Ленинград встретил меня туманом.

Не снегом — туманом. Серой плотной взвесью, в которой растворялись здания. Когда поезд подходил к Московскому вокзалу, я смотрел в окно и видел только обрывки — фонарь, кусок забора, краешек дома — всё остальное гасло в тумане ещё до того, как взгляд успевал зацепиться.

— Ленинградский туман, — сказал Лев Аронович, не отрываясь от книги. — Дома обычное дело. Не пугайтесь.

— Не пугаюсь.

— Привыкнете. Через день перестанете замечать.

Поезд замедлялся. По вагону пошла суета — пассажиры вставали, доставали чемоданы, надевали пальто. Проводница прошла, собирая бельё.

— Где вы остановились? — спросил Лев Аронович.

— «Октябрьская».

— Хорошая гостиница. Близко к вокзалу. — Он закрыл книгу, наконец. — Я записал вам мой телефон. Просто на всякий случай.

Он протянул бумажку. Я взял, посмотрел — номер ленинградский, аккуратные цифры.

— Спасибо.

— Возможно, не понадобится. Но город большой, дни короткие. Вдруг что.

Я кивнул, спрятал бумажку в блокнот.

Поезд остановился. За окном — длинная серая платформа, полоса фонарей, тающих в тумане. Объявление сверху: «Поезд номер шесть, прибыл из Краснозаводска через Москву. Платформа третья».

Я взял чемодан, сумку. Лев Аронович — свой портфель.

— Удачи в Ленинграде, Алексей.

— И вам, Лев Аронович.

Мы вышли на платформу.

На вокзале было людно — больше, чем у нас в обычные дни, и сильно больше, чем у нас в выходные утра. Носильщики, военные с чемоданами, женщины в пальто с авоськами, старики, дети. Гул отражался от высокого потолка.

Я выбирал направление — увидел указатель «Метро» и пошёл туда. По метро мне до «Октябрьской» — две станции, потом пять минут пешком.

В метро было тепло, светло. Эскалатор шёл вниз так долго, что я успел оглядеть всех ехавших впереди. Ленинградцы — другие лица, чем у нас. Не качеством, а тем, как они себя держали. Спокойнее, что ли. Привычнее к движению. Никто не глазел по сторонам, никто не суетился.

«Площадь Восстания» — мраморные стены, бронзовые барельефы, большой светлый зал. Я стоял минуту, смотрел — у нас в Краснозаводске метро не было, не построят и через тридцать лет, уже знал. В моей жизни в Ленинграде я был два раза — в две тысячи восьмом и в две тысячи пятнадцатом. Метро тогда было большое, разветвлённое. Сейчас — конец семьдесят девятого, всего четыре линии. Я проверил по схеме на стене: красная, зелёная, синяя, фиолетовая. Невелика сеть.

Сел в поезд. Доехал до «Маяковской», там пересадка. Через десять минут — «Площадь Александра Невского». Вышел.

Пешком до «Октябрьской» — метров четыреста. Гостиница стояла на углу — большое серое здание сталинской постройки, шесть этажей, фасад в гипсовых украшениях. Вошёл в холл — тёплый, с ковровой дорожкой, с большой люстрой.

Регистратура — пожилая женщина за стеклом.

— Воронов Алексей Михайлович, бронь на имя ГУВД Ленинграда.

Она посмотрела в журнал. Кивнула.

— Третий этаж, номер триста двенадцать. На троих, но пока двое сосельников нет. Один заедет, возможно, в начале января. Завтрак — с семи до девяти, в столовой на первом этаже.

— Спасибо.

— Записка для вас.

Она протянула конверт. Я вскрыл — бланк ГУВД, отпечатанный на машинке: «Воронову А. М., прибывшему в Ленинград. Завтра, 17 декабря, в 9:00 явиться в кабинет 412 на Литейном проспекте, дом 4. Майор Савицкий В. Г.».

— Понял.

— Проводить?

— Сам найду.

Я взял ключ — большой, металлический, с деревянной грушей. Поднялся по лестнице — лифт работал, но я выбрал лестницу. На третьем этаже коридор шёл по обе стороны. Триста двенадцать — налево, в конце.

Номер был обыкновенный гостиничный: три кровати, три тумбочки, шкаф, стол с двумя стульями, окно во двор. Чисто. Скромно. Душ и туалет — на этаже, общие.

Я положил чемодан на ту кровать, что у окна. Снял пальто, шапку. Сел.

Минуту просто сидел. Дорога — восемнадцать часов в поезде — отдала в спину тяжестью. Хотелось лечь и заснуть. Но было ещё рано — час дня. И приехал я в чужой город, нужно было осваиваться.

Распаковал чемодан. Бельё — в шкаф. Пироги Нины Васильевны и Вали — в верхний ящик тумбочки, в платках. Рубашки — на вешалки. Книгу Чехова — на тумбочку, у изголовья.

Внизу, в обёртке, лежала иконка.

Я достал её — деревянная, тёмная, с потёртым ликом Николая. Посмотрел. Тёплая на ощупь, хотя должна была быть холодной — она всю дорогу лежала на дне чемодана.

«Петину. Он с ней войну прошёл».

Я открыл нижний ящик прикроватной тумбочки. Положил иконку туда — на дно, на чистое полотенце. Сверху — тетрадь с вырезкой, которую вёз с собой. Закрыл ящик.

Сел на кровать.

Вот я в Ленинграде. Иконка в тумбочке. Тетрадь — рядом. Чемодан собранный, теперь разобранный. Серый день за окном. Туман.

Пошёл умываться. Душевая в конце коридора — маленькая, кафельная, с тремя кабинками. В одной слышалась вода — кто-то мылся. Я подождал, занял свободную. Тёплая вода смыла дорогу. Я стоял под струёй и думал: вот так, начинаем.

Часа в два я вышел из гостиницы.

Туман немного рассеялся — но небо оставалось низким, серым. Я пошёл наугад — в сторону Невского, как мне сказала женщина из регистратуры. До Невского десять минут пешком.

Невский — широкий, длинный, без конца. Прямой, как линейка. Дома — высокие, ровные, в линию. Никаких деревянных одноэтажек, никаких пустырей. Каменный город, замкнутый сам на себя.

По Невскому шли люди — много, плотно, по обоим тротуарам. Машины — больше, чем у нас. Троллейбусы, автобусы, такси. Над улицей — трамвайные провода, перекрещивающиеся.

Я шёл и смотрел.

В моей прежней жизни я был в Ленинграде в две тысячи восьмом — приезжал по делу, пробыл два дня. Невский тогда был такой же, узнаваемый — те же дома, те же названия. Но сейчас, в семьдесят девятом, он был другим. Не лучше, не хуже — просто другим. Меньше рекламы. Меньше яркого. Машины — все советские, не было этого пёстрого шевеления, к которому я привык. Витрины магазинов — простые, иногда с огромными очередями внутрь.

Я дошёл до Аничкова моста. Кони Клодта стояли на месте — четыре, бронзовые, тёмные от старости. Я остановился, посмотрел.

«Ты был здесь в две тысячи пятнадцатом. Стоял на этом мосту, смотрел на коней. Тогда не знал, что будешь здесь и в семьдесят девятом, в чужой жизни».

Я тряхнул головой. Не сейчас.

Пошёл дальше.

Дошёл до площади перед Гостиным двором. Огромная площадь, тёмное здание Гостиного, тяжёлое, с колоннадой. Слева — Дума с башней. Справа — Невский продолжался. Я постоял, ориентируясь.

«Литейный проспект», — спросил я у проходящего мужчины. Тот показал — назад и направо. «Туда. Минут двадцать пешком».

Я пошёл туда.

Литейный проспект, дом 4 — здание ГУВД. Я хотел его найти заранее, чтобы завтра утром не плутать. Дошёл за двадцать пять минут — большой серый дом с гранитной облицовкой первого этажа, с массивной дубовой дверью, с табличками «Управление внутренних дел Ленинграда».

Постоял у входа. Запомнил вход, сторону, угол. Завтра в девять — буду здесь.

Развернулся, пошёл обратно к гостинице — уже другим путём, по Литейному до Невского, потом по Невскому до Восстания. Длинный путь — но я хотел увидеть город.

Темнело рано — к четырём уже было сумрачно. К пяти — почти ночь. В декабре Ленинград, я знал, видит солнце часов шесть в день. Сейчас и того меньше — солнца не было видно вовсе, оно где-то спряталось за тучами.

К шести я был в гостинице. Поужинал в столовой — щи, котлета с гречкой, компот. Поел молча — за соседними столами были другие командировочные, говорили негромко, по делу.

Поднялся в номер. Лёг. Думал, что почитаю — но заснул через десять минут, не открыв книгу.

Спал крепко, без снов.

В понедельник в восемь сорок пять я был у дверей ГУВД.

В кармане — командировочное удостоверение, паспорт, направление от Нечаева. На входе — дежурный сержант, посмотрел документы, выписал пропуск. Кабинет 412.

Я поднялся на четвёртый этаж — лифт работал, я опять выбрал лестницу. Старая привычка. Длинный коридор, окрашенные масляной краской стены, паркет. Двери одинаковые, с номерами. 412 — слева, ближе к концу.

Постучал. Голос изнутри: «Заходите».

Я вошёл.

Кабинет был небольшой, прямоугольный. Письменный стол у окна, за столом — мужчина. Майор Савицкий. Я узнал — по описанию из дела, по тону голоса. Сорока лет, сухой, в очках с тонкой металлической оправой. Желчная складка у рта.

— Воронов? — спросил он, не вставая.

— Так точно.

— Садись.

Он указал на стул у стены. Я сел. Положил папку с документами на колени.

Савицкий смотрел на меня. Долго смотрел. Я молчал — пусть смотрит.

— Из Краснозаводска, — сказал он наконец. — Слышал про твоё дело. Громов.

— Слышал.

— Шум был. До нас доходил, по линии. Молодой опер, без опыта, разваливает партийного хозяина крупного завода. Нечастое событие.

— Не разваливал. Прокуратура подняла дело по моим материалам.

— Знаю, знаю. Скромничать не надо. Я говорю как есть — в наших кругах твоё имя обсуждали месяца два. Потом затихло. Сейчас — вот, оживёт снова.

Я не ответил. Он продолжил:

— Дело, ради которого тебя пригласили, — другое. Серия краж в музейной среде Ленинграда. Запасники, хранилища, иногда экспозиция. За полгода — семь эпизодов. Не самое ценное, но — со вкусом. Знают, что берут.

Он встал, подошёл к шкафу. Достал картонную папку, толстую — пять-шесть сантиметров. Положил передо мной.

— Это материалы. Все эпизоды. Можешь читать. Потом обсудим.

— Сейчас читать?

— Сейчас. Я пока — другие дела.

Я открыл папку. Савицкий сел за свой стол, развернул газету «Ленинградская правда». Делал вид, что читает, но я чувствовал — он смотрел на меня периодически. Оценивал.

Я начал с первого эпизода. Музей-квартира Александра Блока на улице Декабристов, июнь семьдесят девятого. Пропало письмо — рукопись, адресованное Блоку, от одной из его адресанток. Не самая известная, не самая ценная. Но — настоящий автограф, специалист поймёт.

Вход — без следов взлома. Сторож ничего не слышал. Камер тогда не было нигде. Пропажу обнаружили через неделю — научный сотрудник готовился к выставке, открыл папку, письмо отсутствовало.

Второй эпизод. Музей истории религии и атеизма, Казанский собор. Конец июля. Икона восемнадцатого века — небольшая, не главная экспозиция, из запасника. Тоже без следов взлома. Ушла за месяц до того, как заметили.

Третий. Литературный музей Пушкинского дома. Август. Письмо Жуковского. Снова — не главное, из второстепенной коллекции. Без следов взлома.

Четвёртый. Музей Достоевского, Кузнечный переулок. Сентябрь. Записная книжка, принадлежавшая дочери писателя. Не самого Достоевского — дочери. Из архива, не из экспозиции.

И так далее. Семь эпизодов. Все — однотипные. Без взлома. Без следов. Из второстепенных фондов. Каждый раз — что-то небольшое, но настоящее. Каждый раз — обнаруживали с задержкой в дни или недели.

Я закрыл папку.

Савицкий отложил газету.

— Что думаешь?

— Это не вор. Это — посредник.

— Объясни.

— Вор берёт лучшее. Этот берёт — конкретное. То, что заказали. Не самое дорогое, не самое известное — но настоящее. Кто-то пишет ему список: вот это, это, и вот это. Он добывает — через своих в музеях. И передаёт дальше.

Савицкий смотрел на меня. Без выражения. Потом коротко кивнул.

— Ты прав. Мы тоже к этому пришли. Вопрос — кому передаёт.

— И — кто заказывает.

— Да.

Он встал, прошёлся по кабинету.

— Ты прав, что без следов взлома. Это значит — у вора в каждом музее есть свои люди. Сторож, уборщица, научный сотрудник. Кто-то впускает. Это уже не одиночка — это сеть.

— Согласен.

— И — он не обязательно один человек, ходящий по музеям. Это может быть один организатор и куча мелких исполнителей в каждом учреждении. Они даже могут не знать друг друга. Знает только организатор.

— Тоже согласен.

— Тогда — наша задача — найти организатора. Через какой-нибудь музей, через какого-нибудь сотрудника, который проявит слабину.

— Как искать?

Савицкий снова сел.

— Завтра поедем в музей истории религии и атеизма. Это второй эпизод, июльский. Сторож там — мутный, у нас на него и до этого было кое-что. Я его вызывал, он крутится. Думаю, надавим — расколется.

— Хорошо.

— Сегодня — читай ещё. Потом отчёты, протоколы опросов. У нас тут всё. Сядь в кабинете напротив, там стол свободен. Читай до пяти.

— Принял.

Я встал. У двери остановился.

— Товарищ майор.

— Что?

— Этот ваш сторож. Если расколется — кого назовёт? Какого уровня человека?

Савицкий посмотрел на меня. Тонко улыбнулся.

— Хороший вопрос. Я думаю — назовёт мелкую сошку. Курьера. Того, кто приходит за иконой. Мы это знаем заранее. Курьер выведет нас на следующее звено. Не сразу — пошагово.

— Если хватит терпения.

— Хватит. Это работа долгая. Полгода уже копаем.

Я кивнул, вышел.

Кабинет напротив был пустой. Стол, стул, лампа. Я сел и читал до пяти. Прочитал все семь эпизодов в подробностях — допросы, осмотры, экспертизы.

К концу дня у меня сложилось устойчивое впечатление: Савицкий толковый. Дело ведёт правильно, не торопится. Не из тех, кто рубит сразу. Школа другая, как сказал Митрич, — но школа есть.

В пять я зашёл к нему в кабинет.

— Прочитал.

— Завтра в восемь утра — у входа. Поедем в музей. На моей машине.

— Принял.

— И ещё, Воронов.

— Да?

— Ты ведь не только за этим в Ленинград приехал.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — тем же оценивающим взглядом, что утром.

— В каком смысле?

— В том. Я в милиции двадцать лет. Запросы из других регионов вижу часто. Запрос на тебя был — формальный, по параметрам. Но запросы такие обычно идут на местных, проверенных. На молодого опера из Краснозаводска — крайне нетипично. Значит, кто-то тебя сюда толкнул. Или — ты сам сюда хотел.

Я молчал.

— Я не лезу в твои дела, — продолжил Савицкий. — У меня своих хватает. Но прошу — если будешь ходить по своей линии, не подставляй меня. Я отвечаю за тебя, пока ты в моём ведении. Если ты влипнешь — это моя голова тоже.

Я подумал. Сказал:

— Я буду ходить по своей линии. Но я не сделаю ничего, что подставило бы вас. Это — обещаю.

— Хорошо.

— И — товарищ майор.

— Что?

— Спасибо за прямоту.

Он усмехнулся — в первый раз за день.

— Прямота — единственное, что у меня есть. Кроме желчи. Иди.

Я вышел.

Вторник — выезд в музей истории религии и атеизма. Я прежде в Казанском соборе бывал — в две тысячи восьмом, как турист. Сейчас собор был музеем атеизма — название говорило само за себя. Внутри храм был перестроен под выставочные залы: стенды про инквизицию, про обскурантизм, про мракобесие религии. Иконы — в качестве экспонатов, демонстрирующих «эксплуатацию народного сознания».

Странно было это видеть. Но — семьдесят девятый год. Так и должно быть.

Сторож — мужичок лет пятидесяти, в форменной куртке, лицо опухшее от выпивки. Сидел в подсобке, нервничал, увидев нас. Савицкий вёл допрос быстро, жёстко. Я — записывал, наблюдал.

Сторож сначала отрицал всё. Потом — на мелкие нестыковки в показаниях — стал плыть. Через час признался: да, в ночь третьего июля он спал на дежурстве. Да, мог не услышать, как кто-то прошёл. Но — никого не видел, никого не впускал, икону не брал.

— Кто-то прошёл — это точно? — спросил Савицкий.

— Утром нашёл фантик от конфеты у входа в запасник. Я конфет не ем. Кто-то был.

— Когда нашёл?

— Утром четвёртого.

— Почему не сообщил?

— Думал — уборщица. Подмёл, выбросил.

Савицкий кивнул мне.

— Воронов, что думаешь?

Я подумал.

— Сторож не врёт, что спал и ничего не видел. Но он чего-то не договаривает. Дайте мне минуту с ним — наедине.

Савицкий посмотрел на меня. Кивнул.

— Десять минут.

Он вышел. Я сел напротив сторожа. Тот смотрел на стол, на свои руки.

— Вас как зовут?

— Иван Семёнович.

— Иван Семёнович. Вам пятьдесят?

— Пятьдесят два.

— Семья есть?

— Жена. Сын взрослый, в армии служит.

— Запасник кто открывает обычно?

— Хранительница. Мария Львовна. У неё ключ.

— И у вас?

— У меня — дубликат. На всякий случай. Если хранительницы нет, а нужно.

— Часто пользуетесь?

— Никогда. Не было повода.

— А третьего июля — пользовались?

Он молчал. Долго молчал. Я ждал.

— Один раз, — сказал он наконец. — Пришёл человек. Сказал — я от Марии Львовны. Нужно проверить состояние одной иконы, срочно, перед выставкой. Я открыл. Он зашёл. Минуту был внутри. Вышел, ушёл.

— Описание.

— Высокий. Лет сорок пять. В светлом плаще. Шляпа. Очки. Лица не помню — было ночью, плохо видно.

— Он говорил Марии Львовне, что приходил?

— Не знаю. Я её не спрашивал.

— Почему не сообщили нам в первый день?

Сторож опустил голову.

— Потому что я не должен был его впускать. Без её ведома. По инструкции — только хранитель открывает запасник. Я нарушил. Если бы признался — меня сразу бы уволили. С работы — а у меня жена больная. Пенсия — копейки.

Я записал. Имя пока не назвал — не было смысла его сейчас вырывать. Это в кабинете Савицкого с протоколом.

— Иван Семёнович. Если вы сейчас расскажете всё — что вспомните, что сможете, — у вас будет шанс остаться при работе. Если — упрётесь — пойдёте за пособничество. Это статья.

Он кивнул. Глаза влажные.

— Расскажу. Только — Марию Львовну не подставьте. Она хорошая женщина, она со мной двадцать лет работает.

— Не подставлю, если не виновата.

Я вышел. Савицкий ждал в коридоре — курил у окна.

— Что?

— Высокий. Сорок пять. Плащ светлый, шляпа, очки. Сказал — от хранительницы. Сторож впустил. Минуту человек был внутри. Ушёл.

Савицкий загасил папиросу.

— Курьер, — сказал он. — Это курьер.

— Похоже.

— Хорошо отработал, Воронов. Я бы час ещё его жал — а ты с десяти минут вытащил.

— Он хотел рассказать. Просто боялся за работу.

— Хм. — Савицкий посмотрел на меня. — Опера из Краснозаводска жалеют сторожей.

— Я не жалел. Я понимал, чего он боится.

— Это и есть жалость, в нашей работе.

— Это — расчёт.

Савицкий усмехнулся.

— Ладно. Поехали. Пишем протокол, оформляем.

Вечером во вторник я был в гостинице около восьми. Поужинал в столовой, поднялся в номер.

В номер уже подселили соседа. Он сидел на своей кровати и читал газету — мужчина лет пятидесяти, в очках, лысоватый, в синей рубашке. Когда я вошёл, поднял голову.

— Здравствуйте. Я Зорин Михаил Андреевич. Из Архангельска. Инженер, в командировке от завода «Севмашпредприятие». На две недели.

— Воронов Алексей. Из Краснозаводска. Тоже в командировке. Дольше — на месяц-полтора.

— Ого. По какой линии?

— По линии милиции.

— Ого! — повторил он, с другим уже выражением. — Опер?

— Оперуполномоченный.

— Серьёзно. — Он отложил газету. — Не помешаю?

— Не помешаете. Я — не помешаю?

— Я храплю, — честно сказал Зорин. — Жена жалуется лет двадцать. Извините заранее.

— Спасибо за предупреждение.

Я разделся, лёг. Зорин пожелал спокойной ночи, выключил свою лампу.

Через полчаса начал храпеть.

Я лежал, смотрел в потолок. Думал о дне.

Сторож. Курьер в светлом плаще. Десять минут разговора — и зацепка пошла. Это была хорошая работа, и Савицкий это оценил. Школа, которой он учил Краснозаводск дальше воспроизводить, нашла отзвук в нём. Он узнавал почерк — не через громкость, а через тонкость.

И — он знал. Он сам сказал: «Ты не только за этим в Ленинград приехал». Знал. Не лез, но знал.

В Ленинграде у меня будет много таких людей. Тех, кто знают больше, чем говорят. Тех, кто пропускают мимо то, что не их. Тех, кто — если что — могут поддержать или подтолкнуть.

В Краснозаводске я начал понимать этот город. В Ленинграде — придётся учиться сначала.

Я повернулся на бок. Зорин храпел рядом — ровно, монотонно. Я закрыл глаза.

Среда — день, когда Савицкий и я разворачивали материал по сторожу в протоколы и оформление. Хранительницу, Марию Львовну, опросили — она была чиста, ничего не знала. Сторож подтвердил подробности при формальном допросе. Описание курьера — высокий, плащ, шляпа, очки — добавлено в розыскные данные.

К пяти я вернулся в гостиницу. Поднялся в номер. Зорин ещё не пришёл. Я сел на кровать, достал блокнот.

В блокноте у меня был адрес дочери Нины Васильевны. Елена Гавриловна Берг. Куйбышева, дом одиннадцать, квартира семь. Телефон.

Я долго сидел, смотрел на бумажку. Потом встал, пошёл вниз — в холле гостиницы был телефон-автомат, я видел при заезде.

Спустился. Двушки у меня были — менял в столовой утром. Опустил, набрал номер.

Гудки. Один, второй, третий. На четвёртом — женский голос:

— Слушаю.

— Здравствуйте. Это Елена Гавриловна?

— Да. С кем я говорю?

— Меня зовут Алексей Воронов. Я — из Краснозаводска. Я знаю вашу маму, Нину Васильевну. Живём в одной коммуналке.

Пауза. Я представил, как она думает — кто это, зачем звонит, не случилось ли что с матерью.

— Нина в порядке? — спросила она.

— В полном. Я только что приехал в Ленинград, в командировку. Она просила передать привет и привезти, что есть от вас — для неё.

— А, понятно. — Голос её немного смягчился. — Спасибо, что позвонили. Когда вам удобно встретиться?

— Когда удобно вам.

— У меня сегодня — нет. Завтра вечером — могу. Около семи. У нас дома?

— Хорошо.

— Куйбышева одиннадцать, квартира семь. Знаете, как добраться?

— Найду.

— Тогда — до завтра. Передавайте Нине привет, когда будете звонить.

— Передам.

Гудки.

Я повесил трубку. Постоял в холле. Теперь я знал её голос — спокойный, ровный, профессиональный. Без особой теплоты, но и без холода. Деловой. Такой же, как описывала Нина Васильевна.

«Она не любит слова „мама“».

Я вспомнил. Запомнил. Завтра, при встрече — называть только по имени-отчеству. Не «ваша мама». Нина.

Поднялся в номер.

В четверг весь день я провёл с Савицким — продолжали по сторожу, разворачивали зацепку. Курьер в светлом плаще. Сорок пять. Высокий. Очки. Нужно искать в среде, где такие люди появляются — научной, музейной. Не блатной, не уголовный. Это интеллигент.

«Не блатной» — я отметил. Хорь говорил то же про среду в целом. Колун — это другая линия. Этим путём мы не пойдём.

К шести я закончил с Савицким. Вернулся в гостиницу, переоделся — в свитер вместо форменной рубашки. Мне предстояло идти в чужой дом, не служебно, а с приветом от матери. Форму не надевают на привет.

В семь я был у дома на Куйбышева, одиннадцать.

Это была Петроградская сторона — узкие улицы между большими доходными домами начала века. Дом одиннадцать — четырёхэтажный, с парадной, с лепниной над окнами. Войти в парадную можно было, только если откроют изнутри — кодовых замков ещё не было, но дверь была закрыта.

Я нашёл звонок седьмой квартиры на табличке. Нажал.

Через минуту в динамике — голос:

— Слушаю.

— Воронов. Из Краснозаводска.

— Поднимайтесь. Третий этаж.

Дверь щёлкнула. Я вошёл.

Парадная — широкая, с мраморной лестницей, с огромным витражным окном на пролёт. В Краснозаводске таких не было.

Третий этаж. Дверь квартиры семь — деревянная, добротная, с латунным звонком. Я позвонил.

Открыла женщина. Около сорока пяти, с тёмными волосами в каре, в свитере и брюках. Похожа на Нину Васильевну — та же линия носа, те же серые глаза. Но — тоньше, моложе, городская. Совсем не деревенская.

— Алексей? Заходите.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Она дала мне тапочки.

— Сюда.

Квартира была большая по советским меркам — двухкомнатная, с длинным коридором. В коридоре книжные полки до потолка — настоящие, забитые. В комнате, куда она меня пригласила, — журнальный столик, диван, два кресла. На стенах — гравюры в простых рамах. Всё аккуратно, без излишеств, но видно было — эстетика.

— Чай? Кофе?

— Чай, если можно.

— Можно.

Она ушла на кухню. Я сел в кресло, осмотрелся. На полке у дивана — фотография в рамке: молодая женщина с двумя детьми на даче. Дети — мальчик лет десяти и девочка лет восьми. Лет десять-двенадцать назад снимок.

Елена вернулась с подносом — чайник, две чашки, печенье в вазочке.

— Ваши? — спросил я, кивнув на фотографию.

— Мои. Сейчас — старшему пятнадцать, младшей тринадцать. В школе сейчас.

— Муж?

— Тоже. На кафедре до восьми.

Она разлила чай. Села на диван напротив меня.

— Так. — Она посмотрела на меня. — Как Нина?

— Хорошо. Здорова. Пироги мне в дорогу испекла, теперь съедаю по одному в день.

— Это её. — Лёгкая улыбка. — Что она просила передать?

— Привет от неё. Хотела фотографию вашу — какую-нибудь. Если у вас есть на руках.

Елена кивнула. Встала, подошла к шкафу, открыла ящик, перебирала. Достала несколько штук, выбрала одну. Принесла мне.

— Вот эту. С последнего отпуска, прошлым летом. С детьми. Мне — здесь сорок четыре.

Я посмотрел. Она с детьми и мужем у моря — где-то на юге, может, в Крыму. Все четверо смотрели в кадр. Елена — спокойная, без улыбки, в простом платье. Дети — улыбаются. Муж — за плечом Елены, в очках, лицо умное.

— Спасибо. Передам.

— Передайте, что я звонила в среду. Я ей всегда раз в две недели звоню.

— Передам.

Пауза. Она пила чай.

— Алексей, — сказала она. — Я хочу спросить вас об одном.

— Спрашивайте.

— Как Нина — на самом деле?

Я подумал.

— Она — крепкая. Держится. Готовит, читает, ходит. Здоровье — насколько я могу судить, без серьёзных проблем. Ходит в магазин сама.

— А — как человек?

— Тихая. Очень. Слов мало. Внимательная. Видит больше, чем говорит.

Елена кивнула. Смотрела в свою чашку.

— Ей одиноко?

Я подумал. Сказал честно:

— Думаю, да. Не показывает, но — да.

— Я знаю. — Она поставила чашку. — Я редко бываю. Последний раз была в прошлом ноябре. Год прошёл.

— Год большой.

— Большой. — Она посмотрела в окно. — Я каждый год говорю — поеду. И не еду. Работа, дети, муж, отпуск всегда летом и в Крыму. До Краснозаводска — двое суток поездом. Всегда находится повод.

Я молчал. Это был не мой разговор.

— Вы скажите ей — я приеду. На Восьмое марта. Точно. Это — обещаю.

— Скажу.

Она кивнула.

— Алексей. У вас есть ещё что-нибудь от неё ко мне?

— Нет. Только привет и фотография.

— Странно.

— Что странно?

— То, что она просто прислала привет. Не банку варенья, не шапку, не свитер. Только привет. — Она посмотрела на меня. — Это значит, что она вам доверяет.

Я не ответил.

— Расскажите про себя, — сказала Елена. — Как давно вы там живёте?

— С сентября.

— Откуда?

— Из Москвы. Перевели.

— Хорошо устроились?

— Нормально.

— А с Ниной — как познакомились?

— Через коммуналку. Я снял комнату у Геннадия — нашего соседа. Она — на той же кухне, мы пересекаемся.

— Понятно.

Пауза.

— Алексей. — Голос стал суше. — Вы — мужчина. Молодой. Одинокий?

— Да.

— Между вами и Ниной — есть что-нибудь?

Я понял, что она имеет в виду. Ответил быстро и спокойно:

— Нет. Совсем нет. Я её уважаю и слушаю. Она ко мне относится тепло. Это всё.

Елена смотрела на меня. Изучала.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Простите за вопрос. Я должна была спросить. Ей семьдесят. Бывают разные истории.

— Понимаю.

— Не обиделись?

— Нет.

Мы пили чай. Разговор стал легче. Она рассказала немного про Эрмитаж — её работа, по русской живописи восемнадцатого века. Портреты Левицкого, Боровиковского, Рокотов. Про мужа — Бориса Самуиловича Берга, профессора истории искусств в университете. Про детей — старший хочет в физику, младшая ещё не определилась.

Я слушал. Иногда отвечал коротко.

К девяти стало понятно, что засиделся.

— Мне пора, — сказал я.

— Конечно. Спасибо, что зашли. Вот — фотография, передайте.

Она положила фотографию в конверт, дала мне.

— Алексей.

— Да?

— Если будет ещё время в Ленинграде — заходите. Не как с приветом. Просто. Я могу показать вам Эрмитаж — пройти по запасникам, не по экспозиции. Если интересно.

Я подумал. Это было ценное предложение — для меня. Но и для неё, может быть, тоже.

— Спасибо. Зайду.

— До свидания, Алексей.

— До свидания, Елена Гавриловна.

Я вышел.

На улице было темно. Туман — снова. По Куйбышева шли редкие прохожие, фонари горели жёлтые.

Я шёл к метро и думал о ней.

Елена была не как Нина Васильевна. Городская, образованная, занятая. Холодноватая в манерах. Но — за этой сухостью что-то пряталось. Я видел в её глазах, когда она спрашивала «ей одиноко?». Видел, когда она сказала «я каждый год говорю поеду — и не еду».

Она не была плохой дочерью. Она была — занятой, увлечённой своей жизнью, и виноватой за это перед матерью. Это разные вещи.

Я подумал — я так же виноват перед своей матерью, в той жизни. Я ей звонил раз в неделю, иногда реже. Был у неё последний раз за полгода до того, как меня сюда забросило. Думал — успею ещё. Не успел.

Здесь — другая мать. Чужая. Но я с ней живу под одной крышей, ем её суп, читаю ей вслух. И — не знаю почему — мне это не в тягость.

Возможно, потому, что Нина — не моя мать. Я перед ней не в долгу. Я с ней — на равных. Это легче.

Я дошёл до метро. Сел в поезд.

По дороге обратно в гостиницу думал: завтра — снова работа с Савицким. И ещё — нужно найти время, чтобы зайти к Бобе. По плану Зимина — я знал только, что мне нужно сказать ему «от Зимина», и Боба меня поймёт. Когда — не знал. Скоро. Может быть, завтра.

Пока — гостиница, сон, Зорин с храпом.

Жизнь шла дальше.