Благодаря неустанным занятиям с Лидди следующий тест я пишу очень прилично – на восемьдесят пять баллов. Но куда больше мне нравятся учения. Тренировочные операции. Прыжки с парашютом.

Примерно во время пятой секции всерьез задумываюсь: может, я адреналиновая наркоманка?

Сегодняшнее задание называется «Жди спасения». Мы с Кейном в роли заложников. Охраняет нас Роу: проверяет каждые двадцать минут как по часам. Остальные разделились на две команды: одни охраняют нас по периметру, другие должны освободить заложников. На операции мы теперь надеваем сенсорные комбинезоны. Если в кого-то «выстрелили», сенсоры передают инструкторам информацию о том, ранены мы или убиты.

– Тоска зеленая! – стонет Кейн.

Я смотрю на тоненькую полоску света из-под металлической двери. Кейн прислоняется головой к шлакоблочной стене за нашими спинами, связанными руками лохматит свои белокурые волосы. Как и я, он изнывает от скуки.

Поначалу мы радовались, что на этом задании оказались в паре, но минуты растягиваются в часы, и нас обоих грызет нетерпение. Каждый раз, когда спасателям не удается проникнуть в здание, им приходится начинать все сначала. Мы с Кейном сидим в этой холодной тесной камере уже целую вечность, и пока никто нас не спас.

– Ненавижу, когда от меня ничего не зависит! – бормочу я себе под нос. – Мы так весь день тут просидим! Ну почему они такие безрукие?

– Знаешь что? – говорит Кейн. – Может, когда генеральчик в следующий раз к нам заглянет, расправимся с ним сами?

Я широко улыбаюсь:

– Я в деле!

Сказано – сделано.

В следующий раз, когда приоткрывается дверь, и на пороге вырисовывается силуэт нашего сторожевого пса, мы с Кейном начинаем действовать. Синхронно бросаемся вперед и обезоруживаем Роу, прежде чем он успевает понять, что к чему.

Несколько минут спустя гордо выходим из склада – этакая крутая парочка! Но торжество наше длится недолго. Во дворе под ярким солнышком, скрестив руки на груди, нас уже поджидает Форд. Рядом торчит хмурый Хэдли. Ненавижу дни, когда мы тренируемся вместе с Красным Взводом, – приходится любоваться на его рожу!

– Двадцать минут! – укоризненно говорит Форд. – Все, что от вас требовалось, – еще двадцать минут подождать, и вы бы прошли задание.

– Но мы спаслись сами! – возражаю я.

– Дарлингтон, от вас совсем не это требовалось.

Я бросаю на него сердитый взгляд:

– Наша задача была – выйти на свободу!

Инструктор тяжело вздыхает:

– Нет. Вовсе не это.

– А что же мы должны были делать? – ворчит Кейн, раздраженный не меньше меня.

– Сидеть и ждать, пока вас спасут! Если ты не заметил, Сатлер, операция называется «Жди спасения»! – это название Форд произносит по слогам. – И смысл ее в том, чтобы научить вас терпению и дисциплине.

Если так, похоже, мне Программу не пройти. Вечно меня подводит импульсивность! Словно лесной пожар, во мне пылает неукротимое желание действовать.

– Тогда зачем нас посадили там вместе? – я тыкаю большим пальцем в сторону Кейна. – Он еще нетерпеливее меня!

Форд отвечает взглядом, в котором читается: «Вот именно!» – а затем отходит, чтобы обратиться к нашим товарищам.

После секундного замешательства вдруг понимаю, что значил этот взгляд. На учениях нас разбивают на пары не случайным образом, а на основе тех слабостей, в которых мы сами признались в начале второй секции. Вот почему меня постоянно ставят в пару с Кейном, хотя очевидно, что нам сложно работать вместе, – слишком уж мы похожи.

– Какие слабости ты указал? – спрашиваю я его. – Когда нам задали вопрос по мини-комму.

В его глазах появляется понимание.

– Безрассудство и нетерпеливость.

– Я написала «импульсивность и нетерпеливость». И еще, что мне плохо дается работа в классе, – я смотрю на него. – А у тебя что третье по счету?

– Слишком классно выгляжу!

Я фыркаю.

– Так что же он хотел сказать? Что нам надо сначала думать, а потом действовать и вырабатывать в себе терпение? – Кейн испускает драматический вздох. – Какая тоска!

– Понимаю.

Мы возвращаемся к группе и выслушиваем итоги задания. Форд объявляет, что все охранники из Черного Взвода успешно прошли миссию. Прошли и те, кто должен был нас освобождать.

– И наконец, наши заложники, Сатлер и Дарлингтон… – заканчивает он, и взгляд его блестит иронией. – А вы, ребята, провалились!

– Ну что за чушь! – ворчу я. – На самом деле провалились спасатели: они же нас не спасли!

Кесс из группы вызволения заложников показывает мне неприличный жест.

– Я же вам сказал, – едва не рычит от раздражения Форд, – задача операции – не спасти заложников. Задача – всем выполнять указания и добросовестно играть свои роли. И все, кроме вас, двух кретинов, свою задачу выполнили!

Ну вот, теперь нас распекают перед всем взводом. Пф! Ненавижу, когда Форд прав. Он сразу делается таким самодовольным ублюдком!

Я прекрасно понимаю: собственные слабости могут утянуть меня на дно. Знаю, что действую импульсивно, знаю, как это глупо. Я вообще не оказалась бы на этой базе, если бы не импульсивное решение броситься в Пойнт спасать Джима.

Быть может, стоило прислушаться к Гриффу, Тане, Деклану – всем, кто меня предостерегал? Тогда бы…

Да все равно я бы оказалась здесь. Или сидела бы сейчас где-нибудь на конспиративной квартире. Или, может, сбежала бы куда-нибудь в горы и создала собственный лагерь Верующих…

– Внимание!

От оглушительной команды Хэдли все вздрагивают и замолкают. В тишине разносится звук шагов по асфальту у меня за спиной. Оборачиваюсь…

И сердце застывает у меня в груди.

Джейд Вейленс.

Быстрым, целеустремленным шагом идет к нам. Платиновые волосы, как обычно, скручены в узел на затылке, лицо, как всегда, сурово. Метка крови на щеке пылает, как вызов.

Я немедленно напрягаюсь. Если она пришла по мою душу, я должна быть готова в любую секунду надежно скрыть свои мысли.

От Джейд Вейленс исходит ощущение несокрушимой силы. В ней есть что-то властное, пугающее. Она отмечена природой, но и не будь алого круга на лице, привлекала бы к себе внимание с первого взгляда.

Интересно, сколько у нее способностей? Три? Четыре? Дядя Джим рассказывал, что метка появляется лишь у самых одаренных модов: он не знал ни одного мода с меткой, у кого способностей было бы меньше трех. У меня четыре. Тех, что мне известны. Быть может, их всего пять, шесть или семь: что-то еще дремлет во мне, неведомое, и ждет своего часа, чтобы проявиться в самых неподходящих обстоятельствах… Хотя нет, умей я что-то еще, я бы знала. Наверное. Очень на это надеюсь.

Джейд подходит и встает между Фордом и Хэдли, лицом к курсантам. По толпе пробегает шепоток. Острый взгляд Джейд впивается в каждого из нас с такой силой, что у меня мурашки бегут по спине.

Она пришла за мной!

Точно за мной!

Стою, прямая, словно жердь проглотила, с бесстрастным лицом, хотя внутри все вопит от ужаса. Дышу глубоко и ровно, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце. Жду, когда она назовет мое имя.

– Ты! – короткое слово, как щелчок взведенного курка.

Вздох застревает у меня в горле.

Она обращается к одному из моих товарищей.

Я его не знаю. Парень из Красного Взвода, по имени Питер, с невинным мальчишеским лицом. За эти пять недель я и словом с ним не перемолвилась.

– Как его зовут? – она обращается не к Питеру, а к Хэдли.

– Питер Бергман. Курсант тридцать один…

Джейд обрывает его взмахом руки. Вновь поворачивается к Питеру, жестом подзывает его к себе.

Парень выходит из толпы. Он совсем молод, почти подросток, на голове шапка непослушных кудрей, нервные движения, глаза распахнуты в испуге.

– Бергман, твои действия приведут к гибели шестерых солдат, – без предисловий сообщает Джейд.

Я вздергиваю брови. По толпе проносится недоуменный шепоток.

– Ч-что? – лепечет Питер.

– Через восемь месяцев ты совершишь серьезнейшую ошибку. Твои действия приведут к гибели шестерых солдат Серебряного Блока.

Не веря своим ушам, он трясет головой.

– Но я никогда не…

– Разумеется, ничего такого ты никогда не хотел. Но это произойдет.

Питер, белый, как молоко, некоторое время молча открывает и закрывает рот – не может подобрать слова.

– Но… – наконец ему удается заговорить. – Не понимаю. Я никогда не сделаю ничего такого, что навредит моим товарищам!

– Я видела исход, – по ее тону ясно, что спор бесполезен. – Предотвратить твои действия невозможно. Как и исправить.

– Но какие действия? Я ничего не сделал!

Его протестов никто не слушает. Джейд кивает Хэдли, и тот делает шаг вперед.

– Бергман, ты исключен из Программы, – объявляет Хэдли.

У Питера отвисает челюсть.

– Что… да что за бред?! Я же никого не убил!

Хэдли молча берет Питера за плечо, и все мы в потрясенном молчании наблюдаем, как он уводит беднягу прочь.

Джейд снова обращает стальной взгляд к нам, оставшимся.

– Жизни наших солдат слишком важны, чтобы подвергать их риску. Этот парень должен был стать причиной смерти своих товарищей – неважно, намеренно или нет. Так что радуйтесь, что он ушел.

После ее ухода начинаются оживленные разговоры.

– Но он же ничего плохого не сделал! – недоуменно восклицает Лидди.

– А если видение ее обмануло? – громко спрашивает какой-то курсант.

Другой с ним не соглашается:

– Я слышал, Вейленс безупречно точно предсказывает будущее. У нее не было еще ни одной ошибки.

Черт! Звучит пугающе. Чувствую укол страха, но стараюсь поскорее от него отделаться; нет сил беспокоиться еще и о том, не явится ли Джейд видение обо мне. Сейчас в моей жизни хватает и куда более непосредственных угроз.

– Зря допускают на базу уродов вроде нее! – бормочет Брайс.

Несколько человек смотрят в ее сторону с удивлением. Редко случается, чтобы кто-то критиковал Систему.

Брайс замечает эти взгляды и добавляет, словно обороняясь:

– Я никогда не усомнюсь в действиях Генерала, но, по-моему, он ведет опасную игру. Как можно доверять кому-то из этих?

– Она уже десять лет ему служит, – замечает кто-то.

Но Брайс не желает сдавать назад:

– И что? Это не делает ее менее опасной!

Забавно, что способности Джейд вызывают у этих примов в равной мере страх и уважение. По одному ее слову Хэдли исключил из Программы ни в чем не повинного курсанта – это о многом говорит. Но в то же время все откровенно боятся ее силы. И это, пожалуй, еще любопытнее.

На мой взгляд, способность предсказывать будущее не так уж страшна. Это не то, чего я желала бы для себя, но что такого ужасного может сотворить предсказатель? Пообещать кому-нибудь, что он погибнет страшной смертью? Разбить мечты курсанта, жаждавшего служить в Серебряном Блоке?

Мне известны способности куда опаснее этой.

_______

Появление Джейд не дает мне уснуть ночью. Помаявшись без сна, выбираюсь на крышу. Я не была здесь с тех пор, как убили Бетиму, от этого воспоминания сжимается горло. Долго смотрю на темное пятно на гравии, там, где пролилась ее кровь.

Не могу поверить, что Роу, убивший другого курсанта, все еще с нами.

Подхожу к краю крыши. Сегодняшние учения были утомительными, но сна у меня ни в одном глазу. Не могу отделаться от мыслей о внезапном исключении Питера. Предсказательница напророчила ему мрачную судьбу – и его выгнали, повинуясь одному ее слову… С другими провидцами я никогда не встречалась. Трудно сказать, насколько точны их предсказания. Что, если она ошиблась?

И кто знает, если просто предупредить о будущей ошибке, быть может, он бы ее не совершил?

Вот бы поговорить об этом с дядей Джимом! И сейчас я иногда пытаюсь с ним связаться, задумавшись, машинально ищу его энергетическую сигнатуру – и не нахожу ничего, кроме пустоты. Не знаю, зачем пробую снова и снова. Мучусь, но не могу от этого отказаться.

Одиночество грызет меня: я тоскую по Тане, тоскую по своей жизни – и вместо Джима связываюсь с Волком.

– Привет! – Его низкий голос окутывает меня, как теплое одеяло.

– Привет! Как сегодня океан?

– Там, где я, всегда спокойно.

– А корабли бывают? – Никогда не плавала на корабле. Если честно, меня это и не слишком привлекает.

– Прямо сейчас смотрю на корабль. Тот же, что и всегда, стоит на якоре в бухте. Белый с голубой полосой по борту. На капитанском мостике развевается красный флаг.

– У него есть название?

– Не видно, он слишком далеко.

– Давай сами придумаем!

– У меня с названиями беда. Давай лучше ты.

– Ну, например… «Непросыхающий»?

– Блин, Маргаритка!

– А может, «Нессущийся»? – Я смеюсь собственным шуткам, но тут же захлопываю рот, вспомнив, что меня могут услышать.

Его смех щекочет мне ухо.

– Совсем не так остроумно, как ты думаешь.

– Но ты же смеешься!

– Над тобой смеюсь!

– Да ладно, Волчонок, так я и поверила!

На несколько секунд замолкаю, глядя в пространство. Вспоминаю опрокинутое лицо Питера, наказанного за преступление, которого он не совершал. Обвиненного в убийстве шестерых, которые пока живы и здоровы.

– Ты веришь в судьбу? – спрашиваю я у Волка.

– Не знаю… Может быть. Порой кажется, что я сам властелин своей судьбы, но затем что-то случается, и я понимаю – нет, моей жизнью управляет какая-то иная, более могущественная сила.

– Но если так, зачем вообще к чему-то стремиться? Если все уже предрешено, то наши действия, наши решения бессмысленны, разве не так?

Он отвечает не сразу:

– А может быть, наши решения и есть часть судьбы? Может быть, наша судьба не предопределена – на нее влияет то, что мы делаем?

Несколько секунд я размышляю над этой идеей.

– Ты хочешь сказать, что мы до некоторой степени властны над своей судьбой, но наша власть ограничена обстоятельствами?

– Именно. Возможно, основную траекторию своей жизни мы изменить не можем. Но изменить какие-то подробности – вполне в нашей власти. Это как плыть с океанским течением. Изменить направление течения мы не можем, но можем сами прокладывать свой путь.

Я провожу рукой по волосам, глядя вниз, на темные строения базы. Мысль, что у нас все же есть какая-то власть над собственной жизнью, пожалуй, меня успокаивает. Однако не могу стряхнуть тревогу, гнездящуюся на дне сознания. Что готовит мне будущее? Верно ли, что мой путь предопределен, или я могу кроить свою судьбу, как пожелаю?

Возвращаюсь в спальню. Свет уже погашен, но некоторые курсанты еще не спят, их лица освещает бледный свет мини-коммов. Не спит и Кейн. Лежит, укрывшись одеялом до пояса, демонстрируя обнаженную грудь – широкую и мускулистую, полускрытую тенями.

Я сажусь на кровать, чтобы зашнуровать ботинки.

– Все хорошо? – тихо спрашивает Кейн.

– Я не устала. Хочу прогуляться.

– Главное, Хэдли на глаза не попадись!

Плевать на Хэдли. Каждое мое движение отслеживают камеры. Как только выйду, Кросс сразу об этом узнает.

Не знаю только, надеюсь или боюсь его встретить.

Ночной воздух чист и свеж. Но мне нет покоя. Я бесцельно брожу в темноте, тишину спящей базы нарушает лишь приглушенный звук моих шагов. Наконец снова оказываюсь возле Южной Площади – вспоминаю дядю Джима и то утро, когда мы с ним расстались навеки.

Но, едва ощутив тяжесть одиночества, слышу за спиной шаги.

– Вечно мне приходится за тобой гоняться! – разрывает тишину голос, от которого по спине у меня проходят мурашки.

Я оборачиваюсь. Кросс стоит от меня в нескольких футах, темный силуэт подсвечен бледным сиянием луны.

– Я тебя не заставляю. Мог бы не выходить. Ты же знаешь, я не убегу.

Кросс подходит ближе:

– Значит, надо было остаться дома?

– Если хотел.

Я изображаю равнодушие. Но не могу отрицать: чем ближе Кросс, тем чаще и взволнованнее бьется сердце.

Стоило бы отступить, сохранить расстояние между нами, но я не в силах двинуться с места.

– Значит, – говорит он неторопливо, – не появись я здесь, ты бы ничуть не огорчилась?

– Ни капельки!

– И не огорчилась бы, если бы узнала, что я сейчас с другой? Например, с Айви. Могу прямо сейчас сходить за ней и привести к себе. Раздеть, ласкать, целовать…

В груди стягивается жаркий узел ревности, однако я не обращаю на него внимания.

– У тебя почему-то сложилось впечатление, что мне интересно, с кем ты проводишь свободное время, – наши взгляды встречаются. – Нет. Не интересно.

– Я думал, ты бросила привычку мне врать.

Воздух сгущается от напряжения, пространство между нами, кажется, сокращается с каждой секундой. Я с трудом отрываю взгляд от Кросса, при этом из его груди вырывается недовольный рык.

– Ты меня с ума сводишь! – хрипло говорит он.

– И что с того?

От моего равнодушного тона лицо у него темнеет.

– Я вовсе не стараюсь свести тебя с ума, – добавляю я, пожав плечами, словно подчеркивая, как мало это для меня значит. – Ты сам меня сюда притащил, помнишь?

– Еще бы не помнить! С той секунды, как ворвалась в мой гостиничный номер, ты стала для меня сущей занозой в заднице! – С языка у него слетает крепкое словцо. – Я тут, черт побери, работаю! Командую Блоком, под моим началом Элита, курсанты, а еще я должен все время гадать, какую безумную штуку выкинет Рен Дарлингтон на этот раз!

Трудно сосредоточиться на том, что он говорит, когда губы чешутся от желания попробовать его на вкус.

– Я с курсантами не связываюсь, – добавляет Кросс, упрямо выдвинув челюсть.

Вот сейчас обидно! Обидно и досадно – и еще чертовски злюсь на себя за то, как отчаянно его хочу.

Он не связывается с курсантами?

Отлично! А я не связываюсь с парнями, чьи отцы ответственны за убийство тысяч таких, как я!

С парнями, которые считают меня выродком. И близко бы ко мне не подошли, если бы знали правду.

– Разве я просила со мной связываться? – Каким-то чудом мне удается говорить спокойно и холодно.

Голубые глаза Кросса вспыхивают.

– Да нет, просто у меня на глазах разделась и пошла со мной в душ. Проверяла мой самоконтроль?

– С тобой в душ я не ходила! Я мылась в соседней кабинке. И, насколько помню, ты разделся первым, – я поднимаю бровь. – По-моему, если кому-то здесь и стоит контролировать свои гормоны, то это…

Договорить я не успеваю. В мгновение ока луна исчезает, скрывшись в глубокой тени. Кросс толкает меня в тоннель и прижимает к стене.

Лицо его в нескольких дюймах от моего лица. Я чувствую тепло его дыхания. Всем телом ощущаю его близость.

– В самом деле хочешь поговорить о самоконтроле? Прямо сейчас? – интересуется он, удерживая меня за талию. – По-моему, из нас двоих проблемы с контролем у тебя!

Я пытаюсь освободиться из его хватки.

– Ты делаешь мне больно! – восклицаю я. Хотя это неправда.

– Снова врешь! – его смех обжигает мне щеку. – Ты, Голубка, не робкий цветочек. Ты огонь, и, если не научишься сдерживаться, сожжешь все вокруг себя.

Бесит, что он видит меня насквозь. Понимает, что за буря эмоций бушует за бесстрастным фасадом. Я всю жизнь хожу по краю, чувствуя, что вот-вот потеряю контроль над собой.

Кросс проводит ладонью вверх по моему бедру, затем по плечу… к лицу. Большим пальцем очерчивает контур щеки. Хочу сказать, чтобы не трогал меня без разрешения, но не могу подобрать слова – мне это слишком нравится.

– Вообще-то я такого не люблю, – говорит он вполголоса. – Бегать за женщиной. Еще и, чего доброго, умолять… – Он хрипло стонет. – Но ты… С тобой я хочу преследовать, соблазнять, завоевывать.

Лунный луч, проникнув в тоннель, падает на его лицо. Глаза Кросса, затуманенные желанием, не отрываются от моих глаз. Словно бросают вызов.

Не в силах терпеть этот пристальный взгляд, я отвожу глаза.

– Смотри на меня! – приказывает он.

Так я и делаю. И судорожно втягиваю в себя воздух, когда Кросс приглашающе касается большим пальцем моих губ.

Здесь, во тьме, застыв почти неподвижно, мы ведем молчаливый поединок воль.

– Это плохая идея. – Сердце, кажется, вот-вот вырвется из груди. За его отчаянным стуком я почти не слышу собственного голоса.

– Быть может.

Лицо его снова слишком близко, губы почти касаются моих губ.

Меня покидают последние остатки воли. Когда Кросс издает глухой, задушенный стон, я не просто слышу его – ощущаю всем телом.

– Мне нужно знать, какая ты на вкус! Позволь мне, Голубка!

Я провожу языком по губам, и он снова стонет:

– Прошу тебя!

Не могу шевельнуться. Не могу отвести взгляд. Дыхание вырывается из груди частыми, взволнованными толчками. Наши губы всего в нескольких миллиметрах друг от друга.

Тяжело сглатываю – комок в горле выдает мое волнение – и, будто притянутая неведомой силой, наклоняюсь к Кроссу. А в следующий миг плотину прорывает. Вся моя жажда, так долго подавляемая, вырывается наружу: я вцепляюсь ему в рубашку и притягиваю к себе.

Он сминает мои губы горячим поцелуем. Никаких колебаний. Никакой сдержанности. Миг – и все мое тело оживает, пылая невиданным огнем.

Запускаю руки ему в волосы, притягиваю ближе, ближе, еще ближе! Наши губы слились, мир вокруг исчез и забыт, все тело стонет, каждое нервное окончание беззвучно кричит: «Еще! Еще!»

Кросс углубляет поцелуй, начинает исследовать мой рот языком. Жадно. С какой-то первобытной страстью – словно хочет меня съесть. Или присвоить. Опускает руки мне на талию и ниже, исследует очертания моего тела, пока наши языки сплетаются и начинают вечный танец.

– Я знал, что так и будет! – говорит он наконец, тяжело дыша.

В ответ могу лишь застонать – и прильнуть к нему в новом поцелуе. Каждое движение его языка порождает во мне неутолимую жажду.

Хочу, чтобы это никогда не кончалось, но вдруг сквозь туман прорываются чужие голоса. Секунду спустя понимаю: просто часовые на вышках вокруг Южной Площади переговариваются друг с другом. Но поздно. Мы с Кроссом уже оторвались друг от друга – и время словно остановилось, навеки оставив нас в тумане чистого, глубокого, беспомощного, безнадежного желания.

Я пытаюсь восстановить дыхание, вдруг приходит странное, неуместное в этот миг чувство. Страх. Не перед Кроссом – перед тем, как я не хочу уходить. В нашей с ним связи есть что-то глубже разума, глубже чувств, то, что не поддается никаким объяснениям.

– Могу быть свободна? – спрашиваю я шепотом.

Он смотрит на меня затуманенным взглядом и кивает. Я бросаюсь прочь из тоннеля, оставляя Кросса Реддена в глубокой тени.