Пятница в Ленинграде началась с дождя.

Дождь — не снег. Я смотрел в окно гостиницы и не мог поверить — в декабре, на широте Ленинграда, со снега вернуться к дождю. Но вот — серая морось, мокрый асфальт, голые ветки деревьев во дворе, с которых стекает.

Зорин проснулся раньше меня — храпеть-то храпел, а вставал в шесть тридцать. Сидел на своей кровати, читал газету.

— Дождь, — сказал я.

— Ленинград. — Он не оторвался от газеты. — Здесь всё бывает. В декабре дожди — обычное дело. Потом за ночь подморозит, утром гололёд. Будьте осторожны на тротуарах.

— Спасибо.

Я оделся, вышел. Завтрак в столовой — каша, чай, бутерброд. Потом — на Литейный.

К Савицкому я зашёл в десять — он не любил утренних совещаний раньше этого часа, я заметил. Он сидел за столом, перебирал бумаги.

— Воронов. Садись.

Я сел.

— Думал про твою идею вчера, — сказал он. — Про посредника, который ходит по списку. Я согласен — это так. Но нам нужно понять — где он его берёт, этот список. Кто заказывает.

— Думал об этом.

— И?

— Заказчик — не местный. Скорее, Москва. Или — заграница, через Москву. Иконы и автографы — это товар, который имеет смысл только для коллекционера или для перепродажи. На местный рынок Ленинграда такое не уходит.

— Согласен. — Савицкий кивнул. — Тогда вопрос — как наш посредник выходит на этот заказ? Через кого? Должны быть какие-то связи. Не курьер высокий в плаще — он мелкая сошка. А организатор — у него круг, в котором он живёт, и через этот круг он получает заказы.

— Какой круг?

— Вот это и думаю. Музейный? Возможно. Научный? Возможно. Богемный — тоже возможно.

Он помолчал. Потом сказал:

— Есть один человек. Я хотел тебя с ним свести — раньше или позже. Сегодня — пожалуй, время.

— Кто?

— Боба. Старик-букинист. Работает в Лавке писателей на Невском. Знает всех в книжной среде Ленинграда — и не только в книжной. Если в нашем деле замешан кто-то из интеллигентского круга — Боба либо знает его, либо знает, через кого можно узнать.

— И он будет говорить?

Савицкий усмехнулся.

— С тобой — будет.

— Со мной?

— Я давно его знаю. Он не любит ментуру в общем виде. Но если ему интересен человек — поговорит. Ты — ему будешь интересен. Опер из Краснозаводска, без столичных привычек, с чем-то своим в глазах. Боба такое чует.

Я молчал. Он смотрел на меня.

— Сходим вместе. Сейчас.

— Сейчас?

— Зачем тянуть.

Он встал, накинул плащ. Я надел своё пальто. Мы пошли.

Лавка писателей — на Невском, двадцать с чем-то. Я её видел два дня назад мельком, проходя мимо. Витрина с книгами, вход через арку.

Внутри — старая, тихая. Длинные полки с книгами, скрипящий пол, запах бумаги и пыли. Пожилые посетители ходили медленно, рассматривая корешки. За прилавком — несколько продавцов. Савицкий нашёл взглядом нужного.

В углу, за отдельным столом, у бокового стеллажа, сидел маленький человек в пиджаке с заплатами. Очки толстые, голова небольшая, седая. Перед ним на столе — раскрытая книга, чашка с чаем, лупа.

Савицкий подошёл. Старик поднял голову.

— Виктор Григорьевич. Какими судьбами?

— Здравствуй, Боба. Пришёл познакомить тебя с одним молодым человеком.

Боба перевёл взгляд на меня. Долго смотрел — секунды три, не отводя глаз. Глаза у него были яркие, голубые, неожиданные на старческом лице.

— Из провинции, — сказал он. — Первый раз в Ленинграде?

— Первый.

— Значит, всё для вас ново.

— Многое.

Он кивнул. Снова посмотрел на Савицкого.

— И зачем привёл?

— Воронов из Краснозаводска. В командировке у меня. Опер по нестандартным делам. Думаю, у него к тебе вопросы появятся — по нашей теме.

Боба смотрел поочерёдно на нас. Потом — снова на меня. Долгий взгляд.

— Хорошо. Я с ним поговорю. Но не сейчас — сейчас работа, посетители, лавку держу один. Приходите после пяти, я закрою.

Савицкий кивнул.

— Приду один?

— Один. — Боба смотрел на меня. — Виктор Григорьевич, прости. Это не про тебя — про то, как у нас работает. С молодым говорю молодому. Ты, если будет нужно, — после.

Савицкий усмехнулся. Не обиделся.

— Понимаю. Ладно. Воронов, в пять — здесь. Я вернусь в Управление, потом расскажешь.

— Хорошо.

Савицкий вышел. Я стоял ещё секунду.

— До пяти, — сказал Боба.

— До пяти.

Я тоже вышел.

Дождь к обеду усилился. Я зашёл в столовую недалеко от Лавки — простую, рабочую, с очередью у раздачи. Взял суп, рагу, компот. Сел, ел медленно. Думал.

Боба знал про меня заранее. Это было ясно по его взгляду — он не удивился, увидев молодого человека из провинции. Он ждал. Возможно, давно — с того момента, как Зимин дал ему сигнал.

Зимин. Я думал о нём всё чаще в последние дни. В Ленинграде он становился ближе — не физически, а ощущением. Как будто город был его территорией, и здесь его присутствие чувствовалось плотнее. В Краснозаводске я его видел один раз вживую — тогда, на приёме в субботник летом. И ещё раз — в финальной сцене с конвертом, когда вырезка пришла. Здесь я его не видел никого, но он был.

К двум я вернулся в Управление, продолжил рутину — оформление протокола по сторожу, заполнение бумаг по делу. Время до пяти тянулось медленно.

В пять ровно я был у Лавки.

Боба запирал дверь изнутри. Увидел меня в стекло, открыл, впустил, снова запер.

— Идём, — сказал он. — Не здесь.

В подсобку. Маленькая комната за основным залом, с дверью, обитой ваткой и дермантином. Внутри — тоже книги, на стеллажах, но другие — большие, тяжёлые, в коже, в коленкоре. Дореволюционные. Несколько папок. Стол с двумя стульями. Электрический самовар.

Боба запер и эту дверь. Включил самовар.

— Садитесь, Алексей.

Я сел. Он сел напротив.

— Меня зовут Аркадий Леонидович, — сказал он. — Боба — это с детства, давно. Все так зовут.

— Алексей Михайлович.

— Знаю.

Самовар закипал. Боба достал две чашки — старые, с тонкими стенками, тёмно-синие с золотым ободком. Заварил чай в маленьком чайнике из такого же набора.

— Чашки от моей матери, — сказал он. — Дореволюционные. Кузнецовский фарфор.

— Красивые.

— Красивые.

Он разлил чай. Положил мне печенье на блюдце.

— Алексей. Мне про вас сообщили несколько недель назад. Зимин попросил с вами поговорить, когда вы окажетесь в Ленинграде. Я согласился.

— Что значит — согласились?

— Это значит, что я знаю Зимина и иногда оказываю ему услуги. Не часто. Когда он просит, и когда я могу.

— Кто такой Зимин?

— Человек.

— Это я знаю.

— Тогда — человек, который работает, как я работал когда-то. Только умнее. И — в системе, в которой я не был.

Я смотрел на него.

— Вы работали в системе?

— Я работал в Публичной библиотеке. Старшим научным сотрудником, отдел редкой книги. Уволили в шестьдесят восьмом — за подпись под одним письмом. Не диссидентским, поверьте, — за коллегу, которого тоже увольняли несправедливо. Это тогда было поводом. С тех пор — букинист, в этой Лавке. Она моё всё.

— А с Зиминым?

— С Зиминым познакомился в семидесятых, через одну общую знакомую. Сначала — он купил у меня книгу. Потом — расспросил о ней по существу. Потом — мы поговорили подольше. С тех пор я ему помогаю иногда. По его делам. Потому что я ему верю.

— Чем верите?

Боба подумал.

— Он не врёт. Это редко в его системе. И — он работает не за деньги и не за карьеру. Он работает за что-то своё, что я не понимаю до конца, но чувствую, что оно — правильное.

Я молчал. Пил чай.

— Алексей.

— Да?

— Зимин не сказал мне всего о вас. Сказал только: «Будет в Ленинграде в декабре, опер из Краснозаводска, помоги ему по нашему делу». Что у него ваше «наше дело» — я не знаю в подробностях. Мне это не надо.

— А что вам надо?

— Мне надо убедиться, что вы — тот, кому стоит говорить то, что я скажу. Я теперь убедился. Вы слушаете внимательно. Вы не торопитесь. Вы не ждёте, чтобы я выложил всё сразу. Это хорошо.

— Спасибо.

— Не за что. Это — простое наблюдение.

Он отпил чай.

— Теперь — к делу. Виктор Григорьевич сказал мне утром в коридоре, между делом, — у вас серия краж в музеях. Без следов взлома. Из второстепенных фондов. Тонкая работа. Я об этом уже слышал — в среде давно говорят. Но Виктор Григорьевич только сегодня официально подтвердил.

— И?

— И я знаю, что это не вор.

— Я тоже к этому пришёл вчера.

— Молодец. — Он улыбнулся уголком рта. — Это посредник. И — заказчик, и — сеть мелких людей в музеях.

— Кто заказчик?

— Не знаю точно. Догадываюсь.

— Догадка?

Боба помолчал.

— В Ленинграде есть круг — небольшой, но плотный. Несколько научных сотрудников, преподаватели, писатели. Они занимаются самиздатом — переводят, размножают, распространяют. Часть из них — поддерживает связь с Западом. Через Москву, через еврейских отъезжантов, через дипломатов. Это всё известно конторе, кстати — за всеми смотрят.

— И?

— У этого круга — есть постоянная нужда в литературе. Запрещённой, антисоветской, западной по тематике. Достать такую — стоит дорого. Деньгами не получится — у них нет валюты. Зато есть другой ресурс — то, что хранится в наших музеях и библиотеках. Иконы, автографы, редкие издания. Эти вещи можно достать — если у тебя в этих учреждениях есть свои люди. Можно вывезти на Запад — через тех же дипломатов, через посольские каналы. И — обменять там на литературу, которая тебе нужна.

Я смотрел на него.

— Это — гипотеза?

— Это больше, чем гипотеза. Я знаю одного человека, который участвует в этом обмене как — назовём это — связной. Он не делает физическую работу, не ходит в музеи. Он — собирает заказы из круга и передаёт их посреднику, который и организует кражи. Я этого человека не назову вам по имени. Я назову ему — что вы ищете. Если он захочет встретиться — встретится.

— Как мне узнать?

— Через меня. Приходите ко мне в среду — это будет двадцать шестое декабря, перед Новым годом. Если до того времени я смогу с ним поговорить — скажу вам.

Я кивнул.

— Боба.

— Да?

— Зачем вы это делаете?

Он молчал секунд десять.

— Потому что то, что они делают — продают наше культурное достояние, чтобы получить чужие книги, — мне противно. Я понимаю их мотив. Я сам читал самиздат, в шестидесятых. Но — не таким способом. Не распродавать прошлое за настоящее. Это не мой путь.

— А Зимин знает об этом круге?

— Зимин знает. Конкретные имена — возможно, нет. Структуру — да, давно знает. Но конторские его коллеги работают по другой линии — они смотрят за самиздатом с точки зрения политической. Им не интересны иконы. Им интересны имена и связи. А кражи — это уголовщина, не их вотчина.

— И Савицкий — это уголовщина.

— Именно. Поэтому мы — Зимин и я — хотим, чтобы дело пошло по уголовной линии, через Виктора Григорьевича. Это будет тише и эффективнее, чем по политической. Политическая — это аресты, шум, и — никаких посредников не возьмут, посадят писателей за самиздат, а посредники продолжат работать.

— А по уголовной?

— По уголовной — ловят посредника. Тихо. Без шума. Через него — заказчика. И — круг, который заказывал, остаётся, но — без канала. Они вынуждены искать другой канал. А мы — наблюдаем.

— Кто это «мы»?

Боба усмехнулся.

— Я и Зимин.

— Не Управление?

— Управление в курсе общего, но не в курсе всех деталей. Виктор Григорьевич — узнает то, что нужно для дела. Не больше.

Я молчал. Смотрел в чашку.

— Боба.

— Да?

— Это сложная игра.

— Это наш мир.

— Я не уверен, что хочу быть в ней.

— Алексей, — сказал он мягко. — Вы уже в ней. Вырезка, которую вам прислали, — ваш входной билет. Зимин не присылает таких людям, которых не считает своими. С этого момента вы — играете. Вопрос только в том, играете ли вы хорошо или плохо.

Я смотрел на него.

— Я постараюсь играть хорошо.

— Я знаю, что постараетесь. Иначе бы я с вами не разговаривал.

Мы сидели до семи. Боба рассказывал о круге — общими штрихами. Кто там есть, как структурировано, кто в Москве. Не назвал имён — даже общих. Описал атмосферу, дух, устройство.

Я слушал. Запоминал. Не записывал — Боба коротко покачал головой, когда я полез за блокнотом. Я понял — без записей. Здесь — устно.

— И ещё одно, Алексей.

— Что?

— Когда будете работать с Виктором Григорьевичем — не говорите ему всего, что я вам сказал. Скажите общее: «есть гипотеза, что кражи связаны с самиздат-кругом». Этого достаточно. Подробности — между нами. Для его работы — не нужно. Для вашей — пригодится.

— Понимаю.

— И — будьте осторожны. Круг — не дураки. Если они почувствуют, что их тянут, — они закроются. Или — нанесут удар. У них есть такая возможность, поверьте.

— Какую возможность?

— Связи. Не только в академических кругах. В административных тоже. Один из них — заместитель ректора университета, например. Другой — главный редактор крупного журнала. Они могут убрать вас с дела одним телефонным звонком. Не убить — нет, это не их стиль. Просто — отозвать командировку, передать Лапшину или Степанову, сменить юрисдикцию.

Я подумал. Это было ново.

— Хорошо. Учту.

— Учитывайте.

Он встал.

— Идите. На сегодня — всё. В среду — приходите снова, в это же время. К шести.

— Приду.

Я надел пальто. Боба проводил меня до двери Лавки, отпер, выпустил, снова запер.

На улице было темно и сыро. Дождь продолжался — мелкий, противный. Я постоял у двери Лавки секунду, поднял воротник, пошёл к Невскому.

В гостинице я был к восьми. Поужинал. Поднялся в номер. Зорин был у себя — читал газету.

— Поздно вы.

— Совещание затянулось.

— Бывает.

Я разделся, сел на кровать. Хотел писать в тетрадь — но Боба сказал «без записей». Я обещал. Сидел просто, перебирал в памяти разговор.

«Один из них — заместитель ректора. Другой — главный редактор. Они могут убрать вас с дела одним звонком».

Это было серьёзно. Серьёзнее, чем я думал перед поездкой. В Краснозаводске я работал против Громова — крупного, но локального. Здесь — против системы, в которую встроены люди с настоящими связями. Один звонок — и я уехал. Один звонок — и Ирина оказалась без производства по Потапову. Один звонок — и Горелов получил выговор.

Эта мысль была холодной. Я лёг, попытался заснуть. Заснул не сразу.

В субботу мы с Савицким работали — рутинные опросы. Литературный музей Пушкинского дома. Сторожа, хранителей, научных сотрудников. Никаких прорывов — но методично, по списку.

Савицкий заметил, что я не такой, как обычно.

— Ты сегодня далеко.

— Думаю про Бобу.

— И?

— Не сейчас. Дайте день-два.

— Хорошо.

Он не настаивал. Это была его особенность — он давал место.

К обеду я был выжат. Мы пообедали в столовой Управления, потом снова в музей — другая сцена, другие люди. К пяти закончили.

— На сегодня хватит, — сказал Савицкий. — Иди в гостиницу. Завтра выходной.

— У вас завтра?

— Если ничего не случится — да.

Я поехал в гостиницу.

В номере Зорина не было — он уехал куда-то на выходные, к каким-то друзьям. Я был один.

Сел на кровать. Думал.

И вдруг — захотелось услышать Горелова. Просто голос, простой разговор, что-то понятное и привычное. Краснозаводск.

Я спустился в холл. На междугороднем телефоне-автомате очередь не было — суббота вечер, никто не звонил. Я заказал у дежурной разговор с Краснозаводском, отделом милиции. Дежурная связалась с коммутатором, через десять минут меня позвали в кабинку.

В трубке — гудки, потом наш голос Краснозаводский. Через минуту — Горелов.

— Воронов? — голос его был удивлённый.

— Я. Здравствуйте, Юр.

— Откуда?

— Из Ленинграда. Из гостиницы.

— Что-то случилось?

— Нет. Просто хотел услышать.

Пауза. Он переварил.

— Хорошо. Что там у тебя?

— Работаю. Дело о кражах в музеях. Местный майор — Савицкий, нормальный мужик. Двигаемся.

— А по своему?

— Двигаюсь. Тихо. Об этом не по телефону.

— Понял. Здесь — у меня для тебя кое-что.

— Что?

— По Лапшину. Запрос отправил, как и говорил. Ответ пришёл. Лапшин в Ростове, согласен встретиться — но только когда ты сам приедешь. По телефону или письменно — не говорит. Хочет видеть, кто перед ним.

— Понял. Поеду после Ленинграда.

— Хорошо. Дальше — Ставровский. Я навёл справки через знакомых в министерстве. Полковник в запасе, шестидесяти двух лет, курирует отрасль действительно. Семья — жена, двое взрослых детей, оба в Москве. Связи — широкие. К нему так не подобраться.

— Не подобраться?

— Нужен повод. И — нужны материалы, чтобы можно было задавать вопросы. Пока что у нас только косвенная связь через машину. Мало.

— Согласен. Будем накапливать.

— Будем. — Пауза. — Алёша.

— Что?

— Ирина приходила в отдел в среду. По другому делу — её вызывал Нечаев. Но после совещания — задержалась, спросила меня, как ты.

— И?

— И я сказал: уехал, вернётся к концу января, держусь нормально. Она кивнула. Потом ещё постояла, ничего не сказала, ушла.

Я молчал.

— Как она? — спросил я наконец.

— Нормально. Работает. Но — заметил, что — постарела чуть-чуть. Не внешне. В лице. Видимо, скучает.

— Понятно.

— Сказать ей что-нибудь от тебя?

Я подумал.

— Скажите — что я её помню. Что вернусь. Что — всё то же самое.

— Скажу.

Пауза. Связь немного шипела.

— Юр.

— Что?

— Спасибо.

— Хватит уже благодарить. Иди работай.

— До конца месяца, может, ещё позвоню.

— Звони.

Я повесил трубку.

Поднялся в номер. Сидел на кровати, смотрел в окно. На улице была ночь — фонари жёлтые, дождь продолжался редкими каплями.

«Постарела чуть-чуть. В лице».

Я представил её — за столом в прокуратуре, в строгом платье, волосы собраны. Она работает, всё правильно, всё по инструкции. Но — лицо.

Скучает.

Я закрыл глаза. Сидел долго, не двигался.

Потом лёг.

В воскресенье в одиннадцать утра я был у входа в Эрмитаж — служебный вход, на Дворцовой набережной. Елена ждала меня там.

— Точно вовремя, — сказала она. — Заходим.

Она показала охраннику свой пропуск, меня провела как сопровождающего. Внутри — тёмный коридор, потом — лестница вниз, в подвал.

— Мы пойдём не по экспозиции, — сказала она. — По запасникам. Туда обычные посетители не ходят. Я подумала — тебе будет интереснее увидеть, как живёт музей внутри.

— Спасибо.

Она вела меня через узкие коридоры, через двойные двери с замками, через залы, в которых стояли стеллажи с пронумерованными ящиками. Свет — приглушённый, особый, музейный. Температура — постоянная, прохладная. Воздух — сухой.

— Здесь — русская живопись восемнадцатого века, — сказала она в одной из комнат. — То, чем я занимаюсь. Девяносто процентов фондов — здесь, не на стенах. Экспозиция — это только верхушка.

Она открыла один из ящиков. Внутри — портрет, в раме, обёрнутый в калечную ткань. Откинула ткань. Маленький овальный портрет молодой женщины в белом платье.

— Это Боровиковский. Не из самых известных его работ. Но мне нравится — лицо живое.

Я смотрел. Лицо действительно было живое — глаза смотрели прямо на меня, чуть улыбались. Девушка из конца восемнадцатого века — двести лет назад. Сейчас её портрет стоит в подвале Эрмитажа, и я его вижу.

— Кто она?

— Не знаем. Подписи нет, документов нет. Возможно, дочь какого-то заказчика. Боровиковский писал много портретов на заказ, особенно в провинциальных усадьбах.

Она закрыла ящик. Пошли дальше.

В следующем зале — большие холсты, прислонённые к стене.

— Здесь — то, что снято для реставрации. Видишь — повреждения. — Она показала на один холст. — Здесь. Лак потемнел, требует очистки. На это уйдёт год работы у реставратора.

— Год?

— Минимум. Хорошая реставрация — медленная.

Мы шли через зал за залом. Иконы. Графика. Рукописи. Каждый раз она открывала ящик или показывала на стенд — и рассказывала. Не лекторски, а тихо, почти про себя. Она любила этот музей. Это было видно в том, как она прикасалась к вещам — осторожно, точно, с уважением.

В одном из залов я остановился.

— Елена.

— Что?

— Мне в Ленинграде рассказали — про кражи из музеев. Серия. За полгода — семь эпизодов. Всё — из запасников. Без следов взлома.

Она посмотрела на меня. Долго смотрела.

— Знаю, — сказала она.

— Знаете?

— У нас в Эрмитаже не было таких эпизодов. Но в других учреждениях — да. Слухи ходили. И — официальные предупреждения от милиции были, по линии управления культурой.

— А у вас не было — потому что нет проникновений?

— Возможно. Или — потому что наши запасники под особой охраной, после семьдесят четвёртого года.

— Что было в семьдесят четвёртом?

— Не знаю подробно. Какая-то история, до моего прихода. Пропала графика. Дело было закрыто, но — после этого охрану усилили.

Я кивнул.

— Знаешь, — сказала она вдруг. — У нас в семьдесят четвёртом был один сотрудник. Уволен после той истории. По статье. Я с ним не работала — он был на другом отделе. Но фамилию помню — Алексеев Павел Иванович. Учёный, серьёзный, специалист по русской иконе восемнадцатого века. После увольнения — куда-то делся. Не слышала о нём с тех пор.

Я записывал в памяти.

«Алексеев Павел Иванович. Учёный, специалист по иконам. Уволен из Эрмитажа в семьдесят четвёртом. Куда делся — неизвестно».

— Спасибо, Елена. Это может оказаться важным.

— Знаю. Поэтому и сказала.

Мы шли дальше. Она показала ещё несколько залов. Потом — кабинет реставраторов, мастерская с подрамниками и красками, лаборатория химического анализа. Я смотрел — и думал, что в моей прежней жизни никогда такого не видел. Эрмитаж для меня всегда был — длинная очередь у входа, толпы туристов, выставочные залы по часовому маршруту.

К двум мы вышли через служебный вход на Дворцовую.

— Спасибо, — сказал я. — Это было — очень.

— Не за что. Я редко вожу. Только тех, кому интересно.

— Мне интересно.

— Видела.

Она протянула руку. Я пожал.

— Алексей. Ещё придёшь?

— Если будет время — приду.

— Приходи. И — Нине передай, что я о ней думаю. Не «привет» — а вот так.

— Передам.

Она пошла к Дворцовой площади — в сторону остановки. Я постоял у Невы, посмотрел на тёмную воду, на Заячий остров с Петропавловкой, на серое небо.

«Алексеев Павел Иванович. Семьдесят четвёртый. Уволен из Эрмитажа».

Случайное ли совпадение, что Боба дал гипотезу о посреднике, а Елена — имя бывшего эрмитажного сотрудника, уволенного за пропажу? Возможно — да. Совпадений в жизни много. Но — стоит проверить. Через Бобу — в среду. Спросить, знает ли он Алексеева. Или — через Управление, если запрос пройдёт без шума.

В голове параллельно шла другая мысль — о Маше. В моей жизни я обещал ей — «пойдём в Эрмитаж, когда поедем в Ленинград». Она была маленькая, не понимала. Я не успел.

Сейчас — был в Эрмитаже. С чужой женщиной, по чужому делу. Маши не было. Маши не будет.

Я постоял ещё. Потом пошёл — медленно, через Дворцовый мост, по той стороне Невы. К гостинице — далеко, но я не торопился.

В гостиницу вернулся к шести. Зорин уже был — приехал от друзей с раскрасневшимся лицом, видно было, что выпил.

— Алексей! Где гулял?

— В Эрмитаже.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Молодец. Я в Эрмитаже был один раз, в шестьдесят втором. Прошёл по экспозиции за два часа. Запомнил скифов и Рембрандта. Остального не помню.

— У нас был один Эрмитаж, у тебя — другой.

— Похоже.

Я сел на кровать. Зорин читал газету. Я думал: завтра — понедельник. С утра — в Управление. С Савицким — продолжаем по делу. И — параллельно — буду думать про Алексеева, про круг, про среду.

Среда — двадцать шестое декабря — Боба. Тогда узнаю продолжение.

До среды — три дня обычной работы.

Я лёг. Зорин ещё долго не спал — переворачивал страницы газеты. Потом погасил лампу.

В номере стало темно. В окне — серое небо Ленинграда, фонари вдоль улицы.

Я закрыл глаза. Думал о Нине Васильевне — она там, в Краснозаводске, читает Паустовского. Об Ирине — она в прокуратуре, работает. О Горелове — у него Аня и дети. О Хоре — на товарной станции, с Ковпаком. О Митриче — у печки.

Все они там, далеко. Я здесь, в Ленинграде. Но я с ними — связан.

Я уснул.