К исходу третьего года после начала посвящения в стане полиглотов наступила осень. У каждого, кроме Ирины и, пожалуй, Сергея, внешняя жизнь неслась подобно высокоскоростной магистрали, забитая большегрузными делами, стремительными событиями, краткими передышками у редких теперь, но обязательных встреч-светофоров. Не сговариваясь, они хранили в тайне не только саму историю обретения сакральных вещей, но и свои выдающиеся способности. Впрочем, так же поступали и другие обращенные по непонятной тем самим, новым полуполиглотам, причине.

Ирина все чаще хандрила, иногда принималась уговаривать друзей отвезти их странные находки обратно в Куултык-Чик и выбросить в море напротив Башлангыча. Время от времени Сергей поддерживал ее, но предлагал лишь изъять Стержень из обращения, не увеличивать число прямых посвященных.

– Они идут на это добровольно! – терпеливо объясняла Лиза.

– Как же добровольно, если толком не представляют, что это такое. Мы и сами не представляем до сих пор! – Сергей горячился, что было ему не свойственно.

Рыжий особого вреда в посвящениях не видел; но, может, Ирина (точнее, ее депрессия) так на него действовала, что он соглашался с тем, что посвящения следует сократить. Хотя бы сократить.

– Если за три года ничего в мире не изменилось, никакой это не особый путь к общему счастью, не путь к разговору с Богом, – уверял Рыжий. – За такой срок любая мало-мальски заразная болезнь в большом городе превратилась бы в пандемию, перекинулась дальше, перешагнула границы. Народ сейчас не сидит на одном месте, осваивает новые страны, пространства. Да любая болезнь или вирус за полгода бы весь мир обошли, все континенты.

– Ну, ты сравнил! – сказал Максим, который Петрович, а Лиза рассердилась:

– Что значит «болезнь»? Это не болезнь! – Но рассердилась не сильно, видно, что в воспитательных целях.

Максим тоже сбавил обороты, считал, их ошибка в том, что распыляются. Посвящать следует не всех подряд, не тех, кто подвернется, а людей весомых, важных для города, для общества, для страны в целом. Еще Максима Петровича волновало, как скажется посвящение на детях полиглотов; пока его сыновья особых способностей, в том числе к языкам, не проявляли, но гены! «Гены пальцем не раздавишь», – неловко выдавал он заезженную шутку.

– У меня нет генов. – Лиза взяла себя в руки и не удержалась, чтобы не пошутить над Максимом.

– А ты проверялась? – заботливо поинтересовался Рыжий из-за чашки с ароматным мате.

Лиза хихикнула. Лишь ее вера, ее и Гарика, зеленела и цвела по-прежнему пышно и ярко, как тем первым южным странным сентябрем. Посвящать – по вере Лизы и Гарика – следовало всех подходящих, даже случайных, людей, чем больше, тем лучше.

– А кто будет решать: подходящий или нет?

– Я буду. Лично! Не запугаешь своей софистикой!

– А фаллос на Литейном мосту?

– А какой от него вред?

– О! Интрига! Реклама! Движение в массы!

– И прекрасно! Люди подготовлены!

– К чему?

– Да прекратите же вы! – взмолилась Ирина, собрала чашки, составила одну в другую и понесла к раковине все шесть.

– И донесет ведь, не кокнет, – с неудовольствием отметила Лиза, наблюдая за тем, как изящно двигается подруга.

– Пожалуй, – охотно и участливо согласился Рыжий, – если ты не поможешь.

– Давайте возьмем мою Дашу к нам в полиглоты, – в очередной раз попросил Гарик, почувствовав, что общее настроение на Лизиной кухне изменилось, и может быть, сейчас ему не откажут, и Даша сможет участвовать в общих посиделках.

Гарик давно просил включить Дашу, ставшую его женой, в состав полиглотов, но получил отказ без объяснений. Обиделся, чуть не два месяца не общался с друзьями. Ни за эти месяцы, ни вообще не преуспел в количестве посвящений. И Даша, несмотря на свой неукротимый юный азарт, тоже не преуспела. Гарик с женой заключили «открытый брак», дозволяющий супружескую неверность, обещая нежно поддерживать один другого в необходимых для пользы дела изменах. Изменять оказалось нелегко, а именно – невозможно. Но оба надеялись, что со временем приучатся. У Гарика уже был опыт: он изменил Лизе. С женой. То, что Лиза на тот момент с ним рассталась, не имело значения.

В следующий раз просторный обеденный стол на кухне у Лизы приютил семь чашек с именами.

– Прекратите мучить мальчика. Пусть приходит с женой, жалко вам, что ли? Не нарушит она ничего, не разболтает чужим лишнего. Будет сидеть, молча сопеть и смотреть на Гарика!

Но появление Даши все же создало некоторое напряжение, и даже Максим Петрович его чувствовал. Даша, начиная со своего второго присутствия на собрании полиглотов, переключилась на зеленый чай, как Лиза, и регулярно расплескивала свой чай на салфетку, конфузясь от волнения. В остальном же ее поведение соответствовало прогнозу Лизы. Во время перепалок Даша быстро переводила глаза с одного спорящего на другого, как механическая кошечка на часах-ходиках, и держалась за блюдце.

Полиглоты потихоньку начали отучаться понимать друг друга. Не то чтобы между ними выросла стена, нет. Но с общего древа дружбы падали и падали листья, понемногу, незаметно для глаза, еще без особого вреда для пышной кроны, как бывает в начале осени, в сентябре.

«Снаружи» все оставалось как прежде. О них не знали. Ни врачи. Ни филологи. Ни специалисты по всяческим феноменам, ни парапсихологи. Ни родственники или другие друзья-неполиглоты. Даже бабушки на желтой лавочке во дворе дома Гарика не знали о них.

Их отдельное частное сумасшедшее шоссе все разгонялось. Прочая общая жизнь застыла пейзажем, тем самым, сентябрьским, осенним. Изредка выпускала радужную тонюсенькую паутинку ненужных связей или расцветала на ровном газоне бледным безвременником привязанности к чужому знакомцу, не полиглоту. Как ни хотелось другого пейзажа, иного времени, пусть даже снега и холода, как ни пугало это другое, как ни звало, осень длилась.