«ОПЕРАТИВНЫЙ КАПИТАН».

Второй раз за неделю меня ведут к этой пугающей двери.

Кажется, звук шагов по полированному полу звучит громче обычного; каждый шаг приближает неминуемое столкновение.

Но на этот раз я не растаю при виде чеканной физиономии Кросса Реддена! Теперь, когда знаю, кто его отец, и помню, как он выдал меня остальным и заставил всех бегать кругами среди ночи, – ничегошеньки больше к нему не почувствую! Да и нет в нем ничего привлекательного – он просто…

Первое, на что падает мой взгляд в этом огромном кабинете, – его обнаженная грудь.

Кросс стягивает с себя черную рубашку. Обнажает скульптурную грудь, перечеркнутую шрамами, перетянутую оружейными ремнями. Тугие мышцы. Еле заметный блеск пота.

По телу проходит жаркая волна, чувствую, как пылают щеки. В рот словно набился песок. Я глотаю – и песок царапает глотку. Как может у человека быть такая потрясающая грудь?!

Кросс смотрит на меня, не говоря ни слова. Бросает рубашку на стол – и я не могу оторвать взгляд от его бицепса.

О нет, влечение не ушло! Бесполезно отрицать – оно здесь, то самое влечение, над которым он насмехался в вечер моего побега…

«Редден, – напоминаю я себе. – Его фамилия Редден!»

Его отец – чудовище, значит, и он тоже.

Молча смотрю, как он расстегивает ремни и снимает с себя оружие. Три револьвера. Столько же ножей. Каждое лезвие блестит в тусклом освещении. Кросс кладет их, один за другим, на стол; его движения уверенны и точны.

Ненавижу себя за то, как бьется сердце! Презираю за то, как скользит мой взгляд по его широким плечам и скульптурным мускулам. Он берет другую рубашку – синюю, форменную – и, бросив на меня взгляд, надевает ее через голову. Интересно, откуда он вернулся в такой ранний час, весь в черном, вспотевший и вооруженный до зубов? Может быть, сегодня и не ложился…

– Дважды за неделю, – говорит он. – На рекорд идешь!

Оглядывает меня с ног до головы. Взгляд его останавливается на уголке моего рта.

Облизнув губы, чувствую в этом месте запекшуюся кровь.

– Я предупреждала: со мной будет нелегко.

– Значит, создавать проблемы у тебя стало привычкой?

– Скорее всего, да.

Он готов улыбнуться – я вижу, как пульсирует, готовая проявиться, ямочка на щеке. Подходит к столу, берет свой планшет. Что-то там открывает и зачитывает вслух:

– «Демонстрирует недостаток координации, слабость мускулов рук и верхней части туловища, отсутствие боевых инстинктов. Переоценивает свои возможности. Практически нет способностей к рукопашному бою».

– Не будьте так строги к себе, капитан! Должны же быть и у вас какие-то сильные стороны!

– Это мнение Форда о твоих боевых навыках.

– Вчера мне попались сильные противники, – с самым невинным видом отвечаю я. – Не было ни единого шанса устоять.

Кросс снова задумчиво смотрит на меня:

– Однако Кесс Фаррен – одна из самых многообещающих наших курсантов, и ты только что отправила ее в медблок.

– Что-то, когда я ее лупила, многообещающей она не показалась!

Широкими уверенными шагами Кросс подходит ко мне вплотную. Я не отступаю, хоть сердце и пускается вскачь. Но в следующий миг, когда Кросс касается моих губ, оно замирает в груди.

– Твой рот, – говорит он, обводя большим пальцем контур моих губ и останавливаясь у ссадины в углу, – способен вовлечь тебя, Голубка, в большую беду.

Невозможно вздохнуть. А когда наконец удается – моя грудь вздымается, и он тут же опускает взгляд.

«Редден. Кросс Редден».

Очень медленно подвигаюсь вперед. Он удивленно моргает. Наши тела почти соприкасаются. Я делаю шаг вперед, и он пятится. И еще шаг. Теперь он уперся задом в край стола: дальше отступать некуда. Я облизываю разбитую губу, и язык обволакивает медный вкус крови.

– Кросс! – говорю я.

Он снова моргает, словно удивленный звучанием собственного имени из моих уст.

– Не знаю, как тебя воспитывал Генерал, но там, где я выросла, не принято прикасаться к женщине без ее согласия.

Я касаюсь своей ссадины, впиваюсь в нее ногтями. Подушечки пальцев окрашиваются кровью. Протягиваю руку, мажу кровью эмблему Серебряного Блока у него на груди – и улыбаюсь.

У него раздуваются ноздри.

– Иными словами, – холодно заканчиваю я, – не смей меня трогать, пока не разрешу.

Кросс не сводит глаз с моего лица:

– Или что?

Я отвечаю гневным взглядом.

– Что ты сделаешь, Дарлингтон? Ударишь меня? Давай. Попробуй.

Руки сами сжимаются в кулаки. Я разжимаю пальцы, прижимаю ладони к бокам:

– Не искушай.

– Давай же! – повторяет он, оскалив зубы в мрачной усмешке. – Мне сейчас не помешает развлечься.

– А что, ночных развлечений тебе не хватило? – вызывающе спрашиваю я. – Столько оружия с собой взял, а использовать его так и не удалось?

Вместо того, чтобы пролить свет на этот вопрос, он спрашивает:

– Почему ты набросилась на Фаррен?

– Она сказала, что мой дядя насиловал меня, когда я была ребенком, – сухо отвечаю я. – Среди всего прочего.

Он вздергивает брови:

– Знаешь, тебе стоит нарастить шкуру потолще.

– Мы закончили? Или собираешься меня выгнать за то, что сломала нос твоей самой многообещающей курсантке? Если выгонишь, я с радостью приму наказание.

– Значит, камера тебя уже не пугает?

Я стискиваю зубы.

– Видимо, ответ «нет», – неторопливым, размеренным шагом Кросс обходит меня сбоку. – Что касается твоего наказания…

Он умолкает, задумавшись. Но глаза блестят каким-то нехорошим блеском.

– Пальчиком погрозишь? – подсказываю я.

– Ты напала на своего товарища. Это нельзя оставлять безнаказанным. Как и нарушение субординации. Ты, Голубка, постоянно забываешь об иерархии. Не ты в этом кабинете главная. Главный – я. Разговаривай со мной соответственно.

– Соответственно? – Я ослепительно улыбаюсь. – Если я тебя на хрен пошлю, чему это будет соответствовать?

Это он пропускает мимо ушей.

– За нарушение субординации полагается наказание. Но знаешь что? Я дам тебе шанс выйти сухой из воды.

Он открывает дверь кабинета, затем подходит к столу и прислоняется к нему, кивнув в сторону дверного проема.

– Попробуй отсюда выйти. Сможешь пройти мимо меня – ты свободна. Не сможешь – всему Черному Взводу снова придется наматывать круги от заката до рассвета.

Скольжу глазами от него к двери. Мы от нее на равном расстоянии. Если отвлечь Кросса, а потом резко рвануть…

Он отталкивается от стола и делает несколько шагов вперед, сокращая расстояние между нами.

– Давай посмотрим, какая ты у нас неуклюжая и практически бесполезная…

Я бросаюсь на него, целясь кулаком под ребра. Он без усилий отклоняет удар, хватает меня за запястье и выкручивает руку за спину. Я морщусь, но разворачиваюсь кругом и освобождаюсь из его хватки.

Кросс усмехается, однако мой маневр явно его впечатлил.

– Неплохая попытка!

Я разворачиваюсь, бью его ногой и снова кидаюсь к дверям. Но он ловит меня за лодыжку и дергает, так что я приземляюсь на бетонный пол. Прежде чем успеваю вскочить, он уже на мне, пригвождает к полу своим весом. Его лицо в нескольких дюймах от моего, глаза блестят.

– Да ладно, Голубка, ты можешь лучше!

Стиснув зубы, делаю рывок бедрами, пытаюсь сбросить Кросса с себя, но он держит меня железной хваткой. Ощущаю каждый дюйм его тела, прижатого к моему телу, и это… это сводит с ума. Я бешено извиваюсь под ним. Как только удается высвободить одну руку, пытаюсь ударить его в челюсть. Он ловит мой кулак, и губы его изгибаются в улыбке.

– Дверь все еще там. А ты здесь. Не очень похоже на успех!

Я бросаю на него свирепый взгляд. Дыхание рвется из груди короткими, рваными толчками. Глубоко вдыхаю и, собрав все силы, толкаю его ладонью в грудь. На мгновение забываю обо всем, зачарованная прикосновением к этой стене мускулов, – и он пользуется моим секундным замешательством: переворачивает меня на живот и фиксирует руки за спиной.

– Похоже, до двери ты сегодня не доберешься, – говорит он низким, рокочущим голосом.

Кипя от досады, я отчаянно бьюсь под ним:

– Так нечестно! Ты на сотню фунтов тяжелее меня!

Он наклоняется ко мне, губы щекочут мне ухо.

– Жизнь несправедлива, Дарлингтон, – говорит он холодно. – И я тоже.

Во мне закипает гнев. Внезапная вспышка энергии помогает перевернуться на бок, высвободить одну ногу – и этой ногой я со всей силы бью его в живот. Он рычит, хватка его на мгновение ослабевает ровно настолько, чтобы я сумела из-под него выскользнуть. Тяжело дыша, вскакиваю на ноги.

– Неплохо! – замечает он, потирая бок.

Не тратя время на ответ, бросаюсь к двери. Однако Кросс быстрее. Он хватает меня за пояс и швыряет назад, с размаху впечатав в стену. По телу, уже покрытому синяками и ссадинами после схватки с Кесс, волной проходит боль.

Тяжело дыша, я поднимаю глаза:

– Ну ты и сволочь!

– Просто решил тебе показать, что ждет тех, кто бросает мне вызов.

От этих слов меня охватывает какая-то странная дрожь. Ну почему, черт побери, я так реагирую на Кросса? Толкаю его в грудь – но это все равно что толкать скалу.

– Упрямая! – говорит он вполголоса.

Так и находит нас Ксавье Форд. Лейтенант быстрым шагом входит в офис, но, увидев нас, сцепившихся друг с другом, застывает как вкопанный.

– М-м… капитан? – говорит он таким тоном, словно очень старается не рассмеяться.

Кросс бросает на него взгляд через плечо:

– Черный Взвод сегодня ночью бегает. И позаботься, чтобы курсанты знали, кого им опять благодарить.

Темные глаза Форда останавливаются на мне.

– Понял.

– А в следующий раз, когда Дарлингтон набросится на кого-нибудь из моих курсантов, вознагради ее за это двумя сутками в камере в корпусе С.

– Есть, сэр.

Кросс отпускает меня и возвращается к столу:

– Свободна, Дарлингтон.

_______

В конце недели нам на мини-коммы загружают результаты первой секции. Делаю вид, что меня оценки волнуют не меньше, чем остальных. Даже не меньше, чем Лидди, которая из-за них с ума сходит. Во время обеденного перерыва, когда Хэдли объявляет, что наши результаты уже доступны, все курсанты, словно голодные волки, хватают мини-коммы и начинают в них судорожно рыться.

Мой общий результат – сорок девять процентов.

Прячу улыбку. Все идет как надо.

Но на публику изображаю огорчение, и Лидди это замечает.

– Можно посмотреть? – просит она.

Я поворачиваю мини-комм экраном к ней. Она морщится так, словно от моих оценок ей физически больно. Или как будто боится, что это заразно.

– Сочувствую, – говорит она. Кажется, хочет добавить что-то еще, но не решается.

– Что?

– Можно я скажу прямо?

– Если не будешь говорить прямо, я разозлюсь.

Она слабо улыбается:

– Знаешь, мне кажется, ты недостаточно стараешься.

Серьезно?

Я в очередной раз пожимаю плечами:

– Я ведь говорила, мне плохо даются занятия в классе. Наверное, способностей нет.

А главное, нет желания.

– Значит, надо приналечь на учебу! – серьезно говорит Лидди. – Даже Кейн каждый вечер в личное время сидит за картами.

Да, я заметила. Вчера он весь вечер не отрывался от мини-комма – учил названия и расположение всех военных баз и постов на Континенте.

Мое молчание Лидди принимает за признак обиды.

– Прости, я не хотела тебя расстраивать…

– Нет, что ты! Я вовсе не расстроена. И ты права. Мне в самом деле нужно больше заниматься.

Лидди тянется ко мне через стол и берет за руку.

– Я тебе помогу, – твердо говорит она. – Будем заниматься каждый вечер, час до отбоя.

Глядя в ее серьезное, искреннее лицо, чувствую укол вины. Как будто поступаю с ней подло.

– Ты вовсе не обязана…

– Нет, конечно. Просто я этого хочу. Ты… – тут она розовеет. – Прости, может быть, я слишком тороплюсь. Мы с тобой знакомы совсем недолго, наверное, ты еще не видишь во мне подругу…

– Вижу, – заверяю я, и это не совсем ложь. Как минимум Лидди здесь моя ближайшая союзница.

– И я тоже считаю, что ты моя подруга. С тобой весело. И ты умнее, чем думаешь. Быстро учишься – смотри, насколько лучше ты уже стреляешь!

Это правда, изображать плохого стрелка оказалось для меня почти непосильно. Слишком тонка грань между «у нее не выходит» и «она намеренно над нами издевается».

– Я не хочу, чтобы тебя выгнали. А значит, надо тебя подтянуть! По часу каждый вечер, договорились?

– Договорились, – отвечаю я.

У Лидди просто лицо светится. От того, что я разрешила себе помочь. Боже, на эту девчонку невозможно злиться!

К нам присоединяются с подносами Кейн и Лэш. Из-за соседнего стола, где расположилась «команда психопатов», сверлит меня убийственным взглядом Кесс.

Синяки у нее еще не сошли, и меня это очень радует. Помнится, я ей всю физиономию разукрасила! Когда медики подлатали ей нос и вернули в казарму, я ждала, что она станет мстить. Скажем, попробует придушить во сне. Или вытащит из постели и будет держать, пока Энсон сделает со мной все то, о чем он там мечтает одинокими ночами.

Однако ничего не произошло. Не знаю, инструкторы велели ей вести себя тихо или она просто выжидает; во всяком случае, вряд ли стоит верить, что Кесс меня простила.

– Ну как? – спрашивает нас Кейн.

– Восемьдесят восемь, – сообщает Лидди и краснеет, когда он замечает.

– Неплохо поработала, Лидс!

– А у меня все паршиво, – сообщаю я парням и вгрызаюсь в кусок хлеба.

Кейн ухмыляется:

– Не будь я уверен в обратном, решил бы, что ты специально стараешься вылететь!

Я застываю:

– Конечно, нет! Зачем мне это?

– Да нет, я понимаю, что ты не нарочно. Но черт, пастушка, нельзя же настолько плавать в тестах!

– Лидди обещала мне помочь, – говорю я, изображая угрюмо-обиженный тон.

Лэш, как обычно, помалкивает. Он очень редко участвует в разговорах, за исключением трепа о политике, но этой темы я стараюсь избегать любой ценой. Впрочем, если Лэша все-таки разговорить, оказывается, что у него обо всем есть свое мнение.

Следующей к нам присоединяется Бетима и садится рядом с Кейном.

– Что вы собираетесь делать с туристическими пропусками на выходные? – спрашивает она.

Кейн пожимает плечами:

– Не знаю. Может, просто напьюсь за всю неделю.

Он не единственный курсант, недовольный тем, что на базе строго ограничено потребление алкоголя. Мы можем тратить кредиты на выпивку, однако пить разрешено только в общей комнате и только по выходным.

Принудительная трезвость меня не напрягает, а вот о туристическом пропуске слышу впервые.

– Нам выдают туристические пропуска? – спрашиваю я с невольной надеждой в голосе. Вот он, мой шанс! Выбраться с базы – а дальше только меня и видели!

– Это пропуск на воскресенье. Пришел на мини-комм, – Лидди морщит брови. – Активируется отпечатком пальца. А тебе разве не пришел?

Меня охватывает подозрение, от которого сжимается горло. Берусь за мини-комм.

– Где он у тебя был?

– В папке сообщений.

Я открываю папку… и там ничего.

– У меня пусто.

Лидди берет у меня мини-комм, осматривает так и этак, и морщинка у нее на лбу становится глубже.

– Странно. Ты ничего не получила.

Я обвожу взглядом остальных:

– Вам всем пришли туристические пропуска?

Они кивают.

Какого хрена?! Почему им позволено покидать базу по воскресеньям, а мне…

Кросс!

Ну разумеется! Черта с два он меня отсюда выпустит!

– Я сейчас, – бормочу я и вскакиваю с места.

Хэдли и Страк нахожу за столом в дальнем углу. Они не разговаривают, оба уставились в свои планшеты – и оба поворачивают головы при моем приближении.

– Почему мне не пришел туристический пропуск на воскресенье? – требовательно спрашиваю я.

Хэдли окидывает меня скучающим взглядом и снова утыкается в экран:

– Тебе не одобрили отпуск.

– Но всем остальным одобрили!

– Они – это они, ты – это ты, Дарлингтон, – отвечает Страк. По голосу чувствуется, что ее все это забавляет.

Клянусь, я скриплю зубами так, что едва не трескается эмаль.

– Я хочу поговорить с капитаном!

– Он занятой человек, Дарлингтон. У него нет времени разбираться с каждым курсантом, который чем-то недоволен.

– Когда я нарушаю ваши дурацкие правила, у него почему-то всегда находится время!

Страк смотрит с откровенной иронией, и это выводит меня из себя.

– Значит, вот что от меня требуется? Ладно. Получите-распишитесь!

Хватаю со стола поднос Хэдли и бью им в стену над самой головой Страк.

Гуляш с подливой летит в стену и сползает по ней вниз, словно комья грязи. Зеленый горошек сыплется инструктору на голову и запутывается в темных волосах.

Вся столовая замирает. Страк смотрит на меня так, словно не верит своим глазам.

А затем тишину нарушает смех. Смеется брат Кросса.

Я улыбаюсь инструктору, показывая зубы:

– Можно мне теперь увидеть капитана?

Она спокойно вытряхивает из волос горошины и отвечает:

– Нельзя.

_______

Позже, в постели, я все еще киплю от ярости. Обычные звуки спальни меня не успокаивают – ни ровное дыхание товарищей, ни храп, доносящийся с кровати Глина Коттера. Чувствую, этого бедолагу мы все скоро возненавидим. Еще несколько ночей храпа, и, боюсь, Энсон перережет ему глотку во сне.

Я лежу, вытянувшись на кровати, и смотрю в потолок. Комнату наполняет неритмичный храп Глина, но мое сознание не находит себе покоя. Поворачиваю голову к постели Кейна. Он завернулся, словно мумия, в серое одеяло и спит крепким сном.

Уже поздно, так что, попытавшись связаться с Волком, я удивляюсь, когда он откликается мгновенно. Обычно Волк рано ложится и рано встает.

– Почему не спишь?

– Стресс.

– Стресс? – передразниваю я.

– Ага. Дерьмовая выдалась неделя. А прошлой ночью… – Он умолкает.

– Что прошлой ночью?

– Ничего. Просто кошмар приснился.

– Тот, где ты тонешь?

В ответ слышу низкий хрипловатый смех.

– Что тут смешного? – спрашиваю я, хотя этот звук меня успокаивает. Этот смех я слышу почти всю жизнь. И сейчас он напоминает: Джима больше нет рядом, но все же я не совсем одна.

– Знаешь, мне сейчас кое-что пришло в голову, – говорит Волк.

– Что же?

Слышу какой-то шорох и смотрю в ту сторону. Кейн ворочается во сне. Лицо по-прежнему обращено ко мне, но глаза плотно закрыты. Ему не узнать, что прямо у него под носом я веду разговор с человеком, которого здесь нет.

– Мы с тобой друг о друге знаем все – и ничего. Я не знаю, где ты работаешь. Что у тебя за семья. Черт, не знаю даже, из какого ты округа!

– И я о тебе ничего этого не знаю. – Хотя могу догадаться: он, должно быть, с юга, раз так часто упоминает океан.

Но он прав. Мы не знаем друг о друге того, что для нормальных друзей само собой разумеется. Дядя Джим прочно вбил в меня необходимость скрываться; как бы ни наслаждалась я беседами с Волком – никогда не решилась бы рискнуть своей безопасностью или безопасностью дяди, доверив незнакомцу, которого знаю только по голосу в голове, какую-то существенную информацию. Все эти годы я опускала многие важные детали. Не рассказывала ни о ранчо, ни о Джиме. Не называла своего настоящего имени.

– Мы не знаем друг о друге элементарных анкетных данных, но ты выучила назубок мои ночные кошмары, – он снова смеется.

– Зачем мне анкетные данные? Важно то, что… что действительно важно.

Его страхи. Уязвимости. То, что его любимый звук – шум дождя, падающего на мостовую. Что в себе самом ему больше всего нравятся руки. Что он потерял девственность в шестнадцать, что дарил цветы только одной женщине – своей матери. Чем его мать зарабатывает на жизнь? Не знаю. Да и какая разница?

– На этот раз ты смог проснуться прежде, чем вода попала в легкие? – Иногда Волку удается вырваться из сна, как только он начинает уходить под воду.

– Нет.

Я вздрагиваю. Сама я никогда не тонула во сне. А с Волком это случается часто. Один раз он описал мне свой сон, звучало это как настоящая пытка.

– Ладно, не хочу об этом думать. А ты почему не спишь?

– Стресс, – отвечаю я ему в тон.

Он смеется:

– Не стесняйся подробностей!

– Я чувствую себя… в ловушке, – здесь стоит аккуратно подбирать слова. Ни за что, ни при каких обстоятельствах я не расскажу Волку, что прохожу обучение в Структуре. Да, мы друг другу доверяем, но моды на такое реагируют нервно. – Я нахожусь не там, где должна быть, делаю не то, что хочу, и это меня угнетает. Словно попала в западню.

– Так беги из западни.

– Проще сказать, чем сделать.

– Ерунда. Из любой западни можно выбраться. Вопрос лишь в том, на что ты готова пойти.

– Да неужели?

– Хм-м… – Его голос басовито рокочет у меня в голове. Я поворачиваюсь на другой бок, спиной к Кейну; голос Волка греет меня, как теплое одеяло. – Подумай вот о чем. Животные постоянно попадают в капканы, верно? Но те из них, что поумнее и не хотят сидеть в клетках, находят способ оттуда выбраться. Взять, например, белого койота. Если только ты не гналась за ним по пятам, то, когда придешь проверить капкан, его уже там не будет.

– Потому что койот отгрызет себе лапу и убежит!

– Как я и сказал, вопрос в том, на что ты готова пойти. Белый койот жертвует лапой, лишь бы не оставаться в ловушке. А ты чем пожертвуешь?

– Ну уж точно не рукой и не ногой!

– Тогда, значит, окажешься в клетке. Или… кроме пути койота, есть еще путь рогатого медведя.

Я снова вздрагиваю, из всех хищников, населяющих Континент, эти мне нравятся меньше всего. Рогатые медведи встречаются довольно редко: они хороши собой, но, кто встретит такого мишку во плоти, едва ли переживет эту встречу. Это злобные создания. Быть может, потому, что они мутанты, жертвы радиации, – возможно, как и я. Но рогатый медведь куда свирепее меня. Он славится тем, что нападает первым. В Черном Лесу, когда мне было семь, дядя Джим прикончил одного – но тот успел распороть ему бок и вырвать кусок плоти своим убийственным рогом. В тот вечер мы праздновали победу, однако кошмары об этих чудовищных рогах снились мне еще несколько недель.

– Знаешь, что делает рогатый медведь, когда попадает в капкан? Он мог бы отгрызть себе лапу, как белый койот, и все же выбирает другой путь. Остается в капкане. Старается протянуть как можно дольше. Слабеет, но держится – держится даже на краю смерти. И когда за его тушей приходит охотник, медведь вспарывает ему горло рогами. Белый койот бежит – а рогатый медведь остается, чтобы отомстить тому, кто его поймал. Гибнет сам, но забирает с собой врага.

Я закусываю губу:

– Пожалуй, я бы предпочла выжить, чем погибнуть ради мести. А ты?

Он молчит.

– Волк!

– Месть сильно переоценивают. Отгрызи себе лапу и беги. Спокойной ночи, Маргаритка.

Я переворачиваюсь на другой бок. Этот разговор совсем меня не успокоил.

На соседней койке по-прежнему храпит Глин, и слушать его невыносимо. Я сажусь, подавляя стон. «Отгрызть лапу?» Ну нет, до такого я еще не дошла! И все же надо что-то делать! Слова Волка эхом отдаются в мозгу; осторожно, чтобы не потревожить остальных, я встаю с кровати. Натягиваю поверх пижамных шорт форменные штаны, сую босые ноги в ботинки.

Насколько мне известно, все двери здесь снабжены охранными системами. Стоит раздаться сигналу – в мгновение ока появится толпа солдат и уложит меня носом в землю. Но я не пытаюсь бежать. По крайней мере, не сегодня. Если меня застукают, скажу, что мне не спалось, так что вышла прогуляться. Это даже не совсем ложь. Мне сейчас очень не хватает свежего воздуха. Не могу больше торчать в этой душной спальне, дышать одним воздухом с двадцатью чужаками!

Добравшись до выхода из учебного корпуса и поколебавшись всего мгновение, я толкаю дверь. Тишина. Никаких сигналов. Прохладный ночной воздух ласкает мне лицо. Оглядываюсь назад – все тихо.

Выскальзываю за дверь – во тьму.