В понедельник четырнадцатого января я проснулся в шесть.
Лежал секунду — не сразу понял, где я. Тёмная комната, тёплая. Кровать под одеялом. Запах коммуналки — старого дерева, чуть-чуть еды от соседей.
Краснозаводск. Дома.
Я провёл рукой под матрас — у изголовья. Тетрадь — на месте. Углы загнуты так, как я их оставил месяц назад. Никто не трогал. Я выдохнул — сам не понимая, что напрягался.
Встал. Оделся медленно. На кухне Нина Васильевна уже была — за столом, с чашкой чая, как всегда.
— Алёша.
— Доброе утро.
— Как спалось?
— Не сразу заснул. Потом — крепко.
— Понятно. Чужие постели не сразу отпускают.
Я налил чай. Хлеб с маслом. Вчера вечером я приехал поздно — после прокуратуры, после короткой встречи с Гореловым в отделе. Нина Васильевна ждала меня. Поужинали вдвоём, я отдал ей платок от Елены и фотографию — «вот, как просили». Она долго смотрела на снимок, не комментировала. Платок — провела рукой, сказала: «Леночка вязала. Помню её петли». Сложила, убрала в ящик.
Сейчас, утром, она была — спокойная. Как всегда.
— Сегодня — в отдел?
— Да. К девяти.
— Завтра — пироги испеку. Для нас и для Ирины.
— Спасибо.
Я ел. Думал — она сказала «и для Ирины». Раньше Ирину она по имени не называла так. Что-то изменилось за месяц моего отсутствия.
— Нина Васильевна.
— Что?
— Что нового было, пока меня не было?
Она подумала.
— Геннадий не пьёт. Уже два месяца. Впервые за десять лет.
— Хорошо.
— Очень хорошо. Сын его, Пашка, школу заканчивает в этом году. Геннадий хочет, чтобы поступал в техникум — по электротехнике. Пашка хочет в армию. Спорят. Тихо, без крика, но видно.
— Юра — заходил?
— Юрий Михайлович — да, два раза. На прошлой неделе и на этой. Просто чай попить, спросить как. Хороший человек.
— Ирина?
Пауза. Она посмотрела на меня.
— Не приходила сюда. Я её редко вижу.
— Знаете, что у неё было?
— Что?
— Давление по делу.
Нина Васильевна помолчала.
— Не знала. Догадывалась.
— Догадывались?
— Я её не близко знаю, но — вижу её в магазине, на улице иногда. Лицо у неё в декабре было — тяжёлое. Я это заметила.
— Она держится.
— Знаю, что держится. Я тебе говорила — она сильная.
Я кивнул.
— Иди, — сказала она. — Опоздаешь.
В отделе в девять без пяти меня встретил Горелов — у входа.
— Алёша. Нечаев ждёт.
— Сразу?
— Сразу. Он сам пришёл рано, специально. Сказал — как только Воронов появится — ко мне.
Я снял пальто, пошёл в кабинет Нечаева.
Пётр Семёнович сидел за столом, в форме, в очках. Перед ним — мой отчёт по командировке, который я отправил из Ленинграда телеграммой ещё до отъезда. Он его уже прочитал — листы с пометками.
— Воронов. Садись.
Я сел.
— Прочитал твой отчёт.
— Принял.
— Большое сделал. Не ожидал — но рад. Савицкий тоже доволен — он мне послал отдельную записку, с рекомендацией к награде.
— Знаю.
— Но я сейчас не про награду. Расскажи мне — то, что в отчёт не вошло. Что у тебя своего.
Я подумал. Решил — сказать значительно больше, чем в отчёте.
— Алексеев — взяли. Он назвал круг в Ленинграде — Гинзбург и ещё семь имён в музеях. Передали в КГБ — теперь это их работа, кто и как сядет.
— Знаю. Это в отчёте.
— Дальше — взяли курьера из Москвы. Хохлов. По его словам, в Москве у него был контакт — Дмитрий Сергеевич, без фамилии. Описание: лет шестидесяти, высокий, седой, в очках, машина «Волга» с водителем.
Нечаев слушал, не перебивал.
— Описание похоже на Ставровского.
— Ставровский — это бывший зам директора, переведённый в министерство в семьдесят шестом?
— Да. Горелов про него собирал материал — машина с серией К-67 в Краснозаводске была в его распоряжении в семьдесят четвёртом.
— Помню.
— Я думаю — Дмитрий Сергеевич это он. Или — кто-то близкий к нему. Если по фотографии Ставровского показать Хохлову — он опознает или не опознает. Это будет связь Краснозаводск — Ленинград — Москва, замкнутая.
Нечаев откинулся на стуле. Долго молчал.
— Воронов.
— Да?
— Ты понимаешь, куда это идёт.
— Понимаю.
— Министерство. Москва. Полковник в запасе со связями.
— Знаю.
— Это — другая весовая категория. Это не Громов. Это — людей убирают, дела закрывают, командировки отзывают.
— Знаю.
Он смотрел на меня. Долго.
— Ты — будешь идти?
— Буду.
— Один?
— Не один. С Гореловым. С Ириной. С теми, кто согласится.
— А я?
— Я не прошу вас.
— Я знаю, что не просишь. — Он помолчал. — Но я подумал, пока тебя не было.
— И?
— Я тебе говорил — мне сорок семь, у меня дети, я в свои годы не могу рисковать так, как ты. Это правда. Но и — я не могу больше делать вид, что не вижу. Я уже один раз промолчал в семьдесят четвёртом — по Потапову. Если промолчу и сейчас — не выживу с этим. Это уже про самого себя.
— Что предлагаете?
— Я не буду в первой линии. Но — я не буду мешать. И — если будет нужна моя подпись по запросу, по командировке, по любому формальному ходу — поставлю. И — если будет давление сверху на отдел, чтобы тебя свернуть, — я буду тянуть и крутить, сколько смогу.
Я смотрел на него.
— Спасибо, Пётр Семёнович.
— Не благодари. Это — моё. Я тебе — должен. За семьдесят четвёртый.
После Нечаева я пошёл в наш кабинет. Горелов сидел за своим столом, писал. Поднял голову.
— Доложил?
— Доложил. Поддерживает.
— Значит, сегодня хороший день.
Я сел за свой стол. Месяц не сидел — стол был чистый, бумаги мои, оставленные перед отъездом, кто-то аккуратно сложил в стопку.
— Юр. Расскажи про Ирину.
Он отложил ручку.
— Третьего января прокурор района Иван Михайлович вызвал её к себе. Сказал — поступил звонок из облпрокуратуры. Запрашивают копии материалов дела Потапова для проверки соответствия квалификации. Обычно такие проверки делаются перед тем, как забирать дело наверх.
— И?
— Ирина сказала Ивану Михайловичу — дело идёт, есть фактура, передавать наверх рано. Иван Михайлович согласился, но видно — испугался. Сказал — собирай папку, отсылай копии в облпрокуратуру, как требуют, но дело держи у себя.
— Когда отправили копии?
— Седьмого января.
— Реакция?
— Пока тишина. Но мы понимаем — это не конец. В областной прокуратуре сейчас изучают копии. Что они с ними сделают — неизвестно. Возможно — забрать дело. Возможно — закрыть с формулировкой «недостаточно оснований». Возможно — что-то ещё.
— Кто в облпрокуратуре?
— Прокурор области — Беляев. Я его лично не знаю. Но — Ирина через коллег узнала: Беляев осторожный, не любит шума. Если ему сильно надавят — он поддастся. Если давление слабое — будет тянуть, не отказывая прямо.
— Значит — давить должны были на него.
— Да. Но кто и откуда — пока не знаем.
Я кивнул.
— Юра, — сказал я. — Ставровский. Думаю, он. Описание из Ленинграда совпадает.
Горелов поднял брови.
— Что за описание?
Я рассказал — про Хохлова, про Дмитрия Сергеевича. Горелов слушал, потом покачал головой.
— Может быть. Но без опознания — мы это утверждать не можем.
— Опознание возможно. Можно попросить КГБ, через Зимина — показать Хохлову фотографию Ставровского. Если опознает — у нас связь.
— Нужно через Зимина?
— Через КГБ — у них в разработке Хохлов и Гинзбург по политической линии. Прямой запрос от нас о Ставровском пройдёт через несколько столов и затеряется. Через Зимина — быстро.
— Когда увидишь его?
— Думаю — скоро. По плану — он сам найдёт меня.
— Хорошо.
К одиннадцати я пошёл в прокуратуру.
На улице было морозно — минус пятнадцать, мне сказали, — но солнечно. После Ленинграда с его серостью и сыростью — Краснозаводск был ярче, чище, пронзительнее. Снег скрипел под ногами. Дым из труб шёл прямо вверх — без ветра.
В прокуратуре дежурный кивнул, пропустил. Я поднялся в кабинет Ирины.
Постучал. Голос изнутри: «Войдите».
Я вошёл.
Она сидела за столом. В тёмном свитере, волосы собраны. Подняла голову — увидела меня. На секунду — что-то в лице, что я не успел расшифровать. Потом — спокойствие.
— Алексей.
— Ира.
Я подошёл, сел напротив.
Мы смотрели друг на друга. Молчали секунду.
— Когда приехал?
— Вчера вечером. К Горелову зашёл, потом — домой.
— Как командировка?
— Хорошо. Большое сделали — расскажу подробно потом, не тут.
— Понимаю.
Пауза.
— Ира.
— Что?
— Юра рассказал — про звонок из облпрокуратуры.
Она кивнула.
— Рассказал.
— Как ты?
Она подумала. Сказала спокойно:
— Устала. Но — держусь.
— Я рядом теперь.
Она посмотрела на меня. Долго.
— Знаю.
Молчание.
— Алексей.
— Да?
— Я думала, что выдержу одна. А потом — поняла, что выдерживаю, но — пусто. Что когда тебя нет — даже если делаю всё правильно — пусто.
Я смотрел на неё.
— И?
— И я была рада, когда Юра сказал — двенадцатого приедешь. Очень рада.
Я не нашёлся, что сказать. Помолчал.
— Я тоже думал о тебе.
— Знаю. Юра передал.
— Не только то, что он передал.
— Я знаю это и без него.
Мы сидели молча.
— Ира. В пятницу — поужинаем?
— Поужинаем.
— Хорошо.
— Хорошо.
Я встал, собирался идти. У двери остановился.
— Ира.
— Что?
— Я вот в Ленинграде гулял по набережной у Невы. Один, в новогоднюю ночь. И — представлял, что мы с тобой стоим там вместе. Что — однажды.
Она смотрела на меня. Глаза стали мягче.
— Однажды — съездим, — сказала она.
— Съездим.
Я вышел.
К обеду я был у Вали-почтальонши.
Она открыла, увидела меня, всплеснула руками.
— Воронов! Заходи, заходи.
Я вошёл. Снял пальто. На кухне — тёплый запах, она пекла, как обычно по понедельникам.
— Я ненадолго, — сказал я.
— Все так говорят. Садись, чай ставлю.
Я сел. Барсик спал на стуле — на том же, что в декабре. Не двинулся, когда я сел напротив.
— Валя, — сказал я. — Я был у Анны Серафимовны. Она вам передала.
Лицо её осветилось.
— Серьёзно? Как она?
— Хорошо. Бомбус толстый и старый. Квартира та же, на Шестой линии. Передала — что любит вас. Что в марте позвонит обязательно.
— Бомбус. Помню Бомбуса. — Она расплакалась — тихо, не вытирая, продолжая ставить чашки. — Прости, милок. Это — слёзы радости. Я уже думала — может, не доеду к ней. А ты — доехал, передал.
— Не плачьте.
— Не плачу. — Она вытерла лицо. — Вот, чай.
Мы пили чай. Я рассказывал коротко — про её квартиру, про разговор. Не вдавался в подробности — но передал главное. Анна жива, помнит, любит.
— Спасибо, Воронов. От всего сердца.
— Не за что, Валя.
Она кивнула. Помолчала.
— У меня для тебя — тоже есть.
— Что?
Она встала, пошла в коридор, к шкафу. Принесла конверт.
— Пришло на прошлой неделе. На моё имя. Без обратного адреса. Внутри — листок. Я открыла, прочитала — поняла, что это не мне.
Я взял конверт. Действительно — на её имя, без обратного адреса. Штемпель — Ленинград, восьмое января.
Внутри — четвертушка тетрадного листа. Тонкий аккуратный почерк. Я узнал — Бобин.
«А. С. Передайте В. А. М. Хохлов опознал Дмитрия Сергеевича на фотографии Ставровского — сообщили мне через адвоката Ф. Сообщение от И. А.: Потапов перед смертью звонил в ЦК — конкретно, кому именно, И. А. вспомнил после внутреннего обсуждения — Терентьев Пётр Алексеевич, тогда заведующий отделом промышленности ЦК. Сейчас Терентьев — заместитель министра в том же министерстве, где Ставровский. Будьте осторожны. А. Л.»
Я перечитал. Потом — ещё раз.
Терентьев Пётр Алексеевич. Заместитель министра. Заместитель того министра, под которым работает Ставровский. Это значит — Ставровский знаком с Терентьевым. Это значит — Потапов в семьдесят четвёртом звонил Терентьеву, сообщить о схеме на заводе. Терентьев — сообщил Ставровскому. Ставровский — Громову. Громов — заказал убийство.
Или — Терентьев и Ставровский это знали изначально, и Потапов просто наткнулся не на того человека.
Я опустил листок. Валя смотрела на меня.
— Серьёзное? — спросила она.
— Очень.
— Значит, я правильно сберегла.
— Очень правильно.
— Алёша. — Она впервые назвала меня так. — Я не понимаю всего. Но я вижу, что ты копаешь большое. Если что — я с тобой. Что нужно — спрашивай.
— Спасибо, Валя.
— Я тебе не из любопытства. Я — потому что вижу, что ты — настоящий.
Я кивнул.
Она посмотрела на меня.
— Алёша.
— Что?
— Возьми ещё пирогов. С яблоками.
Я взял.
Вечером я сидел дома, в своей комнате. Дверь закрыта. Тетрадь под матрасом — открыта, на коленях. Я записывал — Терентьев Пётр Алексеевич, заместитель министра. Связь с Потаповым через звонок осенью семьдесят четвёртого. Ставровский — звено. Громов — звено. Терентьев — выше Ставровского.
Это была — карта. Москва, министерство, конкретное имя.
Я смотрел на неё долго. Потом закрыл тетрадь, спрятал.
Завтра — Хорь. Расспросить про связи Громова. Возможно — кто-то из них что-то слышал про Терентьева. Или — про Свердловск и Тулу, о которых, по плану Зимина, есть звенья.
Во вторник в десять утра я был у Хоря.
На станции мороз, тепловозы дымят, грузчики ходят в ватниках, разогретые работой. Я зашёл в сторожку. Ковпак — узнал меня, поднял голову, опустил.
Хорь сидел за столом. Чай. «Беломор». Увидел меня — кивнул, не удивился.
— Воронов. Доехал.
— Доехал.
— Садись.
Я положил перед ним две пачки «Беломора» — привёз из Ленинграда, ленинградского производства, та же папироса, но с другой пачкой. Хорь рассмотрел, кивнул.
— Колуна видел?
— Видел.
— Помог?
— Помог. Спасибо, Хорь.
— Не за что.
Я сел. Он налил чай. Молчали минуту.
— Хорь.
— Да?
— Что в городе, пока меня не было?
Он подумал.
— Холодно.
— А по делу?
— По делу — есть кое-что. Не быстро, не громко, но — есть.
— Слушаю.
Он закурил.
— Громовские связи — они ещё в городе. Не все взяли. Когда Громова посадили, многие потеряли работу — но не ушли из города. Часть — устроилась в простые места, на завод, на стройку. Они — без копейки сейчас, потому что раньше получали через Громова, а сейчас — нет. Они — нервные.
— И?
— Один из них в декабре пил в пивной на Лесной. Я там бывал, знаю кто. Он начал говорить — пьяный, шёпотом, своему знакомому. Я слышал не всё, но — обрывками.
— Что говорил?
— Говорил — «Москва прижимает. Ставровский прислал кого-то в декабре. Расспрашивал — кто молчит, кто говорит. Боюсь, что меня как Потапова уберут».
Я напрягся.
— Ставровский прислал кого-то?
— Так он сказал.
— Кого именно — он не назвал?
— Нет. Только — «прислал кого-то».
Я думал.
— Хорь. Этот человек — кто?
— Сторожев Виктор. Лет сорок пять. Был у Громова кладовщиком на складе спецоснащения. Знал многое — что приходит, что уходит. Сейчас — сторож на второй базе, через две улицы от завода «Красный металлург».
— Поговорить с ним?
— Можно. Но — он напуган. Если придёшь как опер с протоколом — закроется. Если как-то иначе — может разговориться.
Я подумал.
— Хорь, ты мог бы привести его?
— Не могу. Я с ним не близок. Если он меня увидит с тобой — закроется ещё крепче. Скажет «пришли вдвоём, точно по делу».
— А просто — устроить встречу? В пивной, например?
— Это можно. Я могу его подвести в пивную, ты там — случайно. Подсядешь, разговоришься.
— Когда?
— Сегодня вечером. После шести он там бывает.
— Хорошо.
Вечером в шесть я был в пивной на Лесной. Маленькая, прокуренная, шумная — рабочий вечер, мужики после смены. Я взял пиво, сел в углу.
В шесть двадцать вошёл Хорь — с человеком. Сторожев. Высокий, костлявый, с морщинистым лицом, в потёртом пальто. Хорь подвёл его к стойке, заказали пиво. Хорь увидел меня — кивнул, как бы случайно. Сторожев тоже посмотрел.
Через минут пять Хорь сказал что-то Сторожеву, поставил кружку, ушёл. Сторожев остался один — с кружкой, у стойки.
Я подождал минуту. Потом встал, подошёл, попросил у бармена ещё пива. Стал рядом со Сторожевым.
— Холодно, — сказал я просто.
— Холодно.
— Пиво отогреет?
— Не очень.
— Согласен.
Молчали. Он отпил, посмотрел на меня. Я был в пальто, в свитере — никак не похож на опера. Просто человек.
— Не местный?
— Местный, — сказал я. — Но недавно. С сентября.
— Откуда?
— Из Москвы.
— А.
Молчание.
— Виктор Сторожев, — сказал он.
— Алексей Воронов.
Он замер. Поставил кружку.
— Воронов?
— Да.
— Тот самый?
— Какой?
— Угрозыск. Громова закрыл.
Я смотрел на него. Решил не отрицать.
— Тот самый.
Он смотрел на меня. Глаза серые, тяжёлые.
— Значит, и сейчас по делам.
— По разным. Сейчас — пиво пью.
— А раньше — может быть, искали меня?
— Не знаю. А вы кто — кроме Сторожева?
Он усмехнулся.
— Кладовщик с завода «Красный металлург». Бывший. При Громове работал. Сейчас — сторож на базе.
— Слышал.
Он посмотрел на меня — испытующе.
— Слышали? — хмыкнул он. — Это значит, что искали.
— Не искал. Но услышал.
— От кого?
— Не скажу. Но — услышал, что вы беспокоитесь.
Он отвернулся к стойке. Долго молчал.
— Воронов, — сказал он тихо. — Я с вами здесь. В пивной. Один. Без свидетелей. Это — не ваше место и не моё.
— Понимаю.
— Если хотите поговорить — давайте, по-простому. Без протокола. Я скажу, что знаю. Но — не буду подписывать ничего.
— Согласен. Без протокола.
Мы взяли по второй кружке, отошли в угол, сели.
— Слушаю, — сказал я.
— Громов посадил, наши все попадали. Мне — повезло. Я был мелкая сошка, по моей линии не копали. Ушёл со склада сам, оформил перевод на базу. Тихо.
— Потом?
— Потом — в декабре, недели три назад, — приехал в Краснозаводск человек. Из Москвы. Я узнал случайно — через знакомого, который работал у Громова в кадрах. Человек ходил по бывшим связям, расспрашивал.
— Кто человек?
— Не назвал имени. Но — ясно, по чьему поручению.
— По чьему?
— Ставровского. Все знают, что Ставровский — он за всем стоял ещё до Громова. Громов — был у него под рукой. Когда Громов попал — Ставровский потерял канал в Краснозаводске. И — теперь восстанавливает.
— Этот человек — что хотел?
— Он расспрашивал — кто из бывших жив, кто молчит, кто может проговориться. Хотел понять — кому платить, кого убирать.
— Он с вами говорил?
— Говорил. Я молчал — сказал, что ничего не знаю, я был мелкой сошкой, при Громове не лез в дела.
— Поверил?
— Не знаю. Возможно, поверил. Возможно — отметил меня как ненадёжного.
Я смотрел на него.
— Ставровский в Москве?
— В Москве. Министерство какое-то, я точно не знаю. Полковник в запасе.
— А над ним — кто?
— Не знаю.
— Терентьев — слышали такого?
Сторожев замер.
— Слышал.
— Кто?
— Кто-то очень крупный. В шестидесятых — он работал в Краснозаводске, в обкоме, потом — пошёл в Москву. Сейчас — где-то в министерстве, наверное. Ставровский с ним работал ещё при Краснозаводске.
— То есть Ставровский — его человек?
— Был. Сейчас — не знаю. Может, всё ещё.
Я записывал в памяти. Терентьев работал в Краснозаводске в шестидесятых — этого я не знал. Это значит — связи между ними старые, личные. Это значит — структура была давно.
— Сторожев, — сказал я. — Мне нужна ваша помощь.
— Какая?
— Если вы вспомните что-то ещё — про этого человека, который приезжал в декабре, про знакомых из Громовских, кто что говорит, — приходите ко мне. Не в отдел — это вас засветит. На рынок, у Семёныча, где сапоги. Я там бываю. Скажете — «к Воронову». Передаст.
— А зачем мне?
— Затем, что если вас Ставровский «отметил» — то рано или поздно с вами что-то случится. Как с Потаповым. Как с Ильиным. Если поможете нам — мы вас защитим.
— Защитите?
— Обещаю.
Он смотрел на меня долго.
— Хорошо. Подумаю.
— Думайте. Времени не очень много.
Он кивнул.
Я встал, заплатил за пиво, попрощался. Вышел.
В среду утром в отделе я рассказал Горелову про Сторожева. Подробно.
Горелов слушал, кивал.
— Терентьев. — Он покачал головой. — Это уже совсем большое.
— Знаю.
— Мне в Краснозаводском обкоме знакомая работает — секретаршей в архиве. Можно проверить, был ли Терентьев тут, когда. Запрошу — без шума, через её папку.
— Запросите.
— Сделаю на этой неделе.
К обеду я работал по текущим бумагам — рутина, отчёты, ничего срочного. В голове крутилось — Терентьев. Москва. Замминистра. Если он действительно — это другая высота, чем Ставровский.
В четыре часа меня позвал дежурный — звонят.
Я снял трубку.
— Слушаю.
Мужской голос. Не знакомый. Средний, спокойный.
— Воронов?
— Я.
— Завтра в пять часов вечера — на набережной, у моста через Воронку. Один. Не будьте в форме.
— Кто говорит?
— Знакомый.
Положил трубку.
Я постоял с телефоном в руке. Потом — повесил.
Зимин.
Четверг семнадцатое января.
Я весь день работал — рутина, бумаги, короткий выезд на оформление мелкого хулиганства на окраине. Голова была занята другим. К пяти подходило — я приехал из выезда в отдел, переоделся в гражданское, вышел.
На улице — мороз, минус восемнадцать. Ветер. Снег падал крупный, колючий.
До набережной — пятнадцать минут пешком. Я шёл, заматывая шарф плотнее.
Воронка — речка маленькая, протекает через окраину города. Через неё — деревянный мост, старый, на каменных опорах. Набережная — узкая дорожка вдоль реки, тополя по обоим берегам, пустая в это время года.
На мосту никого. Я подошёл, остановился.
— Минута, — сказал голос за спиной.
Я обернулся.
Зимин — стоял в нескольких шагах, у дерева. В пальто, в шапке-ушанке. Среднего роста. Лицо — обычное, ничем не приметное. В очках с тонкой металлической оправой. Лет сорока пяти, может, пятидесяти.
Я не двинулся.
— Здравствуйте, — сказал я.
— Здравствуйте, Алексей Михайлович. — Он подошёл. — Холодно сегодня.
— Холодно.
Мы стояли на мосту. Ветер дул вдоль реки. Я посмотрел вокруг — никого. Только мы двое.
— Спасибо, что пришли, — сказал Зимин.
— Мне передавали через Бобу, что вы будете в Краснозаводске.
— Боба — хороший человек. Я ему многим обязан.
— Мне он тоже понравился.
Зимин кивнул. Помолчал.
— Алексей Михайлович. У меня немного времени. Скажу коротко, по делу.
— Слушаю.
— Первое. Я знаю — вы получили информацию из Ленинграда через Валю. Боба передал через моего человека. Терентьев — фамилия настоящая, я подтверждаю. Заместитель министра, в министерстве, где Ставровский работает с семьдесят шестого.
— Знаю.
— Терентьев — давний работник системы. Работал в Краснозаводске в шестидесятых годах — был вторым секретарём обкома, потом первым, потом ушёл в Москву. Через него в Краснозаводск приходило финансирование, через него же — кадры. Ставровский — его выдвиженец. Громов — выдвиженец Ставровского.
— Иерархия.
— Да. Терентьев — наверху, Ставровский — посередине, Громов — внизу, в Краснозаводске. Когда Громова взяли — нижнее звено сломалось. Ставровский — в декабре прислал в Краснозаводск своего человека, восстановить связь. Это вы уже знаете.
— Знаю.
— Дальше — вторая часть. У них в системе — несколько таких треугольников, в разных регионах. Один — Краснозаводск, где Громов был звеном. Другой — Свердловск, имя звена Маевский. Третий — Тула, имя звена Карсавин.
— Где они?
— Маевский — в семьдесят восьмом убит. Карсавин — жив, работает на заводе в Туле. Я по этим линиям не имею прямых контактов — по разным причинам, которые я не могу объяснить. Если вы будете копать дальше — Карсавин может быть точкой. Но — будьте осторожны.
— Принял.
— И — третье. — Зимин посмотрел на меня. — Терентьев и Ставровский знают про вас. Не лично — но знают, что в Краснозаводске есть опер Воронов, который копал Громова и теперь копает дальше. После взятия Алексеева в Ленинграде — они поняли, что вы вышли на их канал. Они будут защищаться.
— Как?
— Через прокуратуру — уже начали. Через попытки отозвать вас — могут попробовать. Через прямое давление — пока не делали, но возможно.
— Что вы предлагаете?
— Не предлагаю — даю информацию. Решения — ваши. Но — если хотите советoв: продолжайте копать, но публично — не выходите. Не пишите статьи, не идите в газеты. Работайте через прокуратуру, через КГБ — там, где формальные процедуры. Это медленнее, но безопаснее.
— И ваша роль?
Он помолчал.
— Моя роль — я наблюдаю. Иногда — помогаю там, где могу. Я не курирую вас официально — никаких документов, никаких инструкций. Я — отдельно от системы, в которой работаю. Но — мои интересы совпадают с вашими в части Терентьева. Мне это тоже нужно.
— Зачем вам?
Он посмотрел на меня. Долго смотрел.
— Это — мой вопрос. Я не буду на него отвечать сейчас. Возможно — однажды. Сейчас — я скажу только: я не хочу зла вам. Это вы можете принять как данность.
— Принимаю.
— Хорошо.
Он отступил на шаг.
— Алексей Михайлович.
— Да?
— Если будете передавать что-то мне — через Валю, как раньше. Я буду знать. Если нужна информация от меня — попросите Бобу через адвоката Ферштейна, он передаст мне.
— Понял.
— Ну, до свидания.
— До свидания.
Он развернулся и ушёл — по набережной, в темноту, в снег. Я смотрел ему вслед.
Через минуту он скрылся за поворотом. Я остался один на мосту.
Домой я пришёл к семи. Замёрз — ноги, руки, лицо. На кухне Нина Васильевна жарила картошку. Запах был сильный, домашний.
— Долго гулял, — сказала она.
— Замёрз.
— Сейчас покормлю. Снимай пальто.
Я разделся. Сел за стол.
Она поставила тарелку. Картошка с луком, селёдка, чёрный хлеб, кружка чая. Простой ужин.
Я ел. Она сидела напротив, смотрела.
— Алёша.
— Да?
— Лена звонила сегодня.
— Да?
— Сказала — приехал от меня молодой человек. Серьёзный. Я сказала — да, серьёзный.
Я улыбнулся.
— И что ещё сказала?
— Что в марте приедет. На Восьмое марта.
— Платок понравился?
— Понравился. Ношу его.
Я посмотрел — действительно, на ней был тонкий шерстяной платок, серый, с узором по краю. Он лежал у неё на плечах.
— Красивый.
— Леночка вязала.
Молчание.
— Алёша.
— Что?
— Я не спрашиваю, где ты был.
— Знаю.
— Только — береги себя.
— Берегу.
Она кивнула. Мы доели в молчании.
В пятницу вечером я был у Ирины — не дома, в ресторане «Советская», на улице Ленина. Маленький, тихий, для своих. Мало посетителей — четверг конец рабочего дня, в основном одинокие командировочные.
Мы сели у окна. Заказали — солянку, бифштекс, пюре. Бутылку грузинского вина — «Алазанскую долину», она любила.
Ирина была — в чёрном платье, волосы распущены. Не на работе. Не в служебном.
— Ну что, — сказала она. — Расскажи про Ленинград. Не по делу — по жизни.
Я рассказал. Про гостиницу. Про Зорина и его храп. Про Бобу, которого она не знала, но я представил. Про Елену, дочь Нины Васильевны, — Эрмитаж, запасники, чай у неё дома. Про новогоднюю ночь — один в номере, Брежнев по телевизору, «Ирония судьбы».
Ирина слушала. Иногда улыбалась.
— Один на новый год — это грустно.
— Грустно.
— Я тоже одна была.
— Знаю.
— Раньше — мне было всё равно. Привыкла. А в этом году — впервые подумала, что хочу не одна.
Я смотрел на неё.
— Со мной?
— С тобой.
Я кивнул. Молчал.
— Ира.
— Что?
— Я — буду стараться. Чтобы — не одна.
— Знаю.
Мы пили вино. Ели медленно. Говорили о другом — про её мать в Сочи, я её не видел никогда, она там одна, болеет, Ирина хочет летом съездить. Про её работу — обычные дела, не Потапова. Про Нину Васильевну — Ирина её знала издалека, через прокуратуру, видела пару раз на похоронах общих знакомых. Сказала — «солидная женщина».
— Она тебя любит.
— Меня?
— Тебя. Я её сегодня видела утром — она в магазине стояла, я заходила. Подошла, сказала — «вернулся ваш Алексей? Хорошо. Передавайте привет». Я говорю — «обязательно».
Я улыбнулся.
— «Ваш Алексей» — это её слово.
— Ага. Заметила.
— Сама — что думаешь?
— Я — на её стороне. Она права.
К десяти мы вышли. На улице был мороз. Я взял её под руку — не под локоть, а под плечо, плотно. Шли молча.
Дошли до её подъезда.
— Зайдёшь? — спросила она.
Я подумал. Сказал:
— Не сегодня.
Она посмотрела на меня. Не обиженно — изучающе.
— Почему?
— Потому что сегодня — я хочу ещё подождать. Не из-за того, что не хочу. Из-за того, что — чтобы было правильно.
Она кивнула.
— Понимаю.
— Спокойной ночи, Ира.
— Спокойной ночи.
Я наклонился, поцеловал её в висок. Один раз. Она закрыла глаза на секунду.
— Иди.
Я пошёл.
На углу обернулся — она стояла у подъезда, смотрела вслед. Помахала рукой — коротко, тихо. Я помахал в ответ.
Пошёл домой.
В коммуналке было темно — все спали. Я разделся в коридоре, прошёл в свою комнату.
Сел на кровать.
День был длинный. И вся неделя — длинная. Возвращение — оказалось не паузой, а ещё одной волной работы и движения. Ирина, Хорь, Сторожев, Зимин, Терентьев, Ставровский. Имена, имена, схема растущая.
Я лёг. В голове — крутилось всё. Не давало заснуть.
Через час — встал, зажёг лампу. Достал тетрадь.
Записал:
«Терентьев Пётр Алексеевич. Заместитель министра. Работал в Краснозаводске в шестидесятых, второй секретарь обкома. Выдвинул Ставровского.»
«Ставровский — выдвинул Громова. Громов — звено в Краснозаводске.»
«В семидесятые — расширили на Свердловск (Маевский, убит в 78-м), Тулу (Карсавин, жив).»
«Связь с Ленинградом через Алексеева — обмен на западную литературу. Канал — Хохлов-курьер. Координация в Москве — Дмитрий Сергеевич = Ставровский.»
«Терентьев — выше всех в этой схеме. Москва, министерство.»
Я смотрел на свои записи. Это была — карта.
Я положил тетрадь обратно под матрас. Лёг. Через какое-то время заснул.