В телепатическом общении порой бывает трудно различить эмоции собеседника. Можно судить о настроении по тону – насколько успешно, зависит от вашей сосредоточенности, – но нюансы часто пропадают. То, что вы слышите, не всегда передает реальные чувства.

Однако сейчас я слышу все как есть.

Ужас и отчаяние.

Вот что чувствует Тана.

Сосредоточиться на Гриффе невозможно. Я откидываюсь на стуле, потираю виски, словно у меня вдруг разболелась голова.

– Что случилось? – спрашиваю у Таны. – Что с тобой?

– Помоги мне! Где ты? Я не знаю, что делать!

– Я в Хамлетте.

– Правда?! – Ее облегчение я не просто слышу – ощущаю, как порыв свежего ветра. – Пожалуйста, приходи сюда! Я в гостинице. Ты мне очень нужна. Скорее!

Я заглушаю растущую панику. Пока не понимаю, как выполнить ее просьбу.

– Пожалуй, приглашу сюда капитана, чтобы он подтвердил нашу сделку, – говорю я Гриффу и встаю, отодвигая стул. – А заодно принесу нам кофе. Мне срочно нужен кофеин. Голова как будто вот-вот взорвется.

Грифф не дурак и хорошо меня знает, так что понимает, что означает мой многозначительный взгляд.

– Капитану Реддену можно доверять. Обещаю, тебя не обманут.

По крайней мере, очень на это надеюсь. Кросс сказал, что пощадит обоих, и мне остается лишь верить, что он сдержит слово.

Грифф кивает. Наши взгляды встречаются, и в его глазах я читаю невысказанную мольбу. Он понял, что я спешу к Тане.

Выхожу в коридор и сразу сталкиваюсь с хмурым Кроссом.

– Какого черта, что произошло? Почему ты вышла?

– Он хочет, чтобы ты сам подтвердил свое обещание, – лгу я. – Я вижу по лицу: ему нужно это услышать от человека, облеченного властью. Во мне он по-прежнему видит девочку, подружку дочери. Может быть, считает, что у меня нет полномочий что-то обещать.

Объяснение вполне правдоподобное, и Кросс на него покупается.

– Я с ним поговорю, – отвечает он. – Кстати, кофе – отличная мысль. Захвати и мне.

– Рен! Пожалуйста! Помоги мне!

– Я пытаюсь. Объясни, что произошло.

– Скорее! Я в четвертом номере.

– Дай мне немного передохнуть, – выпаливаю я.

Кросс хмурится еще сильнее.

– Выйду на минутку, подышу свежим воздухом. Я… знаешь… просто тяжело увидеть Гриффа вот так. Мне нужно собраться с духом, чтобы продолжать.

– Хорошо, только недолго.

– Я быстро! – заверяю я.

Спокойным шагом дохожу до угла – и, повернув за угол, бросаюсь бежать, словно моя лошадь, заслышавшая гром.

Вокруг офиса контролера пусто. До центральной площади и до гостиницы отсюда около мили. Можно попробовать пешком, но, боюсь, меня остановят по дороге.

Воспользоваться грузовиком Структуры не могу – слишком велик риск. Оглядываясь вокруг, замечаю, что у стены стоит запыленный черный мотоцикл. И электронный замок у него не заперт.

Поколебавшись лишь долю секунды, прыгаю в седло.

Мотоцикл верну. Непременно верну. Но сейчас мне нужно как можно скорее добраться до Таны.

– Тана, ответь! – взываю я, срываясь с места.

Тана молчит, но тропа остается открытой. Я знаю, она меня слышит.

– Еду к тебе!

– Пожалуйста, быстрее! – шепчет она. Страх и отчаяние, звучащие в голосе, распространяются по моему сознанию, как круги от камня, брошенного в воду.

Наушник по-прежнему со мной, но пока молчит. Ни Ксавье, ни Хэдли, ни Кросс не рявкают в ухо, приказывая немедленно тащить сюда свою задницу. Еще не заметили, что меня нет.

Через несколько минут, оставив мотоцикл на площади, вбегаю в гостиницу. Охраны снаружи нет. На ресепшене пусто. Вокруг пустота и тишина, от которой кровь стынет в жилах.

Спешу на второй этаж. Четвертый номер – в конце длинного коридора. На верхней лестничной площадке замедляю шаг, вспоминаю, чему меня учили. Понятия не имею, что ждет наверху, – и мне совсем не хочется соваться прямо под огонь.

Бесшумно крадусь по вытертому ковру в коридоре, одновременно предупреждаю Тану, что я здесь.

– Я почти у дверей. Впусти меня.

С той стороны какой-то шорох. Поворачивается ручка, приоткрывается дверь.

Взгляд огромных, испуганных карих глаз встречается с моим взглядом. Секунду спустя, издав сдавленное рыдание, Тана втаскивает меня в комнату и запирает за нами дверь.

То, что я вижу в номере, заставляет застыть на месте.

На кровати в луже крови распростерся Энсон.

Мертвый.

Абсолютно, бесповоротно мертв. Безжизненные глаза смотрят в пустоту.

У меня пресекается дыхание, я инстинктивно пячусь к двери.

– О господи! Тана… что произошло?

У нее трясутся руки. Она обхватывает себя, трет себе плечи.

– Я… я не хотела… он… он на меня напал…

Делаю нерешительный шаг вперед, глядя то на Тану, то на труп на кровати. Длинные волосы Энсона в крови. Пуля вошла не совсем между глаз – в лоб ближе к левому глазу. Изголовье кровати не забрызгано, кровь только на простынях, в направлении от головы к ногам – это говорит о том, что Энсон, скорее всего, бросил Тану на кровать головой к изголовью и навалился сверху. Видимо, ей удалось столкнуть его с себя и вывернуться из-под него…

Форменные штаны на нем расстегнуты.

А у Таны порвано платье.

К горлу подступает тошнота, и сердце разбивается на миллион осколков, когда до меня доходит, что здесь произошло.

– Я его убила! – Тана, похоже, в шоке. Смотрит на меня не мигая, и по щекам ее текут слезы.

– Тана! Послушай меня. Все хорошо. Все будет хорошо.

Я крепко ее обнимаю, но едва мои руки смыкаются вокруг нее, Тану начинает трясти. Она дрожит как осиновый лист. Дыхание вырывается из груди шумными, неровными толчками.

– Все хорошо, милая моя, все будет хорошо! – Как бессмысленно звучит сейчас это утешение!

– Я подождала, пока… пока он… отвлекся. Он все время был настороже. И только когда…

Она задыхается, дрожит у меня в руках, бормочет что-то нечленораздельное – а меня охватывает огненная ярость.

Этот подонок посмел ее тронуть! Да я бы его…

С трудом отрываю взгляд от Энсона. То, что он опасен, было понятно с первого дня – да что там, с первого взгляда, – и теперь я рада, что он мертв. Хотя лучше бы кто-нибудь прикончил его до того, как он напал на мою подругу.

– Я схватила его револьвер, – рассказывает Тана, уткнувшись мне в грудь. Рубашка на мне мокрая от ее слез. – И выстрелила ему в лицо.

Я глажу ее по темным волосам:

– Все будет хорошо. Мы с этим справимся.

«Как?!» – вопит мой внутренний голос.

Она убила солдата из Серебряного Блока! Как, черт побери, можно с этим «справиться»?

Слегка отстранившись, сжимаю лицо Таны в ладонях, большими пальцами утираю ей слезы.

– Тана. Сейчас слушай меня внимательно, хорошо?

Она снова смотрит на меня не мигая, затуманенным взглядом.

– Ты его не убивала.

– Что? – непонимающе переспрашивает Тана.

– Ты его не убивала. Это сделала я. Я вошла, увидела его на тебе и застрелила. Ясно?

Тана опять начинает дрожать:

– Не надо, Рен! Тебя же отправят в Трибунал!

– Нет, если скажу, что защищалась, – подхожу к шкафу, ищу там что-нибудь, чем можно согреть Тану. Нахожу мужской свитер и протягиваю ей. – Вот, держи. Надень. Ты дрожишь.

Не знаю, как мне удается сохранять самообладание.

Застрелив Энсона, Тана бросила револьвер на пол, я наклоняюсь и подбираю его. Обхожу вокруг кровати, подхожу к Энсону справа. Сколько мне помнится, он не был левшой. Вкладываю оружие ему в руку, кладу палец на спусковой крючок. Умер он недавно, и пальцы еще не успели окоченеть. Их легко согнуть так, как мне нужно.

Выпрямляюсь и достаю из кобуры свое оружие. Глушителя у меня нет, и остается только надеяться, что никто не услышит выстрела. Если же услышит, нам придется действовать еще быстрее.

– Встань сюда, – я мягко подталкиваю Тану к креслу в углу комнаты. – Постой здесь секунду.

Она со страхом смотрит, как я поднимаю револьвер.

– Что ты делаешь?

– Готовлю декорации, – отвечаю я, а затем стреляю в запертую дверь.

В голове у меня складывается история.

Я отлучилась проверить, как Тана. Узнав, что она под арестом и в руках у Энсона, я очень о ней беспокоилась.

Вошла в номер как раз в тот момент, когда Энсон напал на свою пленницу.

Увидев меня, он выстрелил. К счастью, промахнулся – пуля попала в дверь.

Я выстрелила в ответ. Наповал. Что поделать, к самообороне отношусь серьезно.

Всякий, кто всмотрится в эту сцену повнимательнее, заметит, что расположение брызг крови не соответствует моей истории; однако единственная положительная черта судебной системы Генерала – та, что слишком пристально никто вглядываться не станет. У нас нет ни времени, ни ресурсов для долгих и тщательных расследований, да и презумпция невиновности в наше время не в почете.

Так что нужно одно: чтобы Кросс поверил мне на слово.

И тут же, словно по заказу, в наушнике грохочет его разъяренный голос:

– Голубка, где тебя черти носят?

Я бросаю взгляд на Тану:

– Сможешь сделать, как я сказала?

Ее страшно трясет, слезы льются ручьем, однако она кивает.

– Отлично, – я касаюсь наушника. – Я в гостинице. Здесь произошел неприятный инцидент.

– Что еще стряслось? – рявкает Кросс.

– Я убила Энсона.

_______

Кросс мне не верит.

Видно по тому, как он осматривает место преступления. Пронзительный взгляд его голубых глаз скользит от меня к Тане и обратно. Скептический взгляд. Недоверчивый. Впрочем, при виде порванного платья Таны глаза его смягчаются. Со вздохом поворачивается к кровати, окидывает взглядом кровь на простынях. Пулевое отверстие у Энсона во лбу.

Ксавье входит секундой позже – и сразу повышает голос, напугав Тану, которая сидит в кресле, обхватив себя руками.

– Дарлингтон, какого черта? – требовательно спрашивает Ксавье.

– Он в меня стрелял, – холодно отвечаю я. – Я зашла проверить, как здесь моя подруга, и услышала ее крики. Распахнула дверь, увидела, что Энсон вгромоздился на нее, и приказала ему прекратить. Он повернулся и выстрелил в меня.

В подтверждение своих слов указываю на застрявшую в двери пулю.

– А я выстрелила в ответ, – заканчиваю я рассказ.

Наступает тишина.

Двое мужчин обмениваются взглядами. Затем снова смотрят на труп Энсона. Тана дрожит в кресле.

Я подхожу к ней, обнимаю за плечи.

– Все хорошо. Теперь тебе ничто не угрожает, – нахожу взглядом Кросса. – Он на нее напал. Это была самооборона. – Сообразив, как это звучит, добавляю: – Он начал стрелять, и мне пришлось защищаться.

Кросс потирает лоб:

– Ну и чертовщина!

– Капитан? – осторожно окликает его Ксавье.

Наконец Кросс активирует свою рацию:

– Хэдли, санитарную команду в гостиницу.

– Принято, – слышу я ответ Хэдли.

– Где мой отец? – спрашивает Тана. Взгляд ее становится более осмысленным; похоже, она возвращается к реальности.

– Его уже перевозят, – отвечает Кросс. Смотрит на меня. – Он сообщил, где находится тоннель.

Взгляд Таны окрашивается страхом.

– Перевозят… куда?

– В Округ D, на шахту. Он приговорен к заключению в трудовом лагере.

Тана издает странный придушенный звук, и я мягко сжимаю ее плечо.

– А ты будешь отбывать наказание в Округе X, – сообщает ей Кросс.

Она поворачивается ко мне:

– Что он говорит?!

– Тана… мне очень жаль.

Это все, что допустимо ответить вслух. Но сейчас на Тане свитер, руки ее прикрыты, и беззвучно я могу сказать чуть больше.

– Это единственный способ спасти вас от расстрела. Вас обоих обвинили в государственной измене. Как только смогу, свяжусь с Сопротивлением и постараюсь вас оттуда вызволить.

Она смотрит на меня, открыв рот:

– Я не поеду в лагерь!

– У тебя нет выбора, – пресекает ее протесты Кросс.

Но Тана смотрит только на меня:

– Рен! Не позволяй им!..

– Что ты делаешь, Рен? Не дай им отправить меня в лагерь!

– У меня тоже нет выбора. Пришлось потрудиться, чтобы добиться и этого.

– Тан, мы не сможем вдвоем победить Систему. Ты же сама все понимаешь. Потерпи немного, клянусь, я тебя оттуда вытащу!

– Ты… – Ее дыхание учащается, она смотрит на меня с ужасом. Как на предательницу.

На миг меня охватывает страх: кажется, сейчас она меня выдаст. Признается, что мы общаемся без слов.

Но Тана бросает взгляд на Энсона и вздрагивает всем телом, словно от электрошока. Как будто вдруг вспоминает, что произошло, что он с ней сделал. Последние осколки моего сердца рассыпаются в пыль, когда я вижу, как гаснет свет в ее глазах. Она сломлена. Теперь ей все безразлично.

Ксавье выводит Тану за дверь, но ее опустошенное лицо еще долго стоит у меня перед глазами. Не знаю, смогу ли когда-нибудь его забыть.

_______

На базу мы возвращаемся уже к ночи. Я ни с кем не разговариваю. По дороге сотню раз пыталась связаться с Таной, но она не отвечает. То ли не хочет говорить со мной, то ли не может. Склоняюсь к первому.

Я позволила отправить свою лучшую подругу в трудовой лагерь. Просто стояла и смотрела, как ее увели. Нет, хуже – сама об этом просила!

Стоя перед зеркалом в ванной, я смотрю на свое отражение и спрашиваю:

– Кто ты такая, черт побери?

Та Рен, которой я была еще пару месяцев назад, за подругу сражалась бы не на жизнь, а на смерть.

Но все время, пока Тана молила о помощи, я думала о своих родителях – обо всем, чем они пожертвовали ради Сопротивления. О том, как я трудилась и скольким пожертвовала, чтобы попасть в Элиту. Если бы я начала сейчас защищать Тану – это бы разрушило мое прикрытие, погубило с таким трудом завоеванное доверие коллег.

Если, конечно, кто-то из них все еще мне доверяет после сегодняшнего. Взять на себя убийство Энсона – безрассуднее поступка не придумаешь.

Ради Гриффа и Таны я подставилась настолько, насколько могла. А если сама окажусь вместе с ними в трудовом лагере, на соляной или угольной шахте, чем это поможет подполью? Куда больше пользы я принесу здесь, под прикрытием в Серебряной Элите.

Но я не отхожу от зеркала. Смотрю в золотисто-желтые глаза, на бронзовую кожу, которую, как мне говорили, унаследовала от матери. На темные волосы и высокие скулы, полученные от отца. Чем дольше смотрю, тем больше женщина в зеркале кажется мне незнакомкой.

Эта женщина убедила Гриффа не бороться, а заключить сделку. Молча смотрела, как уводят Тану. Убила Брайс Грейнджер.

Я больше не знаю, кто я.

Борясь со слезами, захожу в душ и включаю на максимум горячую воду. Под огненными струями кожа краснеет и сморщивается, и мне кажется, что я выжигаю свою новую личность, а с ней и чувство вины.

– Голубка! Как ты?

Сквозь облако пара проступает туманный силуэт Кросса. Он подходит ближе, и я вижу, что он обеспокоен.

Не знаю, как он вошел в дом. И не спрашиваю. Кросс умеет то, что мне и не снилось. Он смотрит на меня сквозь покрытую паром стеклянную дверь, и черты его смягчаются. Затем сбрасывает рубашку, расстегивает штаны. Обнаженным входит в кабинку и становится позади меня. Я к нему не поворачиваюсь. Не хочу смотреть ему в глаза. Он крепко обхватывает своими сильными руками, прижимается мускулистой грудью к спине. Не знаю, сколько мы стоим так, молча, в облаке пара. Он просто держит меня в объятиях – я просто позволяю себя держать.

Пока не вспоминаю о том, кто пришел меня утешить.

Выключаю воду, протискиваюсь мимо Кросса наружу. Пока торопливо разыскиваю полотенце, он смотрит на меня, и на лице у него целая буря чувств. Среди них остается тревога. Но преобладает подозрение.

– Знаешь, рано или поздно тебе придется прекратить мне врать.

– Я ни в чем не соврала. Он действительно на нее напал. – Эти слова горчат на языке.

Кросс встает на коврик в ванной. С нежностью, которой я раньше в нем не замечала, откидывает мокрые волосы с моего лба, заправляет за уши. Поглаживает большим пальцем мою нижнюю губу.

– Знаю. Я видел. Но еще знаю, что, если провести баллистическую экспертизу пули в голове у Энсона, экспертиза покажет, что она не из твоего револьвера. А пуля, засевшая в двери, окажется не из револьвера Энсона.

Я поднимаю бровь:

– К чему все эти сложности? Одним маньяком-садистом на Континенте стало меньше, а моя лучшая подруга отправилась на соляную шахту, где и проведет остаток своих дней. Чем такое решение тебя не устраивает?

На щеке у него дергается мускул.

– Хочешь об этом поговорить? Жаждешь узнать правду? Зачем ты пришел, Кросс?

– Хотел убедиться, что ты в порядке.

– Что ж, как видишь, я в порядке. А теперь, если не возражаешь, я хочу побыть одна.

Лицо у него каменеет, но он тихо отвечает:

– Как скажешь.

Он уходит, а я сворачиваюсь клубочком на постели, подтянув колени к груди. Лежу, оглушенная и измученная, и в голове бьется только одна мысль.

Никого не осталось.

Джим. Тана. Грифф. Даже Бетима – единственный человек на базе, с которым, возможно, я могла быть откровенной. Ее тоже больше нет.

Ни одного союзника.

Я осталась одна.