Папка лежала у Нечаева до двух часов.

Он вернулся с совещания в управлении к одиннадцати, зашёл в кабинет, увидел папку. Кивнул дежурному — «пусть заходит, когда прочитаю». Прочитал за два часа. Я это знал — потому что дежурный позвонил в одиннадцать пятнадцать: «Нечаев пришёл, видел папку». А в два ровно Маша-машинистка пришла ко мне наверх: «К Петру Семёновичу, срочно».

Я спустился.

Нечаев сидел за столом. Папка открыта, страницы перелистаны — видно было, что читал внимательно, карандашом ставил галочки на полях. Он поднял голову, когда я вошёл. Кивнул на стул.

— Садись.

Я сел.

Он смотрел на меня секунд пять молча. Лицо было непроницаемое — служебное. Нечаев умел так смотреть. Не злой, не добрый — никакой.

— Воронов, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты принёс.

— Понимаю.

— Скажи.

— Возобновление дела семьдесят четвёртого года, закрытого по указанию сверху. С выходом на Громова и, возможно, на лиц, стоявших над ним.

Он помолчал.

— С согласованием Савельевой.

— Да.

— До меня.

— Да.

— Почему?

Я подумал.

— Потому что мне нужно было понимать, пойдёт ли прокуратура. Если бы вы прочитали первым и сказали «нет» — ваше «нет» было бы административным. Я хотел иметь за спиной её «да», прежде чем идти к вам.

Нечаев смотрел на меня долго.

— Это неправильно по субординации.

— Знаю.

— Но это правильно по существу.

Я промолчал.

Он откинулся на стуле. Закурил — редко у него, только в сложных разговорах. «Беломор». Я подумал ненароком — такая же пачка, как у Хоря.

— Семьдесят четвёртый год, — сказал Нечаев. — Я тогда был зам начальника. Дело Потапова закрывал Лапшин. Закрывал — под моим началом. Я визу ставил.

Я кивнул. Это было в папке.

— Ты хочешь знать, знал ли я, что подпись была ложью?

— Хочу.

Пауза.

— Знал, — сказал Нечаев. — Неполно. Но знал, что дело закрывают не потому, что это несчастный случай. А потому, что сверху сказали — закрывайте.

— Сверху — это кто?

— Позвонили из прокуратуры области. Областной прокурор сам звонил моему тогдашнему начальнику. Начальник передал Лапшину. Лапшин закрыл. Я подписал.

— Почему подписали?

Он посмотрел на меня.

— Потому что у меня было двое детей, беременная жена и карьера. И потому что я знал: если не подпишу, подпишет следующий, а меня — снимут. Ничего не изменится, только мне станет хуже.

— Понимаю.

— Не понимаешь. — Он погасил папиросу. — Ты молодой. У тебя нет детей. У тебя всё впереди. Ты можешь рисковать. Я в свои сорок семь — не могу так рисковать, как ты в двадцать шесть. У меня — те же двое детей, теперь уже подростки, и старший через два года в институт. Я считаю риски иначе.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня.

— Но это не значит, — сказал он, — что я не хочу, чтобы это дело раскрылось.

— А значит что?

— Значит, что я его не возобновлю своим распоряжением. Но если прокуратура откроет — я не буду против. И буду помогать в пределах разумного. Негромко. Без резких движений.

Я кивнул.

— Хорошо.

— Савельева примет?

— Примет.

— Уверен?

— Уверен.

Нечаев снова закурил. Посмотрел в окно.

— Воронов.

— Да?

— Будь осторожен. Это не просто Громов. Это — выше. Там люди, которых я не знаю по именам, но про которых чувствую, что они есть. У тебя теперь будет меньше защиты, чем ты думаешь.

— Я знаю.

— Не знаешь. Но ладно. — Он повернулся ко мне. — Папку возьми. Неси в прокуратуру. Когда Савельева откроет производство — приходи, оформим следственные действия по линии отдела.

Я взял папку.

— Спасибо, Пётр Семёнович.

Он махнул рукой.

— Иди.

Я вышел.

В прокуратуре я был в три. Ирина приняла папку, зарегистрировала в журнале входящих как официальное сообщение от сотрудника угрозыска. Постановление о возбуждении производства она подпишет к концу недели — надо было ещё пройти по формальностям, согласовать с её руководителем.

— Рискованно, — сказала она, когда я выходил. — Но это уже не твой риск.

— Твой?

— Мой.

Я остановился у двери.

— Ира.

— Что?

— Если прижмут — скажи мне. Не одна.

Она посмотрела на меня.

— Скажу.

Я вышел.

В отделе я сел за свой стол. Горелов был на своём, писал. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

— Принял?

— Принял. И Нечаев принял.

— Нечаев?

— Он знал в семьдесят четвёртом. Не полностью, но знал, что закрывают не по делу. Сейчас — сам возобновлять не будет, но мешать не будет.

Горелов кивнул.

— Это хорошо. Лучше, чем если бы мешал.

Он отложил ручку.

— У меня новости. По Лапшину.

— Рассказывайте.

— Я запрос отправил ещё в пятницу — по неофициальным каналам, через знакомого в Ростовском управлении. Сегодня пришёл ответ по телефону. Лапшин в Ростове, работает в охране строительного треста, уволился из милиции по собственному в семьдесят шестом, причина ухода в личном деле не указана. Живёт один, жена умерла в семьдесят восьмом, детей нет. Пьёт.

— Пьёт сильно?

— Средне. Работу не теряет, но вечерами — да.

— Связаться сможем?

— Знакомый сказал — если приедешь, организует встречу неофициально. В отдел вызывать нельзя — Лапшин сразу закроется. А в пивной — может быть.

— Когда ехать?

— Когда закончишь с Ленинградом. Сейчас — смысла нет, ты уедешь через три недели.

Я кивнул. Правильно.

— И ещё, — сказал Горелов. — По номеру машины. Я пробил через знакомого в ГАИ — серия «К» с завода «Красный металлург». В семьдесят четвёртом году на заводе было четыре «Волги» с этой серией. Две директорские и одна — Громова. Четвертая — зам директора по производству, Ставровский Николай Иванович.

— Где он?

— В Москве. Перевели в министерство в семьдесят шестом. Курирует отрасль. Полковник в запасе, связи.

Я присвистнул. Тихо, внутренне.

— Значит, одна из этих машин могла быть той ночью в лесу.

— Могла. Ставровский или Громов — самые вероятные. Директорские машины — это с водителями обычно. Две остальные директорские — один директор был в командировке в Харькове в те даты (проверил), второй — умер в семьдесят пятом, деталей не найдёшь.

— То есть: Громов или Ставровский.

— Да.

Я смотрел на Горелова. Он смотрел на меня.

— Это большое, — сказал я.

— Очень.

— Ставровский — министерство. До него не дотянуться.

— Пока — нет. Пока собираем материал. Если выйдем на конкретное — тогда посмотрим, до кого можно дотянуться.

Я кивнул.

— Хорошо. Спасибо, Горелов.

— Не за что.

Он вернулся к своей работе. Я сидел, смотрел на свою пустую страницу блокнота.

Ставровский Николай Иванович. Министерство. Полковник в запасе.

Это было выше, чем я предполагал. Выше, чем Громов. Возможно, это и было то, на что намекал Зимин, когда прислал вырезку.

Вечером я пошёл к Вале-почтальонше.

Пушкинская 17, первый этаж, квартира два. Я знал дорогу — был там неделю назад, когда познакомился. В руке — пачка «Индийского» кофе из заказа, который Митрич достал для меня через знакомую на базе.

Валя открыла сразу — как будто ждала.

— Воронов! — сказала она, будто увидела родственника. — Заходи, милок.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги — в квартире было чисто, она стелила дорожки.

— Я ненадолго.

— Все так говорят. Потом — чай до ночи. Садись.

Я прошёл на кухню. Кот спал на том же стуле, что и в прошлый раз. Валя поставила чайник.

— Я тебе кое-что принёс, — сказал я. Достал из пакета кофе, положил на стол.

Она посмотрела. Взяла пачку. Понюхала сквозь упаковку.

— Ох, милок. Индийский. Настоящий.

— Настоящий.

— Я это не часто. Знаешь, мне подруга в Ленинграде привозит иногда — сестра моя, Аньку помнишь, я тебе про неё говорила. А здесь — не бывает. Тут только растворимый «Пеле», да и тот с очередью.

— Я знаю.

Она убрала пачку в буфет. Села.

— Зачем такие подарки?

— Я к вам с просьбой.

— Вижу, что с просьбой. Но ты — ты хороший, с тобой приятно. Даже если с просьбой. Что у тебя?

Я помолчал, собираясь. Потом сказал:

— В прошлый раз — я вас спрашивал про письма с Ленинграда. Вы упомянули фамилию отправителя — Гинзбург.

— Упомянула.

— Гинзбург — кому ещё писал на вашем участке? Кроме Осипа Марковича, пятая квартира?

Валя задумалась. Сидела, глядя в чашку, перебирала в памяти.

— Гинзбург, Гинзбург… — проговорила тихо. — Надо подумать. У меня память на фамилии хорошая, но не сразу — надо копаться.

Она молчала минуту. Я не торопил.

— Да, — сказала она наконец. — Был ещё один. Регулярно получал. Примерно год. Фельдман — фамилия получателя. Имя не помню. Жил не на моём участке, но у меня смена иногда перекрывалась с Петровной, соседним участком. Я за неё выходила, когда она болела. Тогда и видела.

— Где жил Фельдман?

— На Ленинском проспекте. Дом восемнадцать, кажется. Или двадцать. Точнее сказать — надо смотреть по карте, я не помню.

— Работал где?

— Преподавал в политехе. Это я знаю — потому что один раз случайно разговорилась с ним в подъезде. Тогда он сам мне сказал. Молодой, не старый. Лет тридцати пяти.

— Получал от Гинзбурга регулярно?

— Регулярно. Раз в две недели примерно. С семьдесят восьмого, может чуть раньше. Год или полтора.

— А потом?

— Потом — прекратилось. В этом году, летом. Примерно в июне. Я помню, потому что как раз в июне Петровна вышла с больничного, я перестала на её участок ходить. Но до этого — регулярно, а потом — ни одного.

Я записывал.

— Фельдман сейчас живёт там же?

— Не знаю. Я на том участке не хожу с июня. Можно у Петровны спросить.

— Спросите?

— Спрошу. Завтра, после работы.

— Спасибо.

Валя посмотрела на меня.

— А что это за Гинзбург, милок? В чём он нехороший?

Я подумал.

— Пока не знаю, — сказал я честно. — Возможно, ни в чём. Просто — регулярный отправитель из Ленинграда двум людям в нашем городе. Хочу понять, кто это такой и почему.

Она кивнула. Принимала.

— Хорошо. Спрошу у Петровны.

Чайник засвистел. Она заварила чай, достала варенье — вишнёвое, с косточками. Мы пили чай, разговаривали о разном. Про её сестру Аню в Ленинграде — «живёт в Василеостровском, работает в библиотеке, одна, дети уехали». Про соседей по дому — Семиглазовых, которые получают письма от сына. Про кота — «Барсик это, ему двенадцать, старше меня на дистанции».

— Старше вас?

— В кошачьих годах. Один год — семь наших. Ему двенадцать — значит, за восемьдесят. Старее меня.

Я улыбнулся. Барсик поднял голову, посмотрел на меня равнодушно, опустил.

— Валя.

— Что?

— Ещё вопрос. Не про Гинзбурга.

— Спрашивай.

— На вашем участке много кто получает переписку с другими городами? Ленинград, Москва, ещё куда?

Она задумалась.

— Ну, кто с кем. В основном — родственники. Семиглазовы — с сыном в Архангельске. Нюра из двенадцатой — с дочкой в Казани. Осип Маркович — вот он разнообразно, я тебе говорила. Фельдман был. Есть ещё учительница в четвёртом доме, Мария Петровна, она пишет подруге в Вильнюс — одна переписка уже лет двадцать, я знаю всё про них обеих, не встретив ни разу.

Она рассмеялась.

— Такая работа.

— Такая.

— А мужчин, которые переписываются с мужчинами в других городах регулярно — у вас кто?

Она подумала.

— Фельдман был. Осип Маркович — у него разные, но да, в основном мужчины. Ещё… — она задумалась. — Инженер один, Васильев с «Красного металлурга», он переписывался с кем-то из Горького. В семьдесят шестом, семьдесят седьмом. Потом перестало. Но это я помню смутно, можно не считать.

Я записал. Васильев, завод «Красный металлург», переписка из Горького, 1976–77. Не обязательно связано, но — пометил.

Мы ещё посидели. Я допил чай, встал.

— Пойду.

— Иди. Заходи ещё, милок. С кофе — с удовольствием. Без кофе — тоже с удовольствием, просто скажу «жадина».

Я улыбнулся.

— Постараюсь — с кофе.

На лестнице я записал в блокнот ещё две строки:

«Фельдман. Политех. Ленинский 18 или 20. Гинзбург писал с 78-го, прекратил в июне 79-го».

«Васильев, „Красный металлург“. Горький, 76–77. Проверить».

Вторник и среда прошли в рутине.

Горелов и я работали по заявлению — хулиганство в общежитии швейной фабрики. Компания молодых парней из другого района приехала на танцы, подрались с местными. Одного из местных порезали — лёгкое ранение, но заявление подали. Мы допрашивали обе стороны по очереди — девушек, администрацию общежития, вахтёршу, которая всё видела.

К среде установили двоих приехавших, поехали к ним на квартиру — взяли одного, второй скрылся к родственникам в деревню. Мы оформили того, кто был, передали следователю. Второго — в розыск.

Обычное дело. Руки в этой работе — в глине и земле рутины. Пока я ворочал бумаги по хулиганам, в голове параллельно шли: Фельдман, Гинзбург, Ставровский, Лапшин, Ильин, Васильев. Список рос.

В четверг утром меня вызвал Нечаев.

Я поднялся. Он был один в кабинете — Маша вышла за чаем.

— Воронов. Садись.

Я сел.

— Есть запрос из Ленинграда. — Он протянул мне листок. — Управление ГУВД Ленинграда. Им нужен опер с опытом нестандартных дел — серия краж в музейной среде. Приглашают на командировку в порядке обмена опытом. Месяц, может, полтора.

Я посмотрел на листок. Формальное письмо — на бланке, с печатью. Приложена характеристика требуемого специалиста — молодой, до тридцати пяти, без семейных обязательств, готовый к длительной работе в Ленинграде.

— Странно — что именно ко мне?

— Они не к тебе. — Нечаев посмотрел на меня. — Запрос пришёл в управление области. Из области в отделы — по возможным кандидатурам. Мы предлагаем — тебя.

— Почему?

— Потому что у тебя дело Громова в послужном списке. Потому что ты молодой, без семьи, подходишь по формальным параметрам. И — потому что, честно говоря, ты сейчас копаешь Потапова, и тебе, возможно, в Ленинграде понадобятся кое-какие связи, которые мы местным оформить не можем.

Я смотрел на него.

— Вы это специально?

Нечаев пожал плечом.

— Запрос пришёл сам. Я мог предложить Горелова — ему полтора месяца в Ленинграде вредно, у него жена и дети. Я мог предложить Петрухина — он не справится. Я предложил тебя — по объективным причинам. А то, что тебе оно кстати — ну, оно кстати.

Я кивнул.

— Когда ехать?

— Пятнадцатого декабря. У тебя — три недели на закрытие текущих дел. Горелов возьмёт Потапова на время твоего отсутствия — я согласовал с ним вчера.

— Спасибо, Пётр Семёнович.

— Иди работай.

Я встал.

— Воронов.

— Да?

— В Ленинграде — осторожно. Другой город, другие правила. Не лезь, куда не просят. И — не забывай, что ты в командировке от нас. Любой твой ход там — отзовётся здесь.

— Понял.

Горелов узнал сразу — Нечаев уже с ним говорил накануне. Когда я вернулся в кабинет, он посмотрел и сказал:

— Значит, пятнадцатого.

— Пятнадцатого.

— Новый год там.

— Там.

Он покачал головой.

— Первый раз в Ленинграде?

— Первый.

— Тогда предупреждаю. Там — снобы. Краснозаводский опер для них — из деревни. Не играй в столичного, будь просто собой. Они это оценят больше.

— Понял.

— И — я на Потапова сяду, пока тебя нет. По Лапшину и Ставровскому — буду тихо двигать. Вернёшься — продолжим.

— Спасибо, Горелов.

— Да хватит меня благодарить. Мы же в одной команде теперь.

Он улыбнулся — редко у него. Я улыбнулся в ответ.

Вечером я пошёл к Ирине.

Не домой — в прокуратуру. У неё был поздний рабочий день. Я пришёл в шесть, она ещё сидела. Я постучал, вошёл. Она подняла голову.

— Алексей?

— Минуту есть?

— Есть. Садись.

Я сел.

— Меня отправляют в Ленинград. С пятнадцатого декабря. Месяц-полтора.

Она смотрела на меня. Положила ручку.

— Командировка?

— Серия краж в музеях. Запросили опера с опытом нестандартных дел.

— Тебя — специально.

— Формально — по соответствию параметрам. Фактически — да, специально.

Она подумала.

— Нечаев?

— Нечаев. Но и — возможно, выше. Не удивлюсь, если там есть рука, которая подставила мой запрос. Гинзбург — Фельдман — Ленинград. Всё сходится.

— Зимин?

— Возможно.

Она кивнула. Долго молчала. Смотрела на стопку дел перед собой — не на меня.

— Надолго?

— Месяц-полтора.

— Понятно.

Пауза.

— Ира.

— Что?

— Я тебя слышу.

Она подняла глаза.

— Что ты меня слышишь?

— Слышу, что тебе не нравится.

Она смотрела на меня. Долго. Потом сказала:

— Не нравится. Но — это глупо. Командировки бывают. Особенно у оперов. Я знала это, когда начала с тобой разговаривать.

— Не глупо.

— Что не глупо?

— То, что не нравится. Это — нормально.

Она слабо улыбнулась.

— Возвращайся, — сказала она. Просто, без интонации.

— Вернусь.

— Точно?

— Точно.

Мы помолчали. Она смотрела в окно — там уже было темно, горели фонари во дворе.

— Алексей.

— Что?

— Ты говорил в понедельник — если прижмут, сказать тебе. Пока ты здесь. А когда уедешь?

— Пиши. По почте — нельзя. По телефону — можно, но коротко. Лучше — через Горелова. Он будет на связи.

— Хорошо.

— И — Ира.

— Что?

— Ты можешь передумать по Потапову. Если тебя будут жать — имеешь право отступить. Я не обижусь.

Она посмотрела на меня.

— Не отступлю.

— Ира.

— Не отступлю, Алексей. Это моё решение. Я его уже приняла.

Я кивнул.

— Хорошо.

Она встала из-за стола, подошла ближе. Мы стояли в полуметре — в прокурорском кабинете, при включённой лампе, при открытой двери.

— Я буду ждать, — сказала она тихо. — Вот так — буду.

— Я буду возвращаться.

Она кивнула. Вернулась за стол.

— Иди. У меня ещё час работы.

Я вышел.

В пятницу вечером я сидел с Ниной Васильевной на кухне. Рассказал ей про командировку.

Она слушала. Помешивала суп — варила на выходные, наперёд.

— В Ленинград, — сказала она. — Надолго?

— До конца января примерно.

— Новый год там встретишь.

— Там.

Она помолчала.

— У меня в Ленинграде дочь.

— Знаю. Вы говорили когда-то, вскользь.

— Говорила. — Она отложила ложку. — Елена. Сорок три года. Научный сотрудник в Эрмитаже — по русской живописи восемнадцатого века. Замужем, двое детей. Муж — тоже искусствовед, в университете преподаёт.

— Она здесь бывает?

— Редко. Последний раз — на мои семьдесят, в прошлом году. До этого — за год. Звонит раз в две недели. Пишет письма — я храню.

Она встала, пошла в свою комнату. Вернулась с маленькой записной книжкой. Открыла, нашла страницу. Написала на отдельном листке адрес и телефон — аккуратным старым почерком, с закорючками.

— Вот. Если будет минута — передай ей привет. Скажи — от Нины. Не «от мамы» — от Нины. Так она поймёт.

— Почему «от Нины»?

Она посмотрела на меня.

— Она не любит слова «мама». Так было всегда, с детства. Я звала её Леночкой, она меня — Ниной. С пяти лет. Так у нас осталось.

— Хорошо. От Нины.

Она положила листок на стол передо мной. Я взял, посмотрел — адрес был на Петроградской стороне, улица Куйбышева.

— Она хорошая, Алёша. Просто — занятая. И — другая. Не как я. Не осуждай, если будет сухо.

— Не буду.

— Я тебе пирогов в дорогу испеку. В поезде кормят плохо — знаю, Петя всю жизнь ездил.

— Не надо, правда.

— Надо.

Я не стал спорить.

Мы молчали некоторое время. Потом она сказала:

— Алёша.

— Что?

— Не ищи там никаких ответов, которые тут не нашёл. Ленинград — красивый город. Но он — чужой город. Ответы — они всегда там, где ты есть.

Я посмотрел на неё. Она сказала это спокойно, глядя в суп, не на меня.

— Я не ищу ответов.

— Ищешь. Ты всегда ищешь. Я же вижу.

— Ну — может быть.

— Помни. Чужой город — не твой. Красота — не помощь. Помощь — здесь.

Я не стал отвечать. Сидел, смотрел, как она помешивает суп.

Ленинград. Гинзбург. Фельдман. Командировка, удобно совпавшая с моим делом. Елена Гавриловна, которая не любит слова «мама». Пироги в дорогу.

Слишком много всего — и всё сразу.

— Нина Васильевна.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что видите.

Она посмотрела на меня.

— Это — ничего. Я — старая. Мне только и остаётся, что видеть. Ты — иди и работай.

Она снова помешала суп.

За окном опять шёл снег — после двух дней оттепели похолодало, и шёл снег. Декабрь приближался, уже дышал — через неделю первый день.

Я сидел на кухне с Ниной Васильевной и думал, что моя первая зима здесь теперь будет ленинградская. Большой, пышный, имперский город, который я в той жизни видел пару раз — по службе, в двухтысячных.

Сейчас он был другой. Восемьдесят первый год после революции. Третий год до Олимпиады. Полгода до Афгана — которого они ещё не знают, но я знаю.

Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл.

— Ещё суп будет готов минут через двадцать, — сказала Нина Васильевна. — Подождёшь?

— Подожду.

— Пока — чай?

— Чай.

Она поставила чайник. Я сидел, смотрел в окно.

Снег шёл.