хоть сейчас и зима. Я читала, что в прошлом многие растения в наших широтах умирали зимой, почва промерзала, а деревья теряли листья. Но таких холодов на Континенте не бывало уже много десятилетий.

У окна спиной ко мне стоит женщина. На ней белая блузка и струящаяся синяя юбка до лодыжек. На спину и на плечи ниспадают волны темных волос.

Кросс, стоя рядом, говорит ей с досадой:

– Надо поесть. Хочешь, чтобы было, как в прошлый раз?

Она не отвечает.

– Мама! Я не хочу как в прошлый раз. Не хочу, чтобы в тебя снова пихали трубки. Пожалуйста!

Словно ощутив мое присутствие, он поворачивает голову:

– Чтоб тебя, Рен! Я же сказал, подожди внизу!

– Извини. Я просто… – Я умолкаю. Что тут скажешь? Я влезла туда, куда он никого не впускает, этому нет оправдания.

Мать Кросса не оборачивается на мой голос. Похоже, ее не волнует чужой человек в спальне.

Нахмурившись, я придвигаюсь ближе.

– Рен, иди вниз, – устало говорит Кросс.

– С ней все хорошо?

– Нет. Все плохо.

– Чем я могу помочь?

– Ничем.

– Кросс…

Женщина оборачивается так стремительно, что я подпрыгиваю от неожиданности. На меня смотрит пара широко расставленных голубых глаз – смотрит таким пустым взглядом, что по спине у меня пробегает холодок. Жутко видеть у живого человека такое полное отсутствие эмоций.

Но что-то в ней меняется. Кажется, на миг она замечает мое присутствие; на лице отражается недоумение, даже смятение – но в следующую секунду она моргает, слегка встряхивает головой, и взгляд снова становится пустым, а лицо лишенным всякого выражения. И снова. И снова. От недоумения – к пустоте, от пустоты – к недоумению. Как будто ее сознание пытается зацепиться за реальность – и не может.

У меня начинает сосать под ложечкой, когда я понимаю, что уже такое видела. Встречала людей с таким же мерцающим сознанием.

Или я безнадежно сошла с ума, или мать Кросса – Измененная.