Время словно застывает. Выстрел эхом отдается во мраке ночи.

Бетима падает, кровь ее брызжет на гравий, словно пролитые чернила.

Я стою как громом пораженная.

Бетима! Все это время она играла роль. Поднимала руку в классе, задавала дурацкие вопросы о модах. «Они могут внушить нам то, чего нет?» И я ничего не подозревала. Ей удалось одурачить даже меня!

Ждать и выяснять, как Роу поступит со мной, я не собираюсь. Просто отшвыриваю Энсона, распахиваю дверь и с грохотом мчусь вниз по лестнице. Я не могу дышать. Сердце колотится так, словно вот-вот вырвется из груди.

Вылетев в коридор на первом этаже, слышу крики. По коридору бегут солдаты. Отшатываюсь к стене, но кто-то хватает меня за плечо. Хэдли.

– Что ты сделала? – требовательно спрашивает он.

– Ничего.

– Что ты сделала?!

– Это все Роу. И Энсон, – с трудом выдавливаю я.

Он хмурится.

Я киваю на дверь:

– Они еще там, наверху. И ее тело. Бетимы.

Он недоуменно моргает. Затем командует:

– Возвращайся в спальню. Оставайся там, пока за тобой не придут.

В кои-то веки я не испытываю к Хэдли свирепой ненависти. Все затмевают мысли о Бетиме. О том, как струилась кровь из ее пробитого черепа.

Он ее убил.

Будь он проклят, он ее убил!

– Рен! Что случилось?

Едва я вваливаюсь в спальню, ко мне бросаются со всех сторон. Чувствуя рвотные позывы, я спешу в ванную комнату, падаю на колени перед унитазом и расстаюсь со своим ужином.

Снаружи доносится голос Лидди:

– Рен, ты как?

Опустошив желудок, поднимаюсь на ноги и заставляю себя выйти наружу. Делаю глубокий вдох. Взгляд скользит к зеркалам – к моему отражению. Пепельное лицо, мертвые глаза. Как у Бетимы.

Вбегает еще несколько девушек. Айви. Брайс. Кесс. На лицах – смесь непонимания и страха. Кроме Кесс, она усмехается.

– Что происходит? – спрашивает Брайс.

Не отвечая, пристально смотрю на Кесс. Требуется вся сила воли, чтобы снова на нее не броситься. Не стереть с ее лица эту поганую ухмылку.

– Ты знала, что он хочет ее убить? – рявкаю я.

– О чем ты, черт возьми?

– О Бетиме. И Роу. – Руки начинают дрожать, и я прижимаю их к бокам. – Он ее убил.

– Мамочки! – шепчет Лидди. – Но почему? Зачем?

– Обвинил в том, что она девиантка, и всадил пулю в голову.

– Бетима девиантка? – ахает Лидди. – Нет, не может быть!

– Роу зря болтать не станет, – замечает Кесс. Она вновь ухмыляется. – Раз сказал, значит, так и есть.

Не могу больше видеть эту мерзкую рожу! Я протискиваюсь мимо нее и нетвердыми шагами возвращаюсь в спальню. Каждый шаг дается с трудом, словно увязаю в зыбучих песках. То, чему я стала свидетельницей, давит на плечи неподъемным грузом. Снова и снова прокручивается в мозгу закольцованное воспоминание – безысходная мертвая петля. Все еще слышу выстрел, глухой звук от падения тела и вслед за тем – страшную тишину. Бетима. Бетима мертва. Ее больше нет.

Прохожу мимо рядов кроватей, товарищи провожают меня опасливыми взглядами. Кровать Кейна пустует. Не знаю, где он, и сейчас нет сил спрашивать.

Я сажусь на матрас, прижимаюсь спиной к холодной бетонной стене, подтягиваю колени к груди и обнимаю руками. Все мои силы уходят сейчас на то, чтобы не разрыдаться.

– Эй!

Сквозь туман горя проникает мягкий голос Лидди. Подняв глаза, вижу, что она стоит в нескольких футах, смотрит на меня с заботой и тревогой.

– Ага, – тупо откликаюсь я.

– Можно мне присесть?

– Конечно.

Она садится рядом, но молчит. Слова и не нужны. Само ее присутствие меня успокаивает, напоминая, что я здесь не совсем одна.

Некоторое время сидим молча. Вокруг вполголоса разговаривают другие курсанты, но к нам никто не подходит.

– Лидс, он выпустил ей пулю в лоб, – говорю я наконец. Боль в груди, словно открытая рана.

– Все еще не могу поверить! – Она придвигается ближе и кладет мне руку на плечо.

Этот жест напоминает Тану, и я с трудом сдерживаю слезы. Как же мне не хватает лучшей подруги!

– Как думаешь, это правда? – спрашивает она. – Что Бетима – одна из них?

Я – одна из них.

А Бетима была одной из нас.

Но этого Лидди знать нельзя. А для долгих споров о том, имеют ли моды право на жизнь, у меня сейчас нет ни настроения, ни сил.

По счастью, тут нас прерывает Кейн: бросает на кровать свой мини-комм и смотрит в нашу сторону. В кои-то веки он не улыбается.

– Что, уже слышал? – говорю я.

– Лэш только что рассказал.

Я сглатываю слюну:

– Она мертва.

– Если она и вправду была девианткой, рано или поздно это должно было случиться, – отвечает он.

И снова я борюсь с желанием выцарапать ему глаза, напоминая себе, что это совершенно нормальная реакция. Для прима.

– Да, – говорю я, вяло кивнув. – Ее бы все равно раскрыли. И судили за сокрытие идентичности.

Он кивает в ответ:

– И расстреляли бы.

– Верно.

Лидди слегка сжимает мое плечо и встает с кровати:

– Ладно, пойду спать. Уверена, завтра утром мы будем знать больше.

А Бетима завтра утром будет по-прежнему мертва.

Чувствую на себе взгляд Кейна – и, обернувшись, читаю в его глазах то, что помогает на него не злиться.

Боль.

На его лице – отпечаток неподдельной боли. Ему жаль Бетиму. Может быть, не так сильно, как мне, но ободряет уже то, что для него это тоже потеря.

– Ты бы переоделась, – советует он. – Скоро отбой.

Едва я успеваю натянуть через голову пижамный верх, как в самом деле выключают свет. Спальню окутывает тьма, и пробираться под одеяло приходится ощупью.

Сворачиваюсь клубочком и стараюсь сдержать слезы. Очень хочется разреветься и плакать, пока не усну в слезах. Но здесь нельзя показывать слабость; так что я натягиваю одеяло до подбородка и лежу в темноте, чувствуя, словно на меня давит тысячетонная плита.

Я в комнате, полной людей, но совершенно одна. Всегда одна. Даже когда в моей жизни был Джим, по большому счету я оставалась одинокой.

Если бы были живы родители!

Если бы рядом была мать! Она бы меня утешила. Сказала бы, что я сильная и это переживу.

Или отец… Он прижал бы меня к себе и сказал, что посидит со мной, пока я не усну.

Но родителей здесь нет. Они давно мертвы, и я не могу отделаться от чувства, что их подвела. Можно ли даже сравнивать меня с моим отцом? Или с матерью? Я их совсем не помню, но, судя по тем подробностям, которыми неохотно делился со мной Джим, они были такими героями, какими мне не стать никогда.

Оба отдали жизнь за Сопротивление. Оба боролись с угнетением и не желали отступать. Не искали ни выгоды, ни славы. Посвятили жизнь исполнению своего долга, как его понимали, борьбе за то, что считали правильным. Отец даже не был Измененным, но встал на сторону матери и ее народа.

Как я смогу пойти по их стопам? В сравнении с ними я такое ничтожество! Только что стояла и смотрела, как хладнокровно убивают мою подругу. Отец бросился под пули, чтобы защитить союзников. Я сбежала. Мать бесстрашно пошла на расстрел. А я сбежала…

Нет, никогда мне не стать такой, как они.

– Рен! – доносится с соседней кровати хрипловатый шепот Кейна. – Ты как, нормально?

Не знаю, как он это почувствовал. Поворачиваюсь к нему и шепчу:

– Нет.

Он приглашающе приподнимает край одеяла.

Следовало бы отказаться. Но сейчас я отчаянно нуждаюсь в утешении, в напоминании, что я не совсем одна.

Заползаю в кровать к Кейну и сворачиваюсь у него под боком. Он обнимает меня за плечи и накрывает одеялом. Кейн теплый. Рядом с моей щекой ровно, надежно бьется его сердце.

Хотела бы я поговорить с ним телепатически! Без слов излить свои мысли, разделить с ним свою боль. На миг охватывает искушение связаться с Волком, но Кейн отвлекает – берет за руку и переплетает пальцы с моими пальцами.

– Все будет хорошо, – бормочет он.

Подносит наши сплетенные руки к губам и целует костяшки моих пальцев. Этот нежный жест пробуждает во мне целый поток эмоций.

Приподнимаюсь на локте и смотрю на него. Его красивое лицо в тени, но от меня не ускользает, как он облизывает губы.

– Рен…

Быстро, чтобы не успеть передумать, я его целую.

Он издает хрипловатый звук удивления. Или, быть может, одобрения. Да, это одобрение, решаю я, когда Кейн кладет ладонь мне на затылок и запускает пальцы в волосы.

Он целует меня в ответ, с силой и страстью, каких я от него не ожидала. В сущности, мы идем не от нежности к страсти, а наоборот. Поцелуй начинается так, что я ахаю от неожиданности: Кейн врывается языком мне в рот, подается навстречу бедрами, а я закидываю на него ногу. Но в тот миг, когда мне уже не хватает воздуха, а сердце колотится так, словно вот-вот разорвется, поцелуй становится бесконечно нежным.

Губы Кейна мягко, неторопливо ласкают мои губы. Одной рукой он гладит меня по голове, другой ныряет мне под пижаму. Нащупывает грудь, охватывает ее ладонью – и меня пронзает разряд желания. Кейн сжимает мою грудь, дразнит большим пальцем сосок, и у меня вырывается тихий болезненный стон.

Не знаю, этот стон или что-то другое приводит его в чувство, но Кейн отрывается от моих губ.

Голос его звучит хрипло, в нем – сожаление и печаль:

– Как бы я этого ни желал, оба мы знаем, что сейчас не время.

Он прав. Я отчаянно хочу забыть о том, что случилось с Бетимой, – но не так же! Не здесь. И уж точно не сейчас, когда со всех сторон доносится ровное дыхание спящих и шорох простыней, когда кто-то ворочается во сне.

Я киваю и сажусь. Кейн легко целует меня в плечо, и я возвращаюсь к себе на койку.

_______

На следующее утро меня, как и остальных, будит лающий голос Хэдли. Прочие, должно быть, спали не так плохо, как я – иными словами, не лежали без сна, глядя в потолок, – так что встают без особых усилий. Два ряда усталых, но внимательных лиц обращаются к Хэдли и Тайлер Страк, стоящим перед нами.

В глубине души я отчаянно надеюсь: сейчас они объявят, что Бетима выжила, что она вовсе не шпионка девиантов и из медблока вернется обратно в Черный Взвод.

Пустые надежды. Разумеется.

Вместо этого Хэдли бесстрастно сообщает: обнаружилось, что «одна из нас» работала на врага, так что с ней поступили соответственно. Затем Страк приказывает нам выбросить это из головы и заниматься своими обычными делами.

Инструкторы уходят, а я провожаю их взглядом, не веря своим ушам.

Они что, серьезно?!

Мы должны вести себя так, словно Бетиму никто не убивал? Заниматься своими делами? Идти на тренировку по созданию щита, потом на стрельбище, готовиться к очередной учебной операции?

Хуже того: все вокруг, даже мои друзья, принимают этот приказ как должное и начинают готовиться к новому дню.

С трудом удерживаюсь, чтобы на них не закричать. Но что толку драть глотку? Им всем плевать на Бетиму. И на меня будет плевать, когда меня убьют. А этого не избежать, если я не найду способ отсюда выбраться.

Теперь очевидно: оставаться здесь нельзя. Этот отморозок, братец Кросса, застрелил безоружную девушку, и никто даже глазом не моргнул! Здесь опасно – и будет опасно, пока я остаюсь на базе, полной примов, разделяющих убеждение Роу Данбара, что девианты не должны существовать. Что таких, как я, надо уничтожать на месте.

– Ты идешь? – зовет от дверей Лидди. Она собирается на завтрак.

– Неужели после вчерашнего тебе хочется есть? – спрашиваю я, стараясь скрыть разочарование.

– Не хочется. Но ведь нам дали приказ. – Она закусывает губу. – Вставай, пошли.

Я мотаю головой:

– Скоро приду. Только отправлю сообщение по комму.

Ложь. Мне некому отправлять сообщения. Я никому не нужна. У Таны свои проблемы. Подполье, должно быть, уже забыло о моем существовании.

– Привет!

Из душевой возвращается Кейн в синей форменной рубашке с короткими рукавами. Волосы у него влажные после душа.

Всплывает воспоминание о том, чем мы с ним занимались ночью, и кровь бросается мне в лицо.

– Привет.

Он грустно улыбается:

– Ну как ты сегодня?

После того, как ночью я залезла к нему в постель и с ним целовалась, естественно ожидать неловкости – но нет, мне с ним по-прежнему легко и спокойно.

– Гораздо лучше. Прости за вчерашнее, мне жаль…

– А мне нет, – Кейн подходит к изножью кровати, где я сижу, смотрит на меня сверху вниз. Глаза его темнеют, голос звучит хрипловато. – Ты мне нравишься, Дарлингтон. Сама знаешь.

– Знаю.

Мне он тоже нравится.

Но ни один парень на Континенте не стоит того, чтобы задерживаться тут хоть на одну лишнюю секунду.

Здесь слишком опасно. Вчера я в этом убедилась.

– Просто хочу сказать: если захочешь повторить как-нибудь, в более подходящих обстоятельствах… – Он пожимает плечами, в глазах пляшут веселые искорки. – Я не против.

– Буду иметь в виду, – отвечаю я, с трудом сдерживая улыбку.

– Идешь на завтрак?

– Скоро пойду. Там увидимся.

Он уходит, а я потихоньку выбираюсь из спальни и направляюсь не в столовую, а в противоположную сторону.

Дорога к нему в кабинет мне прекрасно известна. Видит бог, было много возможностей ее выучить!

Я иду просить об увольнении. В камеру – значит, в камеру. Но я знаю, что Кросс не хочет держать меня взаперти; так, может быть, найдет какой-то другой выход? Может, мы сумеем прийти к компромиссу?

У двери я замедляю шаг, услышав голоса. Кросс в кабинете не один.

– Ни в коем случае!

Узнаю этот властный, непререкаемый тон! Сотни раз слышала этот голос по телевидению, в прямых эфирах Системы.

Генерал здесь.

Осторожно придвигаюсь ближе. Но оба говорят вполголоса, слов не различишь. Прижимаюсь к стене у двери и напрягаю слух, пытаясь хоть что-нибудь расслышать.

Разумеется, здесь повсюду камеры. Но мне плевать. Если Кросс станет меня допрашивать, так и скажу: «Да, подслушивала твой разговор с отцом. Нет, мне не стыдно. Пожалуйста, исключи меня из Программы. Освободи от этого кошмара».

– …какая-то мерзавка-девиантка! – доносится из-за двери резкий голос Генерала.

Внутри у меня все сжимается, я понимаю, что говорят о Бетиме.

Придвигаюсь поближе к двери. Она чуть приоткрыта. Если повезет, мне удастся что-нибудь разглядеть в щелку.

Да! Вот и он, Меррик Редден во плоти.

Все в этом человеке мне отвратительно. Суровые, резкие черты. Глубокая морщина между бровями. Острый, пронзительный взгляд. Ни капли тепла или сострадания – только холодный расчет и железная воля, не терпящая неповиновения.

– …такие действия неприемлемы. – Голос Кросса звучит спокойно; как видно, он не боится возражать отцу. – Он представляет угрозу и для других курсантов.

Роу. Он говорит о Роу.

– Неприемлемы? Он сделал именно то, что требовалось для защиты наших интересов, и именно то, чему его здесь учат. Уничтожил угрозу нашему обществу.

Кровь застывает у меня в жилах. Генерал одобряет поступок Роу – пугающее напоминание о том, что в основы нашего общества встроено презрение к человеческой жизни.

– Он убил другого курсанта без основательных причин, – резко отвечает Кросс. – Мы даже не знаем, была ли она в самом деле среброкровкой. Нет никаких свидетельств, подтверждающих его слова.

– Он действовал инстинктивно, доверившись своей подготовке. И оказал нам услугу, уничтожив потенциального противника. Знаю, ты считаешь, что девианты полезны на тяжелых работах. Предпочитаешь набивать ими трудовые лагеря, вечно рекомендуешь Трибуналу приговаривать не к расстрелу, а к заключению. Но иногда, сынок, лучшее решение – смерть. И Роу, в отличие от тебя, это понимает.

– Я хочу, чтобы он убрался из Программы ко всем чертям!

– Глупости. Он останется.

Меня переполняет досада. Генерал позволит Роу остаться? Поверит, что у Бетимы светились вены, полагаясь только на его слова? А что, если Роу ошибся?

– Сэр, со всем уважением: вы сами учредили Трибунал, поскольку не верите в самосуд.

– Я верю своему сыну.

– Роу – мелкий подонок!

Никогда еще я не слышала в голосе Кросса такой ярости. И, не стану отрицать, впечатлена тем, как он противостоит человеку, правящему Континентом. Этому человеку и его горделивой уверенности, что он один способен сохранить в стране порядок и стабильность. Что весь мир на грани хаоса и только он сумеет вывести человечество на правильный путь.

– Он презирает дисциплину. Ни в грош не ставит командиров. Вместо занятий набивает нос стимами. Он не готов вступить в Серебряную Элиту. Слишком молод.

– Роу уже не ребенок!

– Но и не ответственный взрослый человек. – Кросс шумно, раздраженно выдыхает. – Я хочу, чтобы он ушел.

– Он останется! – повторяет Редден.

Я услышала достаточно. Поворачиваюсь и скрываюсь за углом, молчаливо кипя от ярости.

Что не так с этим человеком? Он готов принимать решения, основываясь на словах мальчишки?!

А в следующий миг ярость резко сменяется отчаянием. Меня словно окатывает холодной водой, почти сшибает с ног. С трудом удержавшись на ногах, спешу обратно в спальню. Если Роу Данбар остается – я должна уйти. Ни единой ночи не проведу больше в этой тюрьме, дожидаясь, когда этот чокнутый маньяк догадается, кто я, и разрядит в меня револьвер!

Час спустя на стрельбище я только об этом и думаю и из-за рассеянности ни разу не попадаю в цель. По счастью, Форд уже привык, что стреляю я хуже некуда. Во время перерыва на обед молчу, не прислушиваюсь к тому, о чем говорят вокруг, размышляю лишь о том, что сделал бы на моем месте дядя Джим.

Убил бы их всех?

Да, дядя Джим всех бы здесь поубивал.

Увы, абсолютно нереалистичное решение.

Тогда что же делать? Как облегчить себе побег?

Этот вопрос не дает мне покоя и на тренировке по рукопашному бою. Я сижу на полу, невидящим взором глядя, как Лидди и Брайс на матах обмениваются зуботычинами.

Что мне точно известно? Что капитан Кросс Редден не станет исключать меня из Программы, даже если я полностью провалюсь по всем предметам.

Что я не хочу обратно в камеру.

Что хороший, надежный план побега за пару часов не разработаешь.

Единственное, что мне остается, – выкрутить Кроссу руки. Сделать что-то такое, что сегодня же исключит меня из уравнения. Да так, чтобы было непохоже, будто я это спланировала.

«Из любой западни можно выбраться. Вопрос лишь в том, на что ты готова пойти», – вдруг слышу я в своем сознании голос Волка.

Несколько недель не вспоминала об этом разговоре. Но теперь, когда слова старого друга всплыли в памяти, понимаю: выход есть.

Я вовсе не рогатый медведь.

Я – белый койот.

– Дарлингтон, Фаррен! На мат!

Вздергиваю голову, услышав команду Форда. Кесс сияет так, словно ей выдали туристический пропуск на гражданский пляж. Мы с ней не сходились в поединке с того случая в столовой.

– Какой у Кесс свирепый вид! – шепчет рядом Лидди, когда я вскакиваю на ноги.

Она права. Наша дорогая Фаррен едва не облизывается при мысли отомстить мне за сломанный нос.

Я глубоко вздыхаю. Повожу плечами и покачиваюсь с носка на пятку, расслабляя мышцы.

Мы с Кесс встаем на мат. На ее лице – самоуверенность и злоба. Воздух тяжелеет от предчувствия яростной схватки.

– Давно я об этом мечтала, Дарлингтон! – скаля зубы, говорит Кесс. – Можно сказать, ночей не спала!

– Как мило, что ты мечтаешь обо мне по ночам! – с улыбкой отвечаю я.

– Хватит болтовни, начинайте! – заведя глаза к потолку, приказывает Форд.

Кесс бросается на меня. Она серьезная противница, стремительная и безжалостная. Кулаки летят как стрелы, каждый удар точен и бьет прямо в цель. Не будь она такой сволочью, пожалуй, я бы наслаждалась этим поединком. А не будь у меня сейчас совсем другой задачи – с большим удовольствием расквасила бы ей рожу. Но для этого не время. Нужно думать о другом.

Обливаясь потом от напряжения, я блокирую ее удары. Не все: некоторые пропускаю, как на каждой здешней тренировке. Сама наношу удары вполсилы; Кесс их перехватывает и дает безжалостный отпор. Наше дыхание становится все тяжелее.

Пора с этим кончать.

Чувствую всплеск адреналина. Настало время отгрызть себе лапу!

Я пропускаю ее кулак, летящий мне в живот, и позволяю сбить себя с ног. Едва оказавшись в партере, изгибаюсь так, чтобы перейти в уязвимую позицию и подставиться.

– Защищай фланги! – рявкает сзади Форд.

– Руку вынь из-под себя! – кричит Кейн.

Поздно!

Одним быстрым движением Кесс оказывается на мне, пригвождает коленями к полу мое левое плечо. Я сдвигаю руку вбок, выворачивая запястье, а другой рукой вцепляюсь ей в бедра – можно сказать, приглашаю еще сильнее прижать меня коленями. Запястье изогнуто под неестественным углом и придавлено весом Кесс; слышится тошнотворный хруст кости…

И боль.

Дикая, разрывающая боль, отдающаяся в каждом нерве. В каждом уголке тела.

Слышу потрясенное аханье. Кесс не желает слезать с меня, пока Форд не оттаскивает ее силой.

– Фаррен, ты ей руку сломала! Все, все, хватит. Ты победила.

Подбегает Лидди. Она в ужасе.

– Как ты?

Скриплю зубами от боли.

– Кажется, запястье сломано, – с трудом выдавливаю я.

Головокружение затуманивает мозг; с трудом поднимаюсь на ноги. Глубоко дыша, бросаю взгляд вниз, на руку. Кисть свисает под неестественным углом; от этого зрелища меня охватывает тошнота и перед глазами вспыхивают звезды.

Чертовы белые койоты!

– Отведи ее в медблок, – приказывает Форд Хэдли, пока я изо всех сил стараюсь не потерять сознание.