Тридцать первое декабря я провёл один в номере.

Утром — последние формальности по делу Алексеева. Подпись протоколов, передача папки в политическую часть. Я сидел в кабинете Савицкого и ставил подписи там, где он показывал. Алексеев — в камере. Гинзбурга должны взять в первую неделю января, мне сказали — точно когда, не знают, это уже не наш отдел.

К часу всё было закончено. Савицкий встал, протянул руку.

— Воронов. С наступающим.

— И вас.

— Где встречаешь?

— В номере.

— Один?

— Один.

Он посмотрел на меня, подумал.

— Может, к нам? Жена готовит, дети будут.

— Спасибо. Но — нет. Я хочу один.

— Понимаю. — Кивнул. — Тогда — после Нового года, второго января. Курьера будем брать. Вокзал. Если хочешь — можешь приехать смотреть. Не вмешиваться, просто посмотреть.

— Хочу.

— В девять утра у меня в кабинете. Поедем вместе.

— Принял.

Я вышел.

Купил в гастрономе на Невском еды — банку шпрот, колбасу варёную, хлеб, несколько мандаринов. В очереди постоял за бутылкой шампанского — «Советское», полусладкое, всё, что было. Заплатил, нёс в гостиницу.

В номере сел разбирать. Бутылку Зорина — «Арарат» — поставил рядом с шампанским. Получился маленький стол: коньяк, шампанское, шпроты, мандарины. Хлеб. Праздничный набор холостяка в командировке.

Включил радио — оно стояло на тумбочке, я раньше не пользовался. Поймал волну. Шла обычная программа — какая-то лекция о международном положении. «Афганская революция выходит на новый этап развития. Советский Союз оказывает братскую помощь дружественному народу…»

Я выключил.

Сел у окна. Смотрел на улицу. В Ленинграде темнело рано — к четырём уже сумрак, к пяти — ночь. На улицах людей было больше обычного — все спешили домой, к столам.

Мне идти было некуда.

В семь я зажёг настольную лампу. В восемь спустился в столовую гостиницы — поужинал последним советским ужином уходящего года: салат «Оливье» в маленькой тарелке, котлета с пюре, кисель. В столовой было шумно — командировочные, как и я, не уехавшие. Сидели парами, по три, разговаривали. Я ел молча, в углу.

Вернулся в номер. Включил телевизор — «Юность», старый, ламповый, с большим круглым экраном. Сначала шёл какой-то концерт. Потом — поздравление трудящимся. Потом — Брежнев.

Леонид Ильич стоял за трибуной, медленно говорил. Голос — тяжёлый, шепелявый, с длинными паузами. Я слушал. В моей жизни это поздравление я смотрел много раз — в записи, в документальных фильмах. Сейчас смотрел вживую, по советскому телевизору, в Ленинграде. Брежнев был ещё жив. Жить ему оставалось — три года.

«Дорогие соотечественники! Уходящий тысяча девятьсот семьдесят девятый год был годом напряжённой работы советского народа…»

Я открыл бутылку коньяка. Налил себе в гостиничный стакан. Выпил.

«В уходящем году наша страна одержала новые выдающиеся победы…»

Я налил ещё. Выпил.

«Совет Безопасности ООН в текущем месяце единогласно принял резолюцию…»

Брежнев говорил про успехи в сельском хозяйстве, про достижения в освоении космоса, про укрепление дружбы народов. Он не упомянул Афганистан. По его речи нельзя было догадаться, что неделю назад страна вошла в десятилетнюю войну.

Я подумал: он сам, скорее всего, верит в то, что говорит. Или не верит, но прощается с уходящим годом так, как привык — как Генеральный секретарь, который должен поздравить народ. Афган для него — рабочий вопрос, обсуждённый в Политбюро. Он не знает, что это будет.

Я знал.

Я налил третий стакан коньяка. Выпил его не закусывая.

В одиннадцать пятьдесят пять Брежнев замолчал. На экране пошли куранты Спасской башни. Звонкие удары — двенадцать раз.

Я открыл шампанское — пробка хлопнула в пустом номере, зазвучало громко. Налил в чистый стакан. Стоял у окна. Слушал.

Двенадцать ударов.

Тысяча девятьсот восьмидесятый.

Я выпил шампанское. За окном где-то — крики, хлопки. Соседи в гостинице в номерах пили, смеялись. Я слышал через стены.

Восьмидесятый год. Олимпиада летом. Бойкот западных стран — США, Япония, Германия не приедут. Через два года — смерть Брежнева. Через три — Андропов умрёт. Черненко проживёт год. Потом — Горбачёв, перестройка, Чернобыль, Афган выведут в восемьдесят девятом, развалится страна в девяносто первом.

Я знал всё это. И сидел один в номере гостиницы «Октябрьская», в первую минуту нового десятилетия, с шампанским в стакане.

Подумал о Маше. Сейчас в моей прежней жизни ей было — двадцать. Студентка, наверное, в институте. Если бы я не попал сюда — она бы продолжала жить там. Может быть, сейчас встречает Новый год с друзьями. Без меня.

Здесь — её ещё нет. Не родилась. Не родится — потому что её мать, Зоя, тоже ещё ребёнок, ей сейчас восемь лет, она в Ярославле живёт с родителями. Она не знает, что её дочь — будет, и что эта дочь будет потеряна.

Я сидел и думал — где сейчас Зоя в свои восемь лет. Маленькая девочка, ходит в третий класс, любит куклы. Через десять лет встретит меня в Москве — мы оба будем студентами. Через тринадцать — поженимся. Через четырнадцать — родится Маша. Через двадцать с чем-то — Маша умрёт. Через ещё несколько лет — я попаду сюда.

Эта последовательность была — чёткой и невозможной одновременно. Чёткой по фактам. Невозможной — потому что я сейчас был в моменте до всего этого, и всё это будущее у меня в голове, а у мира — ещё нет.

Я налил ещё коньяка. Выпил.

Подумал о Нине Васильевне. Она сейчас, в Краснозаводске, тоже встречает Новый год. Наверное, одна на кухне, с бокалом домашнего вина. Может, с Геннадием — он недавно завязал, если ему хорошо. Думает, наверное, обо мне — если думает. И о Лене — точно думает, я знаю.

Подумал об Ирине. Она тоже одна — у неё нет родственников в Краснозаводске, мать в Сочи, отец давно умер. Скорее всего, у себя в квартире, может быть, с книгой. Думает обо мне — я надеюсь.

Подумал о Горелове. У него семья — Аня, дети. Ёлка, мандарины, пельмени. Шумно, тепло. Он тоже думает обо мне, я уверен.

И — о Зимине. Где сейчас Зимин? В Москве, возможно. Или в Ленинграде. Он тоже — где-то встречает. Я о нём ничего не знаю — есть ли у него семья, есть ли ёлка. Возможно, и он сейчас один. Возможно — нет.

Я налил последний раз. Не пил — поставил стакан на стол. Лёг на кровать в одежде. Свет не выключал.

«Иван Иваныч, дайте мне один билет в Бологое…»

По телевизору шла «Ирония судьбы» — первый показ после премьеры. Я смотрел её много раз в той жизни. Каждый раз — на каждом Новом году, как ритуал. Сейчас — смотрел впервые в этом мире, в декабре семьдесят девятого, когда фильму всего четыре года, и зрители ещё не знают каждую реплику наизусть.

«Мне в Ленинград не надо… Ой, я в Ленинграде…»

Я смотрел и улыбался — впервые за вечер.

Заснул на середине, в одежде, со стаканом коньяка на столе. Свет горел всю ночь.

Первое января.

Я проснулся в десять. Голова не болела — выпил мало. Просто — тяжесть от ночного бдения, пустоты, мыслей.

Встал, умылся, поел оставшегося — шпроты с хлебом, мандарин. Чай.

Город за окном был тихий. Снег шёл всю ночь, лежал свежий — никем не примятый. Машин на улице — единицы. Прохожих — почти нет.

Я надел пальто, шапку. Вышел.

Ленинград первого января был — как чужой город. Я ходил по Невскому — он был пустой. Витрины тёмные, магазины закрыты. Гостиный двор — заперт. Ни машин, ни троллейбусов. Только редкие прохожие — кто гулял с собакой, кто шёл от друзей домой.

Я дошёл до Невы. На набережной никого. Мост через Неву — пустой. Вода тёмная, сверху корка льда у берегов, посередине — открытая, дымящаяся от мороза.

Я стоял на мосту минут десять. Смотрел на Петропавловку — золочёный шпиль, кресту над ним. На Зимний — серо-зелёный, длинный. На Адмиралтейство.

Город был — неподвижный, прекрасный, отдельный. Как декорация. Все люди ушли куда-то в дома, к столам. Город остался. Город всегда остаётся.

Я подумал — возможно, это и есть основное в Ленинграде. Город важнее людей. У нас в Краснозаводске — наоборот. Здесь — наоборот.

Это было прозрение, маленькое, неважное. Я его записал в блокнот, потом вырвал страницу — чтобы не нести с собой. Шёл дальше.

К двум я был в гостинице. Поел в столовой — она работала, но почти пусто. Поднялся в номер.

Зорин уехал — кровать его пустая. Я сидел один. Книгу Чехова открыл, попробовал читать. Не пошло. Закрыл.

К пяти лёг, заснул. Проспал до восьми. Проснулся в темноте, не сразу понял, где я. Включил свет.

Поужинал тем же — шпротами, хлебом. Включил телевизор. Шёл какой-то новогодний концерт — повторяли вчерашнюю программу.

Спал плохо. Думал. О том, что осталось семь дней до отъезда. О том, что в Краснозаводске сейчас — тоже после Нового года, но не пустой. Там идёт работа, там живут люди, которые мне дороги.

Я хотел домой.

Это было новое чувство — не было его у меня раньше так отчётливо. Краснозаводск стал — домом.

Второго января в восемь сорок пять я был у Управления.

Савицкий встретил у входа, мы пошли к его машине. Он был спокойный, собранный — праздник прошёл, теперь работа.

— Поезд в одиннадцать сорок, — сказал он. — Курьер должен встретиться с Алексеевым в зале ожидания, второй этаж, у касс дальнего следования. Алексеев на скамейке — наша оперативница, женщина, в одежде Алексеева. Курьер подходит, обмен, сразу берём.

— А курьер не узнает её?

— Издалека не узнает. Алексеев — невысокий, худой. Оперативница в его пальто, в его шапке, со спины — похожа. Когда курьер подойдёт ближе, увидит, что не он, попытается уйти — наши его возьмут на выходе из зала. Группа на лестнице, на главном выходе, у такси.

— Ясно.

Мы поехали. На Московский вокзал. Тот самый, на котором я приехал сюда шестнадцать дней назад.

На вокзале была обычная утренняя суета — пассажиры, носильщики, объявления о поездах. Я с Савицким поднялся на второй этаж, мы заняли позицию — у окна, в стороне, видно скамейку с оперативницей. Она сидела, читала газету, в пальто Алексеева, с поднятым воротником.

В одиннадцать пятнадцать в зал вошёл человек — высокий, в светлом плаще, шляпе. Очки. Я узнал по описанию.

Курьер.

Он шёл прямо к скамейке. В руке — портфель. Подошёл, остановился сбоку. Сказал что-то — наша оперативница не подняла головы, газета закрывала лицо. Курьер сделал шаг, взялся за газету.

Опустил. Увидел.

Замер на секунду. Потом — резко развернулся, пошёл к выходу.

Из-за колонны вышел оперативник. Из угла зала — другой. Курьер увидел, понял, остановился. Поднял руки — в одной портфель, в другой — пустая ладонь.

— Управление внутренних дел Ленинграда. Вы задержаны.

Курьера повели. Он не сопротивлялся — спокойно шёл между двумя оперативниками. Лица я не разглядел — он был в очках, в шляпе, далеко.

Савицкий кивнул мне.

— Поедем в Управление. Допрос.

Курьер оказался — Кирилл Викторович Хохлов. Сорок шесть лет. Москвич, прописан в Свиблово. По документам — снабженец одной из московских строительных организаций. Часто ездит по командировкам.

Допрос вёл Савицкий. Я сидел в стороне, наблюдал.

Хохлов признавался не сразу — но и не упирался. К двум часам начал говорить. Да, передавал из Москвы посылки. Да, забирал у Алексеева. Знал, что в посылках книги — туда. Что в обратных пакетах — иконы и рукописи — в Москву. Не знал детально, что именно — никогда не открывал. Только курьер, перевозчик.

— От кого получали в Москве?

— От Дмитрия Сергеевича. Имени его я не знаю. Так представлялся. Встречались всегда у одного и того же дома — в Свиблово, недалеко от меня. Он приходил, отдавал пакет, я уезжал в Ленинград. Возвращаясь — отдавал ему пакет от Алексеева.

— Описание.

— Лет шестидесяти. Высокий. Седой. В очках. Хорошо одет — в импортное. Машина — «Волга» белая, с водителем. Сам не садится за руль.

— Должность — кем работает?

— Не знаю. Но — серьёзный человек. По манере, по машине, по тому, как себя держит.

Я записал в памяти. Дмитрий Сергеевич. Москва. Серьёзный человек. Возможно — кто-то близкий к Ставровскому. Или сам Ставровский. Описание подходит — высокий, седой, в очках, шестидесяти лет.

После допроса Савицкий передал материалы по Хохлову — тоже в политическую часть, через КГБ. Те приедут за ним через день-два. Хохлов оставался у нас в камере временно, как уголовный.

Я помог Савицкому оформить документы. К пяти всё было готово.

— Воронов.

— Да?

— На сегодня — всё.

— Понял.

— Завтра — уже бумажная работа. Я тебя освобождаю — занимайся своим. У тебя ещё неделя в Ленинграде. Используй её.

— Спасибо.

В среду третьего января я был в гостинице. Утром — лежал, не вставая, до десяти. Потом завтрак. Потом — пошёл на улицу.

Не было плана. Просто гулял. По Невскому до Зимнего. По набережной до Стрелки. На Васильевском — мимо Биржи. На обратном пути — зашёл в книжный, купил пару книг — Хемингуэя в переводе, тонкий томик Тарковского-отца, стихи. Это всё пойдёт в чемодан, домой. В Краснозаводске такого не достанешь.

К четырём вернулся в гостиницу. Подремал.

Вечером — позвонил Елене. Просто хотел услышать. Она была дома. Я не сказал — что и зачем, просто сказал, что уезжаю двенадцатого, хотел напомнить. Она пригласила в субботу — на чай, на короткое прощание.

— У меня дела — допишу до субботы. Зайду в шесть.

— Жду.

В четверг и пятницу я был в Управлении — оформлял отчёт по командировке. Длинный документ, подробный. Что делал, какие результаты, что передал в политический отдел. Савицкий помогал — где переписать, где смягчить, где подчеркнуть. К пятнице вечером отчёт был готов.

— Хорошо, — сказал Савицкий. — Подпиши, я подаю с моей рекомендацией завтра.

Я подписал.

— Воронов.

— Да?

— Я тебя в этом отчёте — рекомендую к награде.

Я посмотрел на него.

— Не нужно.

— Нужно. Не для тебя — для дела. Когда награждают, дело становится значительнее. Я рекомендую — за участие в раскрытии серии краж в музейной среде Ленинграда. Что соответствует.

— Спасибо.

— И — спасибо тебе. Ты — настоящий. Не часто такие у нас.

Он протянул руку. Я пожал.

В субботу пятого января я был у Бобы.

Лавка работала — суббота, сокращённый день. Боба сидел на своём месте за столом. Увидел меня, кивнул на подсобку. Я зашёл, подождал.

Он закрыл лавку в три. Пришёл, заварил чай. Сел напротив.

— Алексей.

— Да?

— Уезжаешь?

— Двенадцатого.

— Хорошо.

Он отпил чай.

— Я хочу попрощаться. И — кое-что тебе сказать на дорогу.

— Слушаю.

Он встал, подошёл к стеллажу, взял с верхней полки маленькую книгу. В коленкоровом переплёте, тонкую. Принёс, положил передо мной.

— Это тебе. На память.

Я взял. «Записные книжки» Чехова. Издание тысяча девятьсот двадцать первого года, Москва, со штампами библиотек, с хорошо сохранённым переплётом.

— Боба. Это — антикварная книга.

— Именно. Поэтому — тебе. Чехов любил людей, которые работают тихо. Ты — такой.

— Спасибо.

— Открой.

Я открыл на первой странице. Между страницами лежал листок — четвертушка тетрадного, с тонкой записью.

«Адрес адвоката, который защищает Иосифа: Ферштейн Михаил Давыдович, Литейный 38, контора. Через него — связь с Иосифом, если Иосифу можно будет переписываться».

Я посмотрел на Бобу.

— Иосиф.

— Его взяли вчера, четвёртого января. Утром, в его квартире. Спокойно — он не сопротивлялся. Сейчас — в следственном изоляторе.

— Знал?

— Знал ещё в среду — он мне сам сообщил, через знакомого. Готовился. Ферштейна нанял — это его старый друг семьи. Если Иосифу разрешат переписку — Ферштейн будет передавать тебе письма. Если нет — будет передавать свои сводки о его состоянии.

Я кивнул. Спрятал листок в книгу.

— Алексей.

— Да?

— Зимин будет в Краснозаводске зимой. Возможно — увидитесь.

— Откуда знаете?

— Сказал.

Я молчал.

— Боба. Кто такой Зимин? Я по-прежнему не знаю.

Он смотрел на меня.

— Я не скажу. Не потому что прячу — а потому что сам не знаю до конца. Знаю — что он работает в системе. Что он давно. Что он — человек чести по-своему. Что — у него есть свои цели, которые я не всегда понимаю, но в которых я не вижу зла.

— Он — за меня?

— За вас — насколько ему это служит. Вы — союзники, не друзья. Помните это. Если ваши интересы разойдутся — он будет не за вас.

— Принял.

Мы посидели ещё. Боба рассказал немного — о своих планах. Хочет в феврале закрыть лавку на неделю, поехать в Москву к старому другу. Если Воронов будет в Москве — вот адрес друга, можно зайти.

Я записал.

К пяти попрощались. Боба проводил до двери Лавки.

— Алексей.

— Да?

— Если пишете прозу или стихи — посылайте мне. Я читаю и комментирую. Бесплатно, для своих.

— Не пишу.

— Жаль. Вы могли бы.

Я улыбнулся.

— Может, и начну.

— Может, и начнёте.

В воскресенье шестого января я ехал на Васильевский. Шестая линия, дом тридцать. Анна Серафимовна Костычева.

Я нашёл дом — старая четырёхэтажка, парадная с лепниной, стеклом расписана. Поднялся на третий этаж. Звонок — старый, кнопка-латунная, нажал.

Открыла маленькая женщина лет шестидесяти пяти. Узнаваемая — похожа на Валю, только тоньше, городская.

— Анна Серафимовна?

— Да.

— Я Воронов. От Вали из Краснозаводска. Она передала привет.

Лицо её осветилось.

— Заходите, заходите!

Квартира её была — однокомнатная, большая по советским меркам, тридцать метров. Книжные полки везде. Кот спал на стуле — серый, длинношерстный, толстый.

— Это Бомбус, — сказала Анна Серафимовна. — Старый, четырнадцать лет. Уже как родственник.

— У Вали — Барсик, тоже толстый.

— Я знаю. Мы по телефону про котов больше говорим, чем про людей.

Она поставила чайник, достала варенье — клубничное. Чашки старые, тонкие.

— Рассказывайте про сестру. Я её не видела уже три года.

Я рассказал — что видел. Барсик жив. Зима в Краснозаводске ранняя, снег с ноября. Валя работает, печёт пироги, вяжет. Кофе любит индийский, я ей привозил. Здоровье — нормальное, без жалоб.

Анна Серафимовна слушала, кивала.

— Спасибо, что зашли. Это редкость — кто-то от Вали, лично. Обычно — только письма, телефон.

— Она мне сказала — если будет минута, передай. Я передал.

— И ей передайте — я её люблю. И — в марте на Восьмое марта позвоню.

— Передам.

Мы посидели ещё двадцать минут. Она рассказала немного о себе — работает в библиотеке Академии наук, специалист по немецкой литературе. Дочь и сын взрослые, в Москве и в Свердловске. Внуки. Муж умер в восемьдесят первом — то есть не восемьдесят первом, она оговорилась — в семьдесят восьмом.

К семи я попрощался. Она проводила до двери.

— Воронов.

— Да?

— Вы Вале — не родственник?

— Нет.

— А кто?

Я подумал.

— Друг.

Она кивнула. Принимала.

— Хорошо. Друг — это редко. Берегите её. И — она вас.

— Берегём друг друга.

— До свидания, Алексей. Спасибо, что зашли.

Я вышел.

В понедельник седьмого января было православное Рождество. Официально — рабочий день. Но Савицкий пригласил меня на ужин — домой, к семье. «Жена, дети, тихо. Без церкви, конечно — но всё-таки повод посидеть».

Я согласился.

В шесть я был у его дома — жил он на Суворовском, в довоенной пятиэтажке. Третий этаж, обычная двухкомнатная. Открыла жена — Тамара Ильинична, женщина лет тридцати восьми, с тёплым лицом, в фартуке.

— Воронов? Заходите. Виктор о вас рассказывал.

Дома были дети — мальчик лет десяти и девочка лет семи. Мальчик играл в шашки сам с собой. Девочка читала книгу. Оба посмотрели на меня, поздоровались, вернулись к своим делам.

Савицкий вышел из кухни — в спортивных штанах, в свитере, с полотенцем на плече. Не майор. Просто человек.

— Алексей. Заходи.

В гостиной был накрыт стол. Просто, по-домашнему — селёдка под шубой, оливье, пироги, варёная картошка с грибами. Бутылка коньяка. Бутылка домашней наливки — рябиновая, как сказала Тамара.

Сели. Дети подсели — поужинали быстро, потом ушли в комнату. Мы остались втроём.

Савицкий налил рюмки.

— За знакомство.

— За знакомство.

Выпили. Тамара пригубила, поставила.

— Виктор много про вас рассказывал, Алексей. Хорошо.

— Спасибо.

— Из Краснозаводска?

— Оттуда.

— Жена там осталась?

Я посмотрел на Савицкого. Он посмотрел на меня — спокойно.

— Я не женат.

— Один?

— Один.

— Жалко. — Она отрезала пирога. — Мужчина один — это всегда жалко.

— Тома, — сказал Савицкий тихо.

— Молчу, молчу.

Он посмотрел на меня. Усмехнулся.

— Жена считает, что любого холостяка надо женить.

— Не любого, — сказала Тамара. — Хорошего.

Я улыбнулся. Это был тёплый дом — простой, без напряжений. Мне здесь было хорошо.

Мы сидели долго. Савицкий рассказывал про детей — старший хочет в военные, вот в чём вопрос. Тамара — против, мать же. Савицкий — сначала тоже был против, но видит, что мальчику это близко по характеру. «Может, и пойдёт. Время покажет».

Брата он сегодня не упоминал. Я тоже не спрашивал. Иногда умалчивание — лучше слов.

В десять я попрощался. Тамара дала пакет — пирогов с собой.

— Это вам в гостиницу. Не мужское дело — пироги дома пропадают, лучше съесть.

— Спасибо.

Савицкий проводил меня до двери. У двери остановил.

— Воронов.

— Да?

— Если что-то понадобится в Ленинграде — приедешь снова, или письмо напишешь, — мой адрес у тебя есть. Жди ответа. Я — есть.

— Знаю.

— И — не забывай нас.

— Не забуду.

Среду девятого, четверг десятого, пятницу одиннадцатого я доделывал последние формальности. Сдавал ключи в гостинице вперёд — съезжаю двенадцатого утром. Покупал билет на поезд — на тот же шестой, в восемнадцать ноль-ноль. Прощался с дежурными. С администрацией Управления.

В четверг вечером — звонил Горелову.

— Юр.

— Алёша. Слышу тебя.

— Послезавтра в Краснозаводске.

— Жду.

— Юр. Что у Ирины?

Пауза.

— Алёша, было вот что. Третьего января — после праздников — прокурор района вызвал её к себе. Сказал — пришёл звонок из облпрокуратуры. Запрашивают материалы дела Потапова для проверки соответствия квалификации. Это — первый шаг к тому, чтобы дело передать вышестоящей инстанции.

— И что она?

— Она сказала прокурору — дело идёт, есть материалы, передавать рано. Прокурор — согласился, но не обрадовался. Сказал — собирай папку, вышли в облпрокуратуру копии, как требуют, но дело держи у себя.

— Она передала?

— Передала. На прошлой неделе.

— И?

— Пока — тишина. Но Алёша — мы с ней понимаем, что это не конец. Облпрокуратура изучит копии, потом — снова запрос. Возможно — давление сильнее.

— Как она?

— Держится. Но устала. Не плачет, не жалуется. Просто — смотрю на неё, вижу — устала.

— Скажи ей — я двенадцатого. С двенадцатого — я с ней.

— Скажу.

— Юр. Спасибо.

— Хватит благодарить. Возвращайся.

В пятницу одиннадцатого я зашёл в Эрмитаж — попрощаться с Еленой. Мы договорились. Она была на работе, провела меня через служебный, сидели в её кабинете полчаса.

— Уезжаешь?

— Завтра.

— Передаёшь Нине?

— Передам.

— Алексей. Я в марте приеду. Точно. На Восьмое марта.

— Скажу ей.

Она встала, подошла к шкафу. Достала маленький свёрток.

— Это ей. Платок шерстяной, я связала. Ей нравились всегда такие.

Я взял. Положил в карман пальто.

— Спасибо.

— И — это тебе.

Она протянула вторую вещь — фотографию в маленькой рамке. На ней — она с детьми, из этого года, недавняя. Чёрно-белая, в простой деревянной рамке.

— Зачем мне?

— Просто — на память. Что мы встречались. Что в Ленинграде у тебя — есть человек.

Я взял.

— Спасибо, Елена.

— До свидания, Алексей.

Я ушёл.

В пятницу вечером я собрал чемодан. Книги от Бобы, от Хемингуэя, от Тарковского — на дно. Иконку Нины Васильевны — туда же, в платке. Фотографию Елены — между книг. Платок для Нины — отдельным свёртком, чтобы не помялся. Свои вещи — поверх.

Чемодан стал тяжелее, чем когда я приехал.

Я сидел на кровати, смотрел на него. Думал — что я теперь везу обратно. Двадцать восемь дней Ленинграда. Дело — раскрытое. Имена — записанные в памяти и в блокноте. Книги. Иконку, которую я не вынимал из ящика весь срок. Пироги — я их съел все за первую неделю, как Зорин и предсказывал, плохо хранятся.

И — людей. Бобу. Фельдмана, который теперь в тюрьме. Савицкого с его семьёй. Елену с её детьми. Анну Серафимовну с её котом. Хохлова — взятого курьера. Алексеева — в камере. Гинзбурга — взятого где-то на этой неделе, по линии КГБ, я не знал точно когда.

Каждый — в моей памяти. Каждый — на своём месте.

Я лёг. Заснул быстро.

В субботу двенадцатого января в восемь утра я был на Московском вокзале.

Поезд номер шесть стоял у платформы — длинный, заснеженный. Я нашёл свой вагон — четвёртый, нижняя полка. Проводница — другая, не та, с которой я ехал сюда.

Я зашёл в купе. Положил чемодан, сел.

Минута до отправления. За окном — серый ленинградский январь, перрон, провожающие. Я не ждал никого — Савицкий попрощался вчера, других некому. В этом городе у меня не было дома.

Поезд тронулся. Качнулся, плавно пошёл.

Вокзал уходил. Я смотрел в окно — последний раз. Потом — улицы, потом — окраины, потом — поля.

Ленинград остался за спиной.

Я ехал восемнадцать часов. Спал, читал, смотрел в окно. Думал — об Ирине. О том, что она ждёт. О том, как я её увижу.

В купе ехали другие пассажиры — пожилая пара, ехавшая в гости в Москву, и молодой человек, военный, ехавший на службу. Они говорили между собой. Я молчал.

К утру — Москва. Вокзал, переход, второй поезд — маленький, до Краснозаводска, двенадцать часов. В дневное время.

В одиннадцать тридцать — Краснозаводск.

Я смотрел в окно. Поля, заснеженные. Деревеньки. Перелески. Знакомые виды — я их видел уже месяц назад, в обратную сторону. Сейчас — возвращался.

К одиннадцати тридцати поезд замедлился. Платформа — родная, узкая, низкая.

Я взял чемодан, вышел в тамбур.

Поезд остановился. Дверь открылась.

На платформе стоял Горелов. Один. В милицейской шинели, без головного убора. Щёки красные от мороза.

Увидел меня. Поднял руку.

Я спустился. Подошёл.

— Юр.

— Алёша.

Он обнял меня — крепко, по-мужски, неловко. Я обнял в ответ.

— Доехал.

— Доехал.

Мы стояли минуту. Потом он отступил.

— Поехали в отдел?

— Поехали.

Мы пошли по платформе. Я нёс чемодан. Снег под ногами скрипел — настоящий, краснозаводский, не ленинградский.

— Юр. Как Ирина?

— Жива. Утром позвонила — узнавала, когда твой поезд. Сказала — будет в прокуратуре до пяти. Если хочешь — заходи.

— Зайду.

— Ну тогда — в отдел. Час побудем, потом отпущу.

Мы шли к машине. Я смотрел на город — вокзальная площадь, серое здание управления железной дороги, дальше за ним — улицы, дома, моя улица где-то там, моя коммуналка.

Краснозаводск.

Я приехал.