В четверг утром Савицкий был спокойнее.

Я зашёл к нему в кабинет в десять. Он сидел за столом, пил чай, читал газету. Поднял голову, кивнул на стул.

— Воронов. Садись.

Я сел.

— Мать ночью звонила, — сказал он. — Брат пока в Туркестане. Рота, в которой он служит, не в передовой группе. Когда пошлют — не известно. Возможно, не пошлют сейчас, возможно, через месяц. Возможно, через полгода.

— Хорошо.

— Не хорошо, но — пока неопределённость. Лучше, чем определённость на войну.

— Понимаю.

Он отложил газету.

— Что у тебя?

— Есть имя.

— Слушаю.

Я подумал, как изложить. Решил — прямо.

— Алексеев Павел Иванович. Бывший научный сотрудник Эрмитажа, специалист по русской иконе восемнадцатого века. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом — по статье, замяли через знакомых, но с работы выгнали. С тех пор — формально безработный, фактически — частный посредник по антиквариату. У него связи во всех музеях Ленинграда — он там всех знал по работе.

Савицкий смотрел на меня. Долго смотрел.

— Откуда это?

— Из моих параллельных контактов. Не могу назвать источник. Но — информация надёжная.

— Понимаю. — Он отпил чай. — Алексеев. Что предлагаешь?

— Проверить через Управление. Поднять личное дело — оно должно быть, если по статье увольняли. Установить адрес, понаблюдать. Если активность подтвердится — наружное наблюдение.

— Сегодня сделаем. У меня в кадрах знакомая, через неё подниму без шума.

Он встал, вышел. Я остался в кабинете один.

Сидел, ждал. Думал — Алексеев. Если Боба прав, и если мои сведения сошлись — мы имеем имя посредника на третий день после знакомства. Это быстрее, чем работало бы Управление в одиночку — Савицкий бы шёл годами через рутинные опросы. А Боба за неделю — выложил. Это и был механизм Зимина: дать Воронову прямой канал к информации, минуя бюрократию.

Это меня не тревожило в первую секунду. Тревожило в следующую — потому что значило, что я сильно зависел от этого канала. Если Боба завтра скажет «больше не помогу» — я останусь без рычагов. Зимин тоже — может убрать Бобу, и я ничего не смогу.

Но это была размышление для других дней. Сейчас — Алексеев.

Савицкий вернулся через час. Сел за стол, открыл папку, которую принёс.

— Алексеев Павел Иванович, — сказал он. — Пятьдесят пять лет. Образование — Ленинградский университет, исторический факультет, кафедра истории искусств, выпуск шестьдесят пятого года. Работал в Эрмитаже с шестьдесят пятого по семьдесят четвёртый, последняя должность — старший научный сотрудник отдела русского искусства. Уволен по семьдесят четвёртому году — кража из фондов, признание обвиняемого, замяли без суда, статья из увольнения — «по собственному желанию», но в личном деле помета.

— Какая помета?

— «Не рекомендуется к работе с фондами и архивами в сфере культуры». Это — чёрная метка. После такой пометы человек не может работать ни в одном музее, ни в одной библиотеке. Только частная практика — что он и делает.

— Адрес?

— Лиговский проспект, дом сто двадцать восемь, квартира тридцать семь. Коммуналка, четыре комнаты, у него одна, шестнадцать метров. Жена ушла в семьдесят шестом. Один.

— Связи в музеях?

— У него их море. Он там работал почти десять лет. Половина нынешних научных сотрудников всех ленинградских музеев — его бывшие однокурсники или коллеги. Они с ним общаются — не открыто, но общаются. Это и есть его рабочая среда.

Я кивнул. Совпадало с тем, что говорил Боба.

— Виктор Григорьевич.

— Да?

— Поставим за ним наблюдение?

— Поставлю. Сегодня же — дам команду в наружку. Запишут — куда ходит, с кем встречается, в каких заведениях бывает регулярно. Через неделю — будем знать. Если что-то подтвердится — берём.

— Через неделю — сегодня двадцать седьмое декабря. Это Новый год прихватит.

— Прихватит. Возьмём после Нового года, если всё подтвердится. Сейчас — пусть наблюдают.

Я кивнул.

— И ещё, — сказал Савицкий. — Воронов. Ты понимаешь, что когда мы возьмём Алексеева — поднимется шум.

— Понимаю.

— Не маленький. Музейная среда у нас — особая. Все друг друга знают. Когда возьмём интеллигента — пойдут разговоры. Кому-то это не понравится.

— Знаю.

— И — ты говорил, что у тебя свои интересы по линии. Это всё пересекается с твоей линией?

— Пересекается.

— Каким образом?

Я подумал. Решил — насколько возможно, прямо.

— Алексеев — посредник. За ним — заказчики. Часть заказчиков — в Москве, в коллекционерских кругах. Это уголовщина. Вторая часть — в Ленинграде, политические, использующие канал для обмена украденного на западную литературу. Это — политика.

— И тебе нужна — какая часть?

— Мне — связь с Москвой. У меня в Краснозаводске убили инженера в семьдесят четвёртом, который нашёл схему хищений. Схема выходит на Москву, в министерство. Я думаю — те же люди, или соседние, сейчас участвуют в этом обмене. Это всё связано.

Савицкий медленно кивнул.

— Понимаю. — Он подумал. — Тогда — допрос Алексеева делать аккуратно. По уголовной — обычно. По связям с Москвой — отдельным каналом. Я возьму на себя ленинградскую часть. Ты — после допроса возьмёшь имена и связи, которые Алексеев может назвать в сторону Москвы. Передадим тебе материал. По возвращении в Краснозаводск — будешь работать.

— Договорились.

— И — последнее. Политическую часть мы передадим в КГБ. Это не наша территория. Когда Алексеев заговорит про Гинзбурга и круг — мы это запишем, но дальше — пойдёт по их линии.

— Понимаю.

— Зимин будет участвовать?

Я посмотрел на него.

— Зимин?

— Воронов, не делай вид. — Савицкий слегка улыбнулся. — Я знаю про Зимина. Он у нас в Ленинграде иногда появляется. По его линии — тонкие дела. Если он за этим сюжетом — мне тоже нужно понимать.

Я подумал. Сказал:

— Я с Зиминым не работаю напрямую. Я с ним пересекался по своему делу в Краснозаводске. Здесь — он, возможно, тоже задействован, но я с ним не контактирую.

— Понятно.

Он не настаивал. Я понял — он удовлетворён моим ответом, потому что ответ честный. Я и правда не контактировал с Зиминым напрямую — только через Бобу.

— Иди сейчас, — сказал Савицкий. — К пяти приходи — будут первые результаты наблюдения, посмотрим.

Я вышел.

К пяти первых результатов ещё не было — наблюдение только начало работать, понадобится день или два. Я работал в Управлении до семи — оформлял протоколы по делу о краже из квартиры Блока. Скучная бумажная работа, но без неё нельзя.

Потом — поехал в гостиницу. Зорин был у себя, читал. Поужинали в столовой, поднялись наверх. Я лёг рано — устал.

В восемь утра в пятницу пришла записка из Лавки. Опять — через дежурную, опять конверт. «А. М. Сегодня к одиннадцати — в кафе на углу Литейного и Невского, „Норд“. Со мной — один человек. А. Л.»

Я подумал. Один человек — значит, Боба ведёт ко мне кого-то из круга. Молодой, по плану — Осип.

К одиннадцати я был в «Норде». Это было одно из старейших кафе Ленинграда — большой зал с высокими потолками, бронзовые лампы, мраморные столы. Полный зал — старушки, командировочные, студенты с книгами.

Боба сидел за угловым столиком, у окна. Напротив него — молодой человек, лет двадцати пяти, в свитере, с бородкой, с рассыпанными русыми волосами. Тонкий, нервный. Смотрел в чашку с кофе.

Я подошёл, сел.

— Алексей, — сказал Боба. — Это Осип. Он согласился поговорить.

Осип посмотрел на меня. Глаза умные, тревожные.

— Просто Осип? — спросил я.

— Просто Осип, — сказал он. — Фамилию — не надо. Меня и так найдёшь, если захочешь, через Аркадия Леонидовича.

— Не буду искать.

— Спасибо.

Боба кивнул.

— Я выйду на десять минут, — сказал он. — Куплю что-нибудь. Поговорите без меня.

Он встал, пошёл к раздаче. Мы остались вдвоём.

Осип выпил кофе. Поставил чашку.

— Аркадий Леонидович сказал — вы из Краснозаводска.

— Да.

— И что вы — не из ленинградской системы. Что вам можно говорить, потому что вы уедете.

— Не совсем так. Я — опер. Если узнаю что-то, что обязан передать, — передам. Но — я работаю по конкретной линии. Кражи в музеях. Не по самиздату, не по политике.

— Значит, политика — не ваше?

— Не моё. Меня интересует — кто организует кражи, как они работают, куда уходит украденное. Не — кто читает что и переписывается с кем.

Осип кивнул.

— Понимаю.

Он помолчал. Собирался с мыслями.

— В нашем круге, — сказал он, — есть человек. Я не знаю его имени. Никто его не знает по имени, кроме узкого внутреннего круга. Он приносит «заказы». Раз в месяц-два — встреча, на которой ему передают список: нужна такая-то книга, такая-то рукопись, такая-то монография. Он берёт список и уходит.

— Через сколько возвращается?

— Через два-три месяца — приходит с готовой посылкой. То, что заказали.

— Книги, рукописи.

— Книги. Но — оплачиваем мы за них необычно. Не деньгами.

— А чем?

Осип посмотрел в окно. Помолчал.

— Тоже — вещами. Список того, что мы можем достать. Это — старые иконы, рукописи писателей, автографы. Иногда — совсем мелкое, типа письма дочери Достоевского. Иногда — серьёзнее.

— Кто эти вещи добывает?

— Не я. Не люди в нашем круге, которые я знаю. Это — отдельная работа. У нас в круге есть несколько человек, которые работают в музеях, в библиотеках. Они достают — через знакомых, через коллег. Не сами берут — а через своих в учреждениях.

— И эти вещи передаются человеку, который приносит «заказы»?

— Да. Он их берёт и уходит. Через месяц — снова с книгами.

— А куда уходят вещи?

— Точно не знаю. Слышал — в Москву, потом за границу. Наш связной — ездит в Москву раз в месяц. Возможно, через Москву — на Запад. Через дипломатов или через еврейских отъезжантов. Точно не могу сказать.

Я кивнул.

— Осип. Этого человека, который приносит заказы, — как часто видите?

— Я лично — четыре раза за полтора года. На общих собраниях круга, не часто.

— Опишите его.

— Невысокий. Лет пятидесяти. Худой, аккуратный. Очки в тонкой оправе. Седеющие волосы. Одет — всегда строго, в костюм, иногда в жилет. Голос тихий. Говорит мало, по делу. Я его внутренне зову — «учёный». Он напоминает учёного.

Это было описание Алексеева. Я сидел спокойно, не показывал, что узнал.

— Имени никто не называет?

— Никогда. Принято — называть его «связной» или «Дмитрий». Это, скорее всего, не его имя.

— Кто его привёл в круг?

— Гинзбург.

— Гинзбург — он же главный?

— Один из главных. У нас в круге несколько человек, которые принимают решения. Гинзбург — один из них. Он привёл связного года полтора назад. До него этого канала не было.

— А раньше — как круг получал западную литературу?

— Раньше — через москвичей. Через знакомых, через дипломатов более прямо. Но это давало мало. Связной увеличил поставки в три-четыре раза.

— Стоит того?

Осип посмотрел на меня. Глаза тяжёлые.

— Это — главный вопрос, который мне в последний год не давал спать.

— Не даёт?

— Не даёт. Я начал понимать — мы продаём наше прошлое за наше будущее. Иконы, которые писали для церквей, рукописи писателей, автографы — это наша история. Мы её распиливаем — за переводы Хайека и Поппера, которые мы должны были бы прочитать в советских университетах, но их нам не дают. Мы — становимся участниками воровства.

— Поэтому вы пришли поговорить?

— Поэтому. Аркадий Леонидович — старый знакомый моего деда. Я рос — слушал его рассказы. Он мне — как родственник. Когда он сказал «есть человек, можно ему рассказать, он не из системы, он не подведёт» — я пришёл.

Я кивнул.

— Осип. Я не могу обещать, что ваше имя не всплывёт. Если по делу будет следствие — могут потребовать показания.

— Знаю. Я готов. Если это разрушит круг — разрушит. Я больше не хочу там быть.

— А что с вами будет потом?

— Не знаю. Уеду, возможно. Если пустят — в Израиль. Если нет — устроюсь где-то на маленькую работу, забуду про самиздат. Главное — не быть участником этого распила.

Боба вернулся через двадцать минут — с двумя пирожными и тремя чашками чая. Мы сидели ещё час. Осип говорил больше — про круг, про устройство, про то, как принимаются решения. Не назвал имён внутреннего круга, кроме Гинзбурга. Это было его пределом — он сказал, что больше не скажет, и мы не давили.

В час он встал, попрощался, ушёл.

Я остался с Бобой.

— Алексей.

— Да?

— Это — Алексеев.

— Да.

— Описание совпадает?

— Полностью.

— Берёте?

— Скоро. Слежка работает с вчерашнего дня. Если подтвердится контакт — возьмём.

Боба кивнул.

— Хорошо. После взятия — будет шум.

— Знаю.

— И — звоните в Краснозаводск чаще.

— Буду.

В субботу утром я ехал на Лиговку.

Хорь дал мне явку — Колун. Лиговский проспект, расспрашивай у стариков. Сейчас, перед взятием Алексеева, я хотел получить независимое подтверждение от уголовной стороны: точно ли Алексеев — не блатной мир. Это нужно было для понимания всей структуры. Если уголовники тоже в этом замешаны — иначе строить дело.

Я вышел из метро на «Лиговском проспекте». Лиговка — длинная, унылая, с серыми домами. Не парадный Ленинград — наоборот.

Я зашёл в первую пивную на углу. Малая, задымлённая, у стойки — двое стариков в ватниках. Подошёл.

— Старичков уважаемых хочу спросить, — сказал я тихо. — Где Колуна найти?

Один из них посмотрел на меня. Старый, со сломанным носом, седые волосы.

— Кто спрашивает?

— От Хоря с Краснозаводска.

— Хоря?

— Да.

Он подумал.

— Дом сорок семь, второй двор, четвёртый этаж, квартира восемнадцать. Если дома — встретит. Если нет — не оставляй ничего.

— Спасибо.

Я взял адрес. Дошёл до дома сорок семь. Двор-колодец, четвёртый этаж. Квартира восемнадцать — последняя в коридоре. Постучал.

Открыл крепкий мужчина лет шестидесяти. Сухой, поджарый, с ясными глазами. В свитере, в тапочках. Не сел — посмотрел, оценил.

— Кто?

— Воронов. От Хоря с Краснозаводска. Усть-Илимск, шестьдесят восьмой.

Колун прищурился.

— Хоря. — Он покачал головой. — Сколько лет.

— Десять с лишним.

— Заходи.

Квартира была маленькая, чистая. Одна комната, кухня. Стол, диван, шкаф с книгами — ого, у блатного книги. Я не показал удивления.

Колун сел напротив за стол. Налил чай — без церемоний, в обычные стаканы.

— Что нужно?

— Имя — Алексеев Павел Иванович. Бывший эрмитажник. Сейчас — частный посредник по антиквариату. Лиговка, дом сто двадцать восемь.

— Знаю такого.

— Знаешь?

— По имени — да. По соседству же. Он сюда не лезет, мы туда не лезем. Тихий мужик. Не наш, не уголовный. Интеллигент, из своих.

— Ему помогают наши?

— Нет. — Колун покачал головой. — Я бы знал. Он работает один — с какими-то своими людьми, не из нашего круга. Книжные, художественные. Иногда — проходят какие-то вещи через его руки. Иконы, автографы. Но не блатным — другим путём.

— Куда?

— Не знаю. Не моя территория. Слышал — на Запад. Но точно — не скажу.

Я кивнул. Это подтверждало.

— Колун.

— Да?

— Спасибо.

— За что. — Он отпил чай. — Ты — мент.

— Да.

— А Хорь — сидевший. Странная пара.

— Так и есть. Но — он мне помог однажды. И я ему — помогаю, чем могу.

— Это — нормально. У нас разные миры, но иногда — пересекаются. Ты — нормальный человек. Я тебе не помогу против наших, но — про чужого скажу, как есть. Про Алексеева — он чужой. Не наш.

— Принял.

Я встал.

— Воронов.

— Да?

— Если будешь уезжать обратно в Краснозаводск — заходи. Чай налью. Хорь тебя посылал — хорошо. Хорь не пускает кого попало.

— Спасибо.

Я вышел.

Слежка за Алексеевым к субботе зафиксировала: каждый день, в районе семи-восьми вечера, он приходит в антикварный магазин на Литейном — старое заведение, с книгами и предметами быта дореволюционных времён. Внутри — задержится на минут двадцать — сорок. Иногда выходит с маленьким свёртком в руках. Иногда без.

Это был его рабочий пункт.

Савицкий назначил засаду на субботний вечер — двадцать девятое декабря. Группа — он сам, я, два оперативника из его отдела, пара постовых снаружи на всякий случай. Не громко — без формы, в штатском.

В семь вечера мы были в антикварном. Хозяин — пожилой мужчина с эспаньолкой — был предупреждён, спокойно сидел за прилавком, читал. Мы — двое в задней комнате, двое в зале как покупатели, я с Савицким — в подсобке.

В восемь двадцать пять — звонок над дверью. Мы услышали из подсобки.

Голос: «Здравствуйте, Сергей Михайлович. Что-то новое для меня?»

Хозяин: «Есть. Пройдите в подсобку, посмотрите».

Шаги. Дверь открылась.

В подсобку вошёл человек. Невысокий, худой, в пальто, в очках, с седеющими волосами. Алексеев. Он увидел нас — и замер.

— Алексеев Павел Иванович, — сказал Савицкий. — Управление внутренних дел Ленинграда. Вы задержаны.

Алексеев не двигался секунду. Потом — медленно сел на стул у двери. Не оказывал сопротивления.

— Понимаю, — сказал он тихо. — Этого следовало ожидать.

Допрос мы начали в антикварном — короткий, для протокола задержания. Вышло всё, как нужно: Алексеев пришёл за свёртком, в свёртке — небольшая старинная икона, девятнадцатый век, не самая ценная, но настоящая. Хозяин магазина передал — по «договорённости с одним коллекционером, его попросили хранить». Это была подстава, но Алексеев не знал.

Потом — на Литейный, в Управление. Кабинет Савицкого, я с ним, протокол. Алексеев сидел напротив. Спокойный, бледный, не плакал.

— Павел Иванович. Расскажите всё. От начала.

Он молчал минуту. Потом начал.

— С семьдесят пятого года. После увольнения из Эрмитажа я работал — частно. Оценки, экспертизы для коллекционеров. В семьдесят восьмом — на меня вышел один человек. Через старого знакомого. Предложил — другую работу. Координировать поставки украденных предметов из музеев, по списку, на Запад. За это — деньги, хорошие. Я сначала отказался. Потом — подумал. У меня была язва, нужна была операция, а денег не было. Согласился.

— Кто на вас вышел?

— Гинзбург. Семён Аркадьевич. Доктор физико-математических наук, профессор ЛГУ.

— Я записываю.

— Записывайте.

Савицкий записывал. Я молчал, сидел сбоку, смотрел.

— Дальше.

— Гинзбург дал мне круг знакомых в музеях. Это были его контакты — научные сотрудники, которые сочувствовали кругу самиздата. Через них я организовал поставки. Каждый раз — по списку от Гинзбурга. Список он получал из Москвы — от какого-то человека, имени которого мне не называли. Я только знал — что в Москве.

— Москва — что значит?

— Это коллекционер. Богатый. Очень. Я думаю — не один человек, а круг. Они платили — но не деньгами. Я получал западную литературу — большой запас, мог брать сколько хочу для нашего круга самиздата. Гинзбург же — раздавал, что нужно ему.

— Вы лично знаете кого-то в Москве?

— Нет. Связь — только через одного человека. Курьер.

— Опишите курьера.

— Высокий. Лет сорок пять. В очках. Носит светлый плащ или тёмный — по сезону. Шляпа. Говорит немного. Имени я не знаю.

Это был тот самый, что приходил к сторожу музея атеизма. Я узнал.

— Как часто он приходит?

— Раз в месяц, два месяца. Привозит литературу, забирает то, что я для него собрал. Встречаемся всегда в одном месте — на вокзале, в зале ожидания. Он покупает билет до Москвы, я — провожаю. В руках — обмен.

— Когда следующая встреча?

— Должна была быть второго января. Тогда он привозит литературу за декабрь, я — отдаю, что собрал.

Савицкий посмотрел на меня. Я посмотрел на него.

— Возьмём, — сказал Савицкий. — Возьмём курьера.

— Я больше с ним не встречусь, — сказал Алексеев. — Я — в тюрьме.

— Не вы. Мы вместо вас. Точнее — мы устроим, чтобы он пришёл, а там — вместо вас встретят его.

Алексеев пожал плечом.

— Делайте, что хотите.

Допрос шёл до двух ночи. Алексеев называл имена. Семь сотрудников музеев — те, кто доставал предметы. Гинзбург — главное звено в Ленинграде. Несколько человек из круга, которые знали о механизме, но не участвовали активно. Курьер из Москвы — без имени.

Савицкий записывал. К двум ночи — толстая папка протоколов.

— Хватит на сегодня, — сказал он. — Алексеев, в камеру. Завтра — продолжим.

Алексеева увели. Мы остались с Савицким. Он закурил. Налил мне чай из термоса.

— Воронов.

— Да?

— Это — большое.

— Знаю.

— Сейчас — половина дела наша, уголовная. Кражи, посредничество, хищения культурного достояния. Это работаем мы — суды, прокуратура.

— Да.

— Вторая половина — политическая. Самиздат, круг Гинзбурга, связи с Западом. Это — не наша. Это — в КГБ.

Я кивнул. Знал.

— Я завтра передаю политическую часть в КГБ. По протоколу, через моего непосредственного начальника. Они возьмут Гинзбурга и круг.

— Понимаю.

— А — ты в этом всём — где?

Я подумал.

— Я — в той связке, которая идёт на Москву. В коллекционере. У меня с ним свой счёт — через Краснозаводск.

— Понимаю.

Он помолчал.

— Воронов. Когда Гинзбург и круг будут взяты — пойдёт удар в обратную сторону. Я тебе говорил. Связи в круге — большие. Они попытаются защититься.

— Знаю.

— И — твоё дело Потапова в Краснозаводске может пострадать. Это — параллельный канал атаки.

— Я в курсе.

— Звони туда сегодня же. Предупреждай.

— Прямо сейчас?

— Да. С Управления — есть прямой телефон, без ожидания.

Я поднялся.

В три часа ночи я звонил Горелову.

Он не спал — Аня подняла трубку, я объяснил, передала ему. Голос его был сонный, но ясный.

— Воронов?

— Юр. У меня тут сегодня — большое взяли. По делу о кражах. Алексеев. С ним связан большой ленинградский круг — самиздат, политика. Передаём в КГБ. Когда они начнут брать круг — будет удар в нашу сторону. По делу Потапова.

— Каким образом?

— Не знаю точно. Возможно — через прокуратуру области, давление на её начальство. Возможно — на Нечаева. Цель — закрыть дело Потапова, пока я не вернулся.

— Понимаю.

— Юр. Слушай. С завтрашнего дня — следи за Ириной. Если что-то на неё надавят — звони мне сразу. Я в гостинице «Октябрьская», номер триста двенадцать. До конца января.

— Принял.

— И — Нину Васильевну навести. Не часто, но иногда. Просто чтобы быть рядом.

— Сделаю.

Пауза.

— Алёша.

— Что?

— Ты — нормально?

— Нормально. Устал. Спать хочу.

— Спи. Но — после звонка. Спасибо, что предупредил.

— Это моя работа.

— Не только работа. Это — внимание. Спасибо.

— Юр.

— Что?

— Возвращаюсь двенадцатого.

— Жду.

Я повесил трубку. Постоял минуту в холодном коридоре Управления. Потом — пошёл в кабинет Савицкого, взял пальто, попрощался.

— Иди спать, — сказал Савицкий. — Завтра — продолжим.

В гостинице был четвёртый час ночи. Зорин крепко спал, храпел. Я разделся, лёг.

Думал о Гинзбурге. Завтра его возьмут. Послезавтра — пойдут другие. Через неделю — круг будет разрушен.

И — параллельно — где-то начнут давить на Ирину. Уже начинают. Возможно — звонок прокурору области. Возможно — что-то другое, ещё менее заметное.

Она там одна. Я — здесь, ничего не могу. Только звонить Горелову, ждать, надеяться.

«Я не отступлю, Алексей. Это моё решение». Так она сказала тогда.

Я закрыл глаза. Заснул не сразу.

В воскресенье утром я проспал до десяти. Зорин уже ушёл — по делам.

Я встал, медленно одевался. В голове — тяжесть от недосыпа, от напряжения. Сегодня мне — к Фельдману, последняя встреча. Потом — в гостинице, ожидать Нового года.

К двенадцати я был на Васильевском, у его дома.

Фельдман открыл. Серый, усталый. Я понял — он узнал.

— Слышал? — спросил я.

— Слышал. Утром по своим каналам. Алексеева взяли.

— Я пришёл сказать сам.

Он кивнул, впустил.

В комнате было тихо. Машинка на столе. Те же книги на полках. То же зелёное окно.

— Чай?

— Не надо. Я ненадолго.

Мы сели.

— Иосиф. Алексеев заговорил. Назвал Гинзбурга. Назвал семь имён в музеях. Дал курьера из Москвы — будут брать второго января на вокзале.

Фельдман кивнул. Лицо было неподвижное.

— Гинзбурга возьмут когда?

— Не знаю. Передали в КГБ. Они возьмут, когда сочтут нужным. Может — завтра, может — через неделю.

— Понимаю.

— И — Иосиф. Будут брать круг. Возможно — вас тоже. Я не могу гарантировать.

— Я знаю.

— Если будут брать — что?

Он помолчал. Подумал.

— Скажу то, что не подведёт людей, которых я не хочу подвести. Гинзбурга — теперь уже бессмысленно скрывать. Курьера — я не знал, и сейчас не знаю. Конкретные имена внутреннего круга — буду молчать.

— Это — статья.

— Знаю.

— Сколько дадут?

— За самиздат — три-пять. За «антисоветскую агитацию» — больше. Зависит от того, как захотят оформить.

— Жалеете, что не уехали раньше?

— Нет.

— Почему?

— Потому что — здесь была работа. Здесь — был дом. Я не хочу жить в Израиле или в Америке. Я хочу жить здесь, в моём городе, среди моих людей. Если за это нужно отсидеть — отсижу.

Я смотрел на него.

— Иосиф.

— Да?

— Спасибо за все ваши откровенные разговоры. Они — мне очень помогли.

— А вы — мне.

— Чем?

— Тем, что вы — порядочный человек в этой работе. Я думал — все милиционеры одинаковые. Оказывается — не все.

— Не все.

Мы помолчали.

— Иосиф. Если когда-нибудь после всего — захотите ко мне в Краснозаводск приехать — приезжайте. Адрес — узнаете через Бобу.

— Возможно.

— Прощайте.

— До свидания.

Я встал. Он тоже. У двери — он протянул руку. Я пожал.

— Воронов.

— Что?

— Если Потапов — найдёте всё, что нашёл он, — это будет моё последнее задание. Помочь Ильину, который мне всё рассказал и умер. Это — моё.

— Сделаю, что смогу.

— Знаю.

Я вышел.

На улице был серый день — тридцатое декабря, до Нового года меньше двух суток. Снег падал — медленно, крупный, праздничный. Я шёл по Васильевскому, потом по мосту, потом по Невскому — без цели, просто шёл.

Думал о Фельдмане. Он остался — там, в комнате, со своей машинкой, со своими книгами. Через неделю его возьмут. Через месяц — будет суд. Через три-пять лет — выйдет постаревший.

А я — поеду в Краснозаводск, к Ирине, к Нине Васильевне, к Горелову. Буду продолжать работу.

Жалел ли я его? Да. Но и — уважал. Он сделал свой выбор и не отступал. У меня — другой выбор. У меня — двойная жизнь, чужое тело, незнание, кто я есть на самом деле в этой системе. Но и я — не отступаю.

Каждый — на своём месте.

Я дошёл до гостиницы. Поднялся в номер. Зорин был — чемоданы рядом с его кроватью, упаковано.

— Алексей. Уезжаю сегодня, в семь поезд.

— Уезжаете?

— Жена просит к Новому году. Я — не сопротивляюсь.

— Понимаю.

— Вы остаётесь?

— Да. У меня командировка до конца января.

— Один Новый год встретите.

— Встречу.

Он улыбнулся.

— Не скучайте. Бутылку коньяка я вам оставлю — она у меня в чемодане, я её не довезу.

— Спасибо, не надо.

— Возьмите. Вам пригодится.

Он достал бутылку, поставил на тумбочку. «Арарат», три звезды.

— Спасибо.

— На здоровье.

К семи он собрался, попрощался, ушёл. Номер опустел.

Я сидел один. На столе — бутылка коньяка. На тумбочке — иконка в нижнем ящике, я знал, что она там. На столе — книга Чехова, нечитанная.

В окне — серый Ленинград, в котором за один день мы взяли посредника и разрушили тонкую сеть.

До Нового года — двадцать восемь часов.

Я сидел и думал — что я буду делать всё это время. И ответа не было.