В понедельник утром в коридоре гостиницы дежурная окликнула меня:

— Воронов! На триста двенадцатый — записка.

Я подошёл. Конверт без штемпеля — значит, не по почте. Кто-то принёс лично.

— Кто оставил?

— Старичок, утром, около восьми. Маленький, в очках. Не назвался, сказал «передайте Воронову».

— Спасибо.

Я не вскрыл при ней. Поднялся в номер. Зорин ушёл к завтраку, я остался один.

Открыл. Внутри — листок, четвертушка тетрадного. Старческий почерк, мелкий, аккуратный.

«Ал. М. Фельдман Иосиф Александрович. ЛГУ, кафедра физики твёрдого тела, доцент. Дом: В. О., 4-я линия, дом 41, кв. 12. Дома по вечерам после семи. По выходным — у себя. А. Л.»

Я прочитал дважды. Спрятал в блокнот, в задний кармашек.

Боба работал быстро. Я думал — сообщит в среду, на следующей встрече. А он — за выходные узнал и в понедельник уже принёс записку. Не передал через посредника, не оставил в Лавке — пришёл сам, в гостиницу, в восемь утра. Это что-то значило.

Возможно, у него была своя цепочка к Фельдману, которую он хотел проверить. Возможно — он спешил, потому что чувствовал, что время поджимает. Я не знал. Боба объяснит — в среду.

А пока — Фельдман. Васильевский остров, Четвёртая линия. Сегодня вечером.

В Управлении я был в десять.

Савицкий сидел за столом, читал какие-то бумаги. Поднял голову.

— Воронов. Доброе утро.

— Доброе.

— Сегодня — Литературный музей. Опросы продолжаем. До пяти. Свободен?

Я подумал. Сегодня вечером я хотел к Фельдману. До семи у меня будет час — пройти от Управления до Васильевского, переодеться в гостинице, доехать.

— Свободен.

— Тогда поехали.

Мы взяли его «Москвич», поехали. По дороге Савицкий молчал — он за рулём не разговаривал, любил тишину. Я смотрел в окно. Невский был мокрый — дождь сменился небольшим снегом, потом снова дождём, и теперь — мокрая каша на тротуарах. Декабрь в Ленинграде.

В музее мы работали до четырёх. Опросы научных сотрудников — кто видел кого, кто был на дежурстве, кто имел доступ к фондам, в которых пропало письмо Жуковского. Ничего нового. Все говорили одно и то же — «в фонды доступ ограниченный, ключ у такого-то и у такого-то, сторож ночью сидит у входа, никаких посторонних не было».

К четырём я понял, что устал. Не от работы — от рутины. После разговора с Бобой в пятницу мне казалось, что весь этот музейный поверхностный осмотр — впустую. Настоящее идёт под, а мы скребём по верху.

Савицкий заметил.

— Ты сегодня — не здесь.

— Я в Литературном музее. Я здесь.

— Ты знаешь, о чём я.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — спокойно, без укора.

— У меня — есть личное, по которому я работаю параллельно. Об этом я говорил вам в первый день, помните.

— Помню.

— Сегодня вечером — встреча. По личному.

— Ясно.

Пауза.

— Воронов.

— Да?

— Я не спрашиваю, что и с кем. Это твоё. Но — если будут результаты, которые могут касаться нашего дела, скажи мне. Если совсем не касаются — храни сам.

— Принял.

— И — иди сейчас. До пяти можешь не сидеть. Я доделаю один.

Я кивнул.

— Спасибо.

Я взял пальто, вышел.

В гостинице переоделся — снял служебную рубашку, надел свитер. Свежие носки — те самые, шерстяные, от Нины Васильевны. Теплее.

Проверил адрес ещё раз. Васильевский остров, Четвёртая линия, дом сорок один. Я по карте посмотрел утром — это в средней части острова, недалеко от станции метро «Василеостровская». От гостиницы — метро до «Гостиного двора», пересадка на «Маяковской», потом до «Василеостровской».

Вышел в шесть. На улице было темно, холодно — за день температура упала, лужи подмёрзли, скользко. Я шёл осторожно, держался ближе к домам.

В метро было тепло, людно — конец рабочего дня, час пик. Я ехал стоя, держался за поручень. Ленинградское метро — мрамор, бронза, чистота. Не как в моей жизни в две тысячи пятнадцатом — там уже все станции были обшарпанные, реклама на каждой колонне. Здесь — ещё новое, ещё парадное.

«Василеостровская» — вышел в семь без двадцати.

Васильевский остров — другой Ленинград. Не парадный, как Невский. Жилой, тихий, с длинными прямыми линиями вместо улиц. Дома — четырёх- и пятиэтажные, с разными фасадами, с подворотнями и проходными дворами.

Четвёртая линия — одна из ближних. Я пошёл по ней от Среднего проспекта в сторону Невы. Дома сорок один — на середине линии. Тёмная парадная, лепнина выщерблена, дубовая дверь.

Я вошёл — не закрыто. Поднялся на третий этаж. Квартира двенадцать — в конце коридора. Дверь обита чёрным дермантином, с латунным глазком.

Постоял перед дверью. Подумал — что я скажу. Ничего хорошего не придумалось — пусть пойдёт само.

Позвонил.

Шаги внутри. Глазок потемнел — на меня смотрели. Потом тишина. Потом — звук замка.

Дверь приоткрылась на цепочке. В щели — лицо. Мужчина, лет тридцати пяти, в очках, с тёмной короткой бородой.

Узнал. Я увидел это в его глазах — мгновенно, без паузы.

— Воронов, — сказал он.

— Я.

— Заходите.

Он снял цепочку, открыл. Я вошёл. Он закрыл за мной — на два замка, неторопливо.

Квартира была однокомнатная, маленькая. Прихожая узкая, кухонька в три квадрата, комната — побольше, с книжными полками вдоль всех стен, до потолка. Стол посреди комнаты, два стула, диван у окна. Лампа с зелёным абажуром. Пишущая машинка на столе — «Эрика», портативная.

Окно выходило на двор-колодец. Темно, горели окна напротив.

Фельдман провёл меня в комнату.

— Снимайте пальто. У меня тепло.

Я снял. Он повесил на крюк в прихожей.

— Чай или кофе?

— Чай.

— Тогда подождите.

Он ушёл на кухню. Я остался в комнате. Подошёл к полкам, посмотрел корешки. Физика — много, советская и переводная. Английский — учебники, словари, несколько книг по специальности на английском. Пастернак — собрание серое, тонкое, не ахматовское издание. Мандельштам — трёхтомник, «Воздушные пути». Это было самиздатовское — фотокопии, переплетённые в коленкор. Бродский — машинописный, в пружине.

Это было — не то, что лежит у обычного советского доцента на полках. Это был особый круг.

Фельдман вернулся с чайником и двумя чашками. Поставил на стол.

— Я знал, что вы найдёте, — сказал он. — Раньше или позже.

— Почему знали?

— Потому что вы — Воронов из Краснозаводска. Тот, кто разворачивает Громова. Я слышал об этом ещё в августе, через знакомых из Москвы. Потом приехал сюда. И — ждал. Думал — если он будет копать дальше, дойдёт. И вы дошли.

— Я не пришёл арестовывать.

— Знаю. Иначе вы бы пришли с группой.

Он сел напротив. Я сел.

— Иосиф Александрович.

— Можно — Иосиф.

— Иосиф. Расскажите.

— Что именно?

— Почему уехали. Куда. Что знаете.

Он помолчал. Налил чай в обе чашки. Подвинул мне сахарницу.

— С чего начать?

— С того момента, когда вы решили уехать.

— Это было не одно решение. Это было много решений в течение нескольких месяцев. Сначала — испуг, в апреле, когда вы у меня были в кабинете в политехе. Помните?

— Помню.

— Я тогда понял, что вы не отстанете. Что вы серьёзный. Что наш кружок — маленький отросток, у которого корни в Москве и здесь, в Ленинграде, — будет тоже виден. Раньше или позже.

— Кружок был самиздатовский?

— Был. Мы — четверо в Краснозаводске — переводили с английского, размножали, передавали по цепочке. Не диссидентство в чистом виде. Просветительство. Книги по психологии, по философии, по социологии — то, что у нас не печатали. Пытались перевести качественно и распространить.

— Вы сами переводили?

— Я переводил физику. Часть. Но в кружке были другие — два филолога и один психолог. Они переводили остальное.

— Где они сейчас?

— Один — уехал в Израиль в семидесятом, когда ещё пускали. Второй — спился, умер в семьдесят восьмом. Третий — в Краснозаводске, преподаёт в школе. С ним вы не встретитесь — он ушёл из круга в семьдесят пятом, после смерти второго. Его боль помешала. Он сейчас просто учитель, ничего больше.

— Имя?

— Не назову. Он чистый. Если вы пойдёте к нему — испугаете без причины.

Я подумал. Согласился.

— Хорошо. Дальше.

— Дальше — после вас, после Громова, я понял, что Громов на меня не выйдет, но придёт линия. Прокуратура, КГБ. Кто-то прицепится. Я подал заявление в ЛГУ — была вакансия, я её знал давно, ждал. Меня взяли. Уехал в августе. Квартиру в Краснозаводске не продал — она числится за мной, я её сдаю одной знакомой, она присматривает.

— И здесь — продолжаете?

— Что продолжаю?

— Самиздат. Кружок.

Он смотрел на меня. Долго.

— Воронов, — сказал он. — Я с вами честен потому, что вы не пришли арестовывать. Если я скажу — да, продолжаю, — вы будете обязаны это куда-то донести? Или не будете?

Я подумал.

— Не буду. Ваш самиздат — не моя линия. Я ищу другое.

— Что другое?

— Громов в Краснозаводске был не один. Его схема имела размах. Меня интересует не самиздат — мне интересен инженер Потапов, который был убит в семьдесят четвёртом. Был ли он связан с самиздатом? Был ли через него кто-то ещё? Что вообще там работало — между заводом, между Москвой, между Ленинградом.

Фельдман медленно кивнул.

— Понимаю. — Он помолчал. — Я слышал про Потапова. От Ильина — мы были с ним в одной компании. Ильин рассказал мне в семьдесят пятом, через год после смерти Потапова. Он был напуган.

— Что рассказал?

— Что Потапов нашёл в документах завода Савченко что-то очень крупное. Не местное воровство — а структуру. Договоры о поставках, в которых были фиктивные позиции. Деньги уходили за границу, в обмен на товары, которые не приходили — а если приходили, то не по тем накладным. Ильин не понимал детали — он был инженер, не бухгалтер. Но он видел документы у Потапова. И — слышал, как Потапов говорил по телефону с кем-то в Москве. Крупным человеком. Громов был связной, не главный.

— Кто главный?

— Не знаю. Ильин не знал. Имени не было. Только — «Москва», и что речь идёт о людях из министерства.

— Ставровский — слышали?

Он напрягся.

— Ставровский?

— Николай Иванович. Заместитель директора по производству на заводе «Красный металлург». В семьдесят шестом перевели в Москву, в министерство.

— Не слышал. Но это объясняет — почему Громова в кураторы взяли в семьдесят втором, хотя были и другие кандидаты постарше. Ставровский его двинул. Возможно, Ставровский — звено, которое стояло уже в системе.

Я записал в памяти.

— Иосиф. Ильин умер в семьдесят шестом. Инфаркт официально.

— Я помню. Сердце? Возможно. Но возможно — и нет. Ильин был сильный мужик, спортивный. Инфаркт в шестидесят два — несчастливо. После того, как он мне рассказал про Потапова, через год — он умер. Может быть, совпадение. Может — нет.

— Вы тогда испугались?

— Я тогда — стал прекращать любую активность по этой линии. По самиздату — продолжал, но уже осторожнее. По заводским темам — не лез вообще. Думал — забудут.

— Не забыли.

— Я понял это, когда вы пришли в апреле. И — уехал.

Мы сидели молча. Чай остывал. Он встал, налил кипятка в чайник, заварил свежий.

— Иосиф.

— Да?

— Здесь, в Ленинграде, вы — в каком кругу?

Он помолчал.

— В большом.

— Подробнее?

— Подробнее не скажу.

— Гинзбурга знаете?

Он поднял глаза. Долго смотрел.

— Знаю.

— Кто это?

— Это — крупная фигура в нашем круге. Один из тех, кто работает с Москвой и с Западом. Через него идут связи, переписка, иногда — материалы. Он сам — научный сотрудник, по моей кафедре, физика-теоретик. Но его работа — не только наука.

— Письма к Осипу Марковичу в Краснозаводск — от него?

Фельдман подумал.

— Возможно. Я не контролирую его переписку. Он мне писал тоже — года полтора, до моего переезда. Регулярно. Через почту, открытым письмом — никаких шифров, ничего нелегального. Просто — делился литературой, обсуждал переводы. Он педант, ему нужен был собеседник по нашей линии в провинции.

— И Осип Маркович — тоже из вашего круга?

— Да. Старый человек, шестьдесят лет, преподавал в школе литературу. Уволили в шестьдесят четвёртом за неосторожный разговор. Сейчас — на пенсии, занимается переводами с французского. Часть его переводов — в нашем самиздате. Связной с Францией — через Гинзбурга.

— Гинзбург — связан с кражами в музеях?

Фельдман резко выпрямился.

— Что?

— Серия краж в музеях Ленинграда. Без следов взлома. Из второстепенных фондов. Иконы, рукописи, автографы. По моим сведениям — украденное идёт на Запад через дипломатические каналы. В обмен на литературу для вашего круга.

Фельдман молчал. Лицо стало серое.

— Я не знал.

— Точно не знали?

— Не знал. У нас в кругу про это не говорят. Возможно, я — в наружнем круге. Внутренний — где принимаются решения о крупных делах — мне не показывают. Я переводчик, не организатор.

— Гинзбург — внутренний?

— Возможно. Скорее всего, да.

— А кто ещё?

Он покачал головой.

— Не знаю. И — даже если бы знал, не сказал бы вам. Это уже другое.

— Почему?

— Потому что я с ними жил пять лет. Я к ним приехал. Они меня приняли. Они мне дают работу и среду. Я не сдаю их вам, как того бы хотелось. Я говорю про Гинзбурга — потому что он в широком кругу, его имя не секрет. Но дальше — вы сами.

Я кивнул.

— Принимаю.

— Воронов. — Он наклонился вперёд. — Если этот ваш канал — правда, и вы будете его раскрывать — будьте очень осторожны. В нашем круге есть люди с большими связями. Не только в Ленинграде. В Москве — тоже. Они умеют убирать препятствия.

— Мне это уже говорили.

— Тогда вы знаете.

— Знаю.

Мы сидели до десяти. Фельдман рассказал ещё — про круг в общих чертах, как организован, через какие квартиры собираются, кто куда идёт. Я не перебивал. Записывал в памяти — не на бумаге, как с Бобой.

К десяти он сказал:

— Я устал. И — вам пора.

— Иосиф.

— Что?

— Я не вернусь к вам с обыском. Я не сдам вас Савицкому. Это — обещаю.

— Я знаю.

— Откуда знаете?

— Потому что вы пришли один и ушли бы один. Если бы хотели сдать — пришли бы с группой. У вас другая работа.

Я кивнул.

— Прощайте.

— До свидания. — Он усмехнулся. — Возможно, ещё встретимся.

— Возможно.

Я надел пальто. У двери остановился.

— Иосиф.

— Да?

— Если что-то узнаете про Потапова — про то, что он нашёл в документах, что-нибудь конкретное, — скажите Бобе. Он мне передаст.

— Бобе?

— Аркадию Леонидовичу. Из Лавки писателей.

Фельдман посмотрел на меня.

— Я его знаю.

— Знаю, что вы его знаете.

Он медленно кивнул.

— Хорошо. Если узнаю — скажу.

— Спасибо.

Я вышел.

На улице было холодно — за вечер ещё подморозило. Я шёл к метро по тёмной Четвёртой линии. Дома спали — окна гасли одно за другим, к одиннадцати ленинградцы уходили спать.

Я думал о Фельдмане. Он сказал больше, чем я ожидал. Не из-за угрозы — добровольно. Потому что хотел отделить себя от этого канала с иконами. Он переводчик, не вор. Он самиздатчик, не предатель культуры. Он провёл черту между собой и Гинзбургом — и на эту черту ставил всё, что мог сказать.

Но он не назвал ни одного имени из внутреннего круга. Кроме Гинзбурга, которого я уже знал.

Это значило — внутренний круг крепкий. Его не пробить через Фельдмана. Нужен другой ход.

В метро я ехал стоя, держался за поручень. Думал. Завтра — снова Савицкий. Среда — Боба. Что ему сказать про Фельдмана?

Скажу — что встретился. Что знаю про круг общую структуру. Что Фельдман подтвердил гипотезу о канале. Имени Алексеева пока не упомяну — Боба сам сообщит, что подтвердил. Это его ход.

К полуночи я был в гостинице.

Утром во вторник — снова с Савицким. Музей-квартира Блока, улица Декабристов. Опросы. Сторож, хранитель экспозиции, научные сотрудники.

Тут — другая история, чем в музее атеизма. Сторож спал в ту ночь, когда пропало письмо, но это — обычное дело. Хранитель проверял фонды — ничего не пропало. Письмо обнаружили только через две недели — научный сотрудник готовил выставку, открыл папку, листа не оказалось.

Меня поразило — как тонко работали. Не унесли всю папку. Не унесли ценнейшее. Взяли — конкретно один лист, обрывок переписки Блока с одной из его адресанток. Не самой известной. Но — настоящий автограф, специалист определит.

Это говорило о двух вещах. Первое — у вора был доступ к фондам, он знал, где что лежит, мог ориентироваться. Второе — у него был заказ. «Достать письмо такой-то к Блоку, осенний период такого-то года». Точечный заказ — точечная работа.

В музее я сидел в углу и думал — кто же мог дать такой заказ? Это должен быть человек, который знает фонды Блоковского музея в подробностях. Специалист. Литературовед. Возможно, бывший сотрудник.

Алексеев был эрмитажный, не литературный. Но — может быть, есть и ещё посредники, по другим направлениям.

Савицкий заметил, что я задумался. Ничего не сказал.

К пяти мы закончили. Поехали в Управление — оформить протоколы.

В Управлении я работал до семи. Савицкий остался дольше — у него были свои бумаги. Я попрощался, поехал в гостиницу.

Зорин уже был — пришёл с работы, читал газету. Поздоровался, я ответил.

— Алексей, — сказал он. — Слышал по радио — войска в Афганистан вошли. Ну, ввели. Да? Не слышал?

Я посмотрел на него. Сегодня — двадцать пятое декабря. По плану в моей памяти — ввод войск был ночью с двадцать пятого на двадцать шестое. Значит — Зорин услышал по новостям.

— Не слышал, — сказал я. — В Управлении сидел.

— Дворцовая столица в Кабуле. Какая-то операция. Спецназ.

— Значит, было.

— Войска идут на помощь афганскому правительству. Так передали.

Я кивнул. Сел на свою кровать. Молчал.

«На помощь афганскому правительству». Я знал — это будет десять лет войны. Я знал — пятнадцать тысяч погибших советских солдат и офицеров. Я знал — поломанные жизни, инвалиды, посттравматика, которая будет тянуться до тридцатых годов. Я знал — закат Советского Союза начинается именно сейчас, с этого декабря.

Я знал. Я не мог сказать.

Зорин читал дальше газету — спокойно, привычно. Для него это было — обычное сообщение. Помощь братскому народу. Ничего страшного.

Я лёг. Не раздеваясь — просто лёг. Смотрел в потолок.

— Вы как-то сразу замолчали, — сказал Зорин.

— Устал.

— Понятно.

Он погасил свою лампу. Стало тихо.

Я закрыл глаза. Спать не хотелось. В голове крутилось: Афганистан, Фельдман, Гинзбург, Потапов, Маша, Ирина, Краснозаводск.

Слишком много всего.

В среду утром в Управлении Савицкий зашёл ко мне в кабинет — я сидел один, оформлял протоколы.

Он сел напротив. Не за свой стол, в переговорной. Молчал минуту.

— Воронов.

— Да?

— Слышал?

— Слышал.

— Брат у меня в десантуре.

Я посмотрел на него. Он смотрел в стол.

— Молодой?

— Двадцать. Только что присягу принял. Сейчас — где-то в Туркестане, на учениях, как нам сказали в семье. Через мать узнал. Она звонила вчера ночью.

Я молчал.

— Туда пошлют? — спросил он.

— Не знаю.

— Я думаю — пошлют. Десантуру всегда первыми.

— Возможно.

— Воронов, — он поднял глаза. — У тебя есть младшие братья?

— Нет. — Я подумал. Алексей Воронов — у которого я в теле — был один в семье. Я это узнал из его документов. — Я один.

— Тебе легче.

— Не знаю, легче ли. Но — да, у меня нет такого страха.

Он кивнул. Закурил.

— Я никогда не думал, что мы — куда-то пошлём войска. Серьёзно. После Чехословакии — думал, всё. Больше не будет. Чтобы не повторять Венгрию, Прагу.

— Думали так.

— А тут — Афганистан. — Он потёр лицо. — Что они там, к чёрту, делают, эти наши генералы? Кому это надо?

Я молчал. Что я мог сказать? Что им это надо как имитация силы, что это закроется бесславно через десять лет, что страна не выживет в этой войне — последней в советской эпохе?

Не мог.

— Не знаю, — сказал я. — Думаю, что это не на пользу.

— Не на пользу — точно. Но они сделали.

Мы сидели.

— Воронов.

— Да?

— Если будет совсем плохо — если брата пошлют и что-нибудь случится — я возьму отпуск. По семейным. Тебе придётся работать без меня. Будь готов.

— Буду готов.

— Хорошо.

Он встал, ушёл к своему столу. Сел, уткнулся в бумаги.

Я сидел, смотрел на него через дверь. Он работал — но я видел, что не сосредоточен. Просто ходил рукой по бумаге.

Я подумал — это и есть. Это и есть начало того, что я знаю как Афганскую войну. Не сводки, не цифры — конкретный человек, у которого брат в десантуре. И — таких людей сейчас по всей стране тысячи, миллионы. Все будут жить эти десять лет, ждать писем, телеграмм, и — иногда — гробов.

Я не мог сказать им. Я смотрел в их глаза и молчал.

В шесть я был у Бобы.

Лавка ещё работала — двое посетителей перебирали книги в углу. Боба сидел за своим столом, читал. Увидел меня, кивнул на подсобку. Я прошёл туда, ждал.

Через десять минут он закрыл лавку, пришёл. Сел напротив.

— Чай?

— Чай.

Он включил самовар. Молчал, пока тот закипал. Потом разлил.

— Алексей.

— Да?

— У меня для вас два сообщения. Первое — про человека из Эрмитажа, который вы упомянули в нашем разговоре. Алексеев Павел Иванович.

— Что?

— Я навёл справки. Через общего знакомого. Алексеев — да, тот самый. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом по статье — кража из фондов, замяли через знакомых, дело не возбуждали, но — на работе уволили. С тех пор — формально безработный, фактически — занимается частным посредничеством. Перепродажа антиквариата, оценки, экспертиза.

— Где живёт?

— Лиговка, в коммуналке. Один — жена ушла в семьдесят шестом. Не пьёт, скромный, тихий. Внешне — никто не подумает.

— У него связи?

— Большие. Он — интеллигент, специалист, у него сохранились знакомства с тех времён. Со многими сотрудниками всех музеев Ленинграда. Многих он лично знает по работе. Это — идеальный посредник. Он ходит, разговаривает, узнаёт, что есть, что можно достать. Передаёт заказы исполнителям — мелким сошкам в музеях.

— Связан с кругом Гинзбурга?

— Связан. Я уверен. Получает от них заказ, организует кражу, передаёт украденное дальше — по цепочке, которая выходит на Запад через дипломатические каналы.

Я кивнул.

— Боба. Как мне его взять?

— Не вы. Виктор Григорьевич — через своих. Скажете ему — есть имя, по моим сведениям этот человек координирует кражи. Предложите проверить через слежку. Как только подтвердит — берёте.

— Хорошо.

— Только — ещё одно. — Он поднял палец. — Это второе сообщение. Гинзбург.

— Что про него?

— Гинзбург — крупная фигура в круге. Я говорил уже. Его имя — не секрет в среде, многие знают. Но — он больше, чем просто связной с Москвой. Он — один из тех, кто принимает решения о крупных операциях.

— И?

— И — если возьмёте Алексеева, и если Алексеев заговорит, — Гинзбург пойдёт за ним. Это — большой удар по кругу. Они этого не простят.

— Кому не простят?

— Никому. Тем, кто стоит за Алексеевым — Виктору Григорьевичу, конторе, которая курирует. И — вам. Вы будете отдельно — потому что вас знают как пришлого. Из Краснозаводска. Вы — мишень удобная.

Я подумал.

— Что они могут сделать?

— Не убить — нет, как я говорил. Но — отозвать вас в Краснозаводск. Создать ситуацию, в которой Нечаев получит указание сверху. Возможно — добиться, чтобы возобновлённое дело Потапова закрыли заново. Это — их методы. Они работают на ослабление, не на уничтожение.

— Принял.

— И — последнее. — Боба посмотрел на меня. — Алексей. Когда возьмёте Алексеева — следите за прокуратурой. Ваше дело Потапова — могут попытаться развалить именно тогда, когда вы будете заняты Алексеевым здесь.

Я почувствовал холод.

— Понял.

— Звоните в Краснозаводск чаще. Поддерживайте связь.

— Буду.

Мы посидели ещё минут десять. Потом я ушёл.

На улице была уже глухая ночь. Я шёл к гостинице пешком — не хотелось спускаться в метро. По Невскому, потом мимо Площади Восстания. Снег пошёл мелкий, спокойный.

«Когда возьмёте Алексеева — следите за прокуратурой».

Я думал об Ирине. Она там одна с делом Потапова. Если на неё нажмут — выдержит ли? Скажет ли мне сразу или будет молчать, чтобы не отвлекать?

Я знал — будет молчать. Она сильная и упрямая. Это её черта — не делиться слабостью.

Завтра — позвоню Горелову. Скажу — следи за Ириной. Если что — звони, не жди.

Я дошёл до гостиницы. Поднялся в номер. Зорин уже спал — лёгкий храп. Я разделся, лёг.

В голове крутилось всё сразу. Алексеев. Гинзбург. Афган. Ирина. Брат Савицкого. Маша. Нина Васильевна. Горелов.

Я закрыл глаза. Заснул не сразу.