Среда началась с оттепели.

Снег за ночь не шёл, и к утру температура поднялась — может быть, до нуля. Всё в городе подтаяло — крыши, карнизы, ветки. Капало с козырьков подъездов, с фонарных столбов. Тротуары стали скользкими — тонкий лёд под тонким слоем воды.

Я проснулся в шесть сорок. Лежал, слушал, как капает с подоконника. Думал: ранняя весна, как сказала Нина Васильевна. Но это была ещё не весна — ложная, на два-три дня. К выходным снова станет морозно, снег опять пойдёт. Я знал это по ощущению — или думал, что знал.

Встал. Оделся.

На кухне Нина Васильевна возилась с примусом — керогаз коптил, она его регулировала.

— Опять барахлит, — сказала она, не оборачиваясь. — Надо фитиль менять.

— Починю вечером.

— Починишь?

— Починю.

Она посмотрела на меня.

— Ты говоришь, будто на самом деле собираешься.

— Собираюсь.

— Хорошо. Тогда принесу фитили с работы.

Она варила кашу. Я сел, налил чай.

Сегодня был день, в который я ничего особенного не планировал. Рутина, отчёты, может быть, выезд на Кировую, если появятся зацепки. Простой день после двух насыщенных.

Но я ошибался.

В отделе я был в семь двадцать. Горелов пришёл в восемь без пятнадцати, уже с запахом валокордина — Мишка, видимо, ночью температурил.

— Как дети? — спросил я.

— Мишка получше. Танька теперь кашляет. По очереди, как положено.

— Сочувствую.

— Ничего. Аня справляется.

Планёрки в этот день не было — Нечаев уехал в управление, в райцентр, по каким-то делам. Мы с Гореловым разбирали бумаги.

В девять в кабинет заглянул Петрухин.

— Воронов.

— Что?

— Митрич просил передать, чтобы ты к нему заглянул. Если будет время.

— Когда сказал?

— С утра. Пришёл к дежурному, оставил тебе.

Я кивнул.

Митрич не присылал просьб зайти просто так. Если он просил — значит, у него было что-то конкретное. Я подумал, что пойду после обеда — доделаю бумаги и пойду.

Но проработал я недолго. В десять появилась ещё одна мысль — я увидел её в рапорте по Наумову, который перечитывал перед сдачей в архив. В строке «место работы пропавшего»: завод «Красный металлург», слесарь сборочного цеха.

Завод «Красный металлург».

Громов был там куратором до своего ареста. Громов сейчас сидел. Завод продолжал работать.

Я знал завод — заходил туда несколько раз по делам Громова прошлым летом. Но о его истории до семидесятых годов — ничего не знал. И вдруг подумал: а что было до Громова? Он же там не с первого кураторского дня. Кто был до него? Кого он сменил? В какой обстановке?

Я отложил рапорт. Подумал минуту. Потом встал.

— Пойду к Митричу, — сказал я Горелову. — Он звал.

— Когда вернёшься?

— К обеду.

— Угу.

Я вышел.

Митрич сидел в своей каморке во дворе ЖЭКа — топил печку. В этот раз — трезвый, собранный. Пиджак на плечах, под ним свитер. Книгу — тот же том Чехова с закладкой — закрыл, когда я вошёл.

— Воронов. Быстро.

— Петрухин передал.

— Садись.

Я сел на табурет. Он налил чай — чёрный, крепкий, без церемоний.

— Я тут подумал, — сказал Митрич. — Вчера, после того как ты ушёл. Про Валю, про Хоря, про то, что ты начинаешь — как бы сказать — расти.

— Расти?

— Не в смысле возраста. В смысле — набирать людей, становиться здешним. — Он отпил чай. — И подумал: есть одна вещь, которую я тебе летом не досказал. Теперь, может, время рассказать.

Я насторожился.

— Слушаю.

Он закурил. Папироса, спичка долго тлела — он прикуривал медленно, как будто тянул время. Погасил, бросил в пепельницу.

— Ты помнишь, я летом тебе говорил про мужика, который уехал с завода «Красный металлург»? В семьдесят четвёртом?

— Помню.

— Я сказал — уехал внезапно. Больше ничего.

— Было больше?

— Было. — Митрич выдохнул дым в сторону. — Он не уехал. Он исчез. И через три недели его нашли в лесу — мёртвого.

Я сидел неподвижно.

— Почему тогда не сказали?

— Потому что Громов был на свободе. Ты в нём тогда только разбирался. Сказать про того мужика — значит дать тебе ниточку, за которую ты бы полез. А Громов в то время мог тебя убрать, если бы понял, что ты копаешь глубоко. Я боялся за тебя.

Он посмотрел на меня. Я смотрел на него.

— Сейчас Громов сидит. Теперь можно. Думаю, ты найдёшь концы.

— Рассказывайте, — сказал я.

Митрич рассказывал не спеша — двумя приёмами, между которыми курил и пил чай.

— Мужика звали Потапов. Алексей Ильич. Инженер с «Красного металлурга» — тот самый завод, который Громов курировал из горкома. Громов в горкоме давно сидит, не первый год — но систему через завод выстроил с семьдесят четвёртого. До того просто согласовывал бумаги. Потапов работал там с пятидесятых. Хороший инженер, опытный.

— В каком цехе?

— В техническом отделе. Не на производстве, а в бумагах — спецификации, расчёты, документация. Тот, кто знает все бумаги завода.

Я кивнул.

— В семьдесят четвёртом, осенью, — продолжил Митрич, — он стал странно себя вести. Это мне жена его говорила — потом, через год. Она была соседкой моей родственницы, я её знал. Стал нервный, молчаливый. Дома — пил, хотя раньше не пил. На работу ходил, но — как будто под гнётом.

— Что-то случилось?

— Он что-то нашёл в документах. Что именно — не говорил жене. Только обмолвился: «Ильин знает». Ильин — его товарищ, тоже инженер, постарше. Работали вместе лет двадцать.

— Где сейчас Ильин?

— Умер в семьдесят шестом. Инфаркт.

Я записал. Митрич смотрел, как я пишу, не остановил.

— Дальше, — сказал он. — В ноябре Потапов пропал. Три дня не было дома, не было на работе. Жена пошла в милицию — заявление. Искали. Через три недели нашли тело. В лесу под городом — километрах в пятнадцати, в сторону Заречной области.

— Как нашли?

— Случайно. Охотники. Лежал у ствола, ружьё рядом. Вывод экспертизы: несчастный случай на охоте. Самострел из собственного ружья.

— Он охотился?

— В том и дело — нет. Ружья у него не было. Жена сказала — никогда. Ружьё, которое нашли рядом, — не его. Номер не пробивался — стёрт. Но в официальную версию это не вписалось. Написали: купил недавно у частника, зарегистрировать не успел. Дело закрыли за отсутствием состава преступления.

— Кто вёл?

— Опер Лапшин. Уволился из отдела в семьдесят шестом. Говорят, уехал в Ростов. Сейчас не знаю, где.

Митрич докурил. Потушил.

— Жена Потапова?

— Уехала к сестре в Воронеж в семьдесят пятом. Адреса не знаю.

— Тело есть в архиве?

— Дело должно быть. Тонкое, но должно лежать. Семьдесят четвёртый год, ноябрь.

Я закрыл блокнот.

— Ещё одно, — сказал Митрич. — Если будешь копать — осторожно. Потапов что-то нашёл. Его за это убрали. Что именно он нашёл — за это и сейчас могут убрать, если поймут, что ты близко.

— Понял.

— Не «понял», Воронов. Не по-ментовски «понял». По-настоящему.

Я посмотрел на него.

— По-настоящему понял.

Он кивнул.

— Иди.

В отдел я вернулся к двенадцати. Горелов ушёл на обед — я остался один в кабинете. Сел за стол, смотрел в окно. Во дворе таял снег, по карнизу капало.

Потапов. Инженер. Технический отдел, документы, спецификации. Нашёл что-то в бумагах. Сказал: «Ильин знает». Через месяц — мёртв. Ильин — умер через два года, инфаркт.

В плане работы Громова, о которой я узнал летом, — это звучало логично. Громов приторговывал через завод, схема была в документах. Если инженер случайно наткнулся на что-то в бумагах — его убирали. Но Громов пришёл куратором давно. Потапов исчез в семьдесят четвёртом. Громов работал при Потапове — значит, либо Потапов знал давно и молчал, либо нашёл что-то новое незадолго до смерти.

Или — Громов не один. Есть кто-то выше, кто держал схему. Потапов мог наткнуться на след кого-то, кто был над Громовым.

Я встал. Пошёл в архив.

Архив у нас в подвале. Железная дверь, зарешёченная лампочка, стеллажи до потолка, пыль. Архивариус — Лукьянчук, отставной, лет семидесяти. Сидит у входа за столом, дремлет до обеда.

— Лукьянчук.

Он открыл глаз.

— Воронов.

— Мне нужен архив семьдесят четвёртого. Ноябрь-декабрь. Закрытые дела.

— Зачем?

— Справка.

Он посмотрел на меня. Лукьянчук был не дурак — понимал, что «справка» значит копать.

— Распишись, — сказал он. — Ящик третий, стеллаж четыре.

Я расписался в журнале. Пошёл к стеллажу.

Дело Потапова Алексея Ильича лежало на своём месте — тонкая папка в сером картоне. Год семьдесят четвёртый, номер такой-то. Опер — Лапшин П. И.

Я взял папку, сел за маленький стол у лампочки. Открыл.

Внутри было мало. Заявление от жены о пропаже. Протокол осмотра места обнаружения тела. Акт судмедэкспертизы. Объяснение от охотников, нашедших тело. Постановление о прекращении дела — «за отсутствием состава преступления». Подпись — Лапшин, виза Нечаева.

Я читал внимательно.

Протокол осмотра был странным. Тело лежало у ствола дерева, навзничь, лицом вверх. Ружьё — рядом с правой рукой, стволом к телу. Выстрел — в грудь, с близкой дистанции. Одежда — рабочая куртка, брюки, сапоги. Документов не было. Опознали по особым приметам — шрам на левой руке, татуировка на предплечье (номер полевой почты, военный).

Дата осмотра — двадцать третье ноября семьдесят четвёртого. Смерть наступила, по экспертизе, за две-три недели до обнаружения. То есть — начало ноября.

Я пометил в блокноте: «Начало ноября. Две недели между исчезновением и смертью? Или исчез уже мёртвым?»

Акт экспертизы. Причина смерти — огнестрельное ранение грудной клетки, повреждение сердца. Смерть мгновенная. Посторонних следов на теле нет.

«Нет». Я перечитал. «Следов борьбы, связывания, иных повреждений не обнаружено». Но — тело пролежало три недели в лесу. Животные, гниение. Что там вообще можно было обнаружить через три недели?

И — ружьё без номера. Стёрт. «Частная покупка, регистрация не завершена».

Я закрыл папку. Сидел, думал.

Подделка — не грубая. Сделано аккуратно, с пониманием. Человек, который оформлял, знал, что важно подчеркнуть, что опустить. Лапшин, возможно, знал больше, чем написал. Или — писал под диктовку.

Я встал, вернул папку на место. Вышел.

Горелов уже вернулся с обеда. Сидел за столом, что-то писал. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

— Где пропадал?

— В архиве.

— Что смотрел?

Я сел. Помолчал. Потом сказал:

— Дело семьдесят четвёртого. Инженер с «Красного металлурга». Потапов.

Горелов положил ручку. Посмотрел на меня.

— Потапов.

— Знаете?

— Знаю. — Он откинулся на стуле. — Я тогда был молодой опер, год работал. Дело вёл Лапшин. Я помню — мне казалось странным.

— Что именно?

— Всё. — Горелов подумал. — Ружьё без номера. Три недели в лесу. И — сам Потапов. Я его не знал лично, но слышал. Инженер старой школы, педант, ни с кем не ссорился. Не тот человек, чтобы покупать ружьё без документов у частника и идти в лес в одиночку.

— Что вы тогда говорили Лапшину?

— Говорил — мутное. Лапшин отмахнулся. «Не наше дело, — говорит, — пришло сверху, закрыть». Сверху — то есть Нечаев или выше.

— Нечаев?

— Может быть. Но скорее — через Нечаева. От прокуратуры или от чего-то повыше.

Я смотрел на него.

— Горелов.

— Что?

— Я хочу его возобновить.

Он молчал. Долго.

— Тебе это надо?

— Надо.

— Ты понимаешь, что это означает?

— Понимаю.

— Не уверен, что понимаешь. — Он наклонился вперёд. — Если то дело закрывали сверху, значит, и открывать сверху не дадут. Тебе придётся идти в обход — через прокуратуру, через Савельеву. Савельева молодая, может и возьмётся. Но тебя за это будут тихо придавливать. Не громко, не явно. Командировки неудобные, отказы в запросах, мелкие палки в колёса. И — если найдёшь настоящее, — могут и не тихо.

— Я знаю.

— Знаешь.

— Знаю.

Горелов смотрел на меня.

— Ты зачем это, Воронов?

Я подумал, как ответить. Правду сказать нельзя. Половину правды — можно.

— Потому что Громов сидит за одно убийство, а их было больше. Потому что Потапов — не единственный, я думаю. И потому что в моей работе есть моменты, когда я понимаю: я делаю это не ради показателей. Вот сейчас — такой момент.

Горелов кивнул. Один раз.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я с тобой.

— Не обязательно.

— Обязательно. Один ты не потянешь. И — я тогда Лапшину не помог. Сейчас помогу тебе.

Я посмотрел на него. Не знал, что сказать.

— Спасибо.

— Потом будешь благодарить. Сейчас работаем.

До конца рабочего дня мы делили задачи. Горелов брал на себя поиск Лапшина — в Ростове его можно было найти через милицейский учёт уволенных, если подать запрос с хорошей формулировкой. Я — находил Хоря и просил вывести на свидетеля из семьдесят четвёртого года.

На следующий день, в четверг двадцать второго, я поехал к Хорю.

Товарная станция к утру ожила — разгружали вагоны, ходили грузчики в ватниках, гудели тепловозы. Я прошёл к сторожке.

Хорь был внутри — чай пил. Ковпак лежал у печки, поднял голову на меня, опустил.

— Воронов.

— Хорь.

Я достал пачку «Беломора», положил на стол. Хорь посмотрел на пачку, потом на меня. Взял, распечатал, закурил одну. Вторую убрал в карман.

— Проходи.

Я сел на табурет.

— У меня вопрос, — сказал я. — Семьдесят четвёртый год, ноябрь. В лесу под городом нашли мёртвого мужика — инженер с «Красного металлурга», Потапов. Думаю, убили. Нужен свидетель — кто-то, кто в те дни был в лесу, что-то видел.

Хорь курил, смотрел в окно.

— В каком именно месте нашли?

— Пятнадцать километров от города, в сторону Заречной области. У старой вырубки.

— Знаю место. — Он помолчал. — Есть один. Горбатый. Жил тогда в бараке на Лесной, за грибами ходил часто, в том числе в те места. Если что видел — помнит. Память у него хорошая, несмотря на водку.

— Где он сейчас?

— В хибаре за городом. За полустанком, по тропе направо, метров триста. Один живёт. Пьёт.

— Говорить со мной будет?

Хорь подумал.

— Со мной — будет. Один не ходи — может не открыть.

— Поедем?

— Сегодня?

— Сегодня.

Он посмотрел на Ковпака.

— Смену сдам в пять. Жди в половине шестого у станции.

— Договорились.

В половине шестого было уже темно. Зима подходила — темнело рано. Я ждал у сторожки, Хорь вышел в пять тридцать пять. В ватнике, в шапке-ушанке, валенки. Собаку оставил — Ковпак смотрел из сторожки, недовольный.

— Пешком? — спросил я.

— Автобусом до полустанка. Оттуда — пешком. Километра полтора.

Мы сели в автобус. Ехали молча. В автобусе было тепло и пахло соляркой. Окна запотели — я протёр рукавом, смотрел, как уходит город. Фонари, трубы завода, низкие дома окраины. Потом — лес, поле, снова лес.

Хорь сидел рядом, смотрел вперёд.

— Хорь.

— М?

— Кто такой Горбатый?

— Пьяница. Лет шестьдесят, может, больше. Был на зоне в пятидесятых — первый раз за что-то несерьёзное, потом ещё пару раз за мелкое. Сейчас — инвалид, пенсию получает, пропивает. Живёт один. Спину повредил в молодости — отсюда горб и кличка.

— Почему он будет говорить?

— Я его знал ещё по зоне — в одну попали в шестьдесят третьем. Он меня помнит. И — он не боится. Бояться ему уже нечего.

Я кивнул.

Полустанок оказался остановкой в поле. Автобус отъехал — мы стояли в темноте, снег под ногами, лес чёрной стеной впереди. Хорь пошёл первым — по тропе, чуть в сторону от дороги.

Мы шли минут двадцать. Тропа виляла между деревьями. Тишина — только снег скрипел. Хорь не говорил. Я — тоже.

Хибара Горбатого появилась в распадке — низкий сруб, засыпанный снегом, одно окно светилось жёлтым. Дым из трубы. Хорь подошёл к двери, постучал — два раза, пауза, ещё один.

Дверь открылась не сразу. Сначала голос — хриплый:

— Кто?

— Хорь. Со мной — свой.

Пауза. Потом дверь открылась.

Горбатый был маленький, скрюченный, в ватнике на голое тело, в валенках. Лицо — в морщинах, щетина седая. Глаза острые. Посмотрел на меня.

— Ментура?

— Угро, — сказал я. — Воронов.

Горбатый посмотрел на Хоря.

— Зачем привёл?

— Поговорить. Не про тебя.

Горбатый подумал. Отступил от двери.

— Заходи.

Внутри было тесно, жарко, пахло куревом, перегаром и чем-то ещё — жилым, кислым. Печка топилась. Стол, табуретки, лежак в углу, этажерка с банками. На столе — початая бутылка водки, огурцы в банке, кусок хлеба.

Горбатый сел за стол. Кивнул на табуретки — мы сели. Он налил себе в стакан, посмотрел на нас.

— Будете?

— Не буду, — сказал я. — На работе.

— Я тоже, — сказал Хорь.

Горбатый пожал плечом, выпил сам. Закусил огурцом. Вытер рот.

— Говори.

— Семьдесят четвёртый год, ноябрь, — сказал я. — В лесу, у старой вырубки — той, что за вторым полустанком. Нашли мёртвого мужика. Инженер, Потапов. Вы тогда ходили в те места?

Горбатый смотрел на меня. Долго. Потом налил ещё, выпил. Закурил.

— Ходил.

— Что видели?

Он курил, смотрел в печку. Молчал минуту. Я ждал.

— В ноябре, — сказал он наконец. — Точно не скажу, число не помню. Но — в первой половине. Снег уже лежал, но тонко. Я за грибами ходил — поздние, зимние. Опёнки иногда попадаются. Шёл через лес, мимо той вырубки — знаешь, там дорога просёлочная проходит, заброшенная.

— Знаю.

— Ночью шёл. С вечера попал, задержался, возвращался в темноте. Луна была — видно. На дороге, у вырубки, стояла «Волга». Чёрная.

Я напрягся.

— Одна?

— Одна. Мотор заглушен. Я из леса смотрел — не выходил, затаился. Было у меня тогда чувство — не лезь. Чуйка такая.

— Видели людей?

— Двое. Вышли из машины, открыли багажник. Достали что-то тяжёлое — вдвоём несли. Понесли в лес, в сторону от дороги. Метров тридцать. Потом вернулись без этого. Сели в машину, уехали.

— Лица видели?

— Нет. Темно, далеко. Роста высокого оба. Одеты — в пальто, шапки. Больше не скажу.

— Номер машины?

Горбатый усмехнулся.

— Глаза у меня тогда были получше. Номер записал — цифры, серии. В блокноте писал, потом в избе потерял. Но кое-что запомнил: две цифры в конце — шестьдесят семь. И серия — завод, номерной. Я знаю, у завода «Красный металлург» своя серия была — «К» с номером. Вот такая и была — «К»-что-то-шестьдесят семь.

Я записывал. Быстро, не думая.

— Почему вы молчали тогда?

Он посмотрел на меня. Долго смотрел.

— Ментура, — сказал он. — Ты молодой. Не знаешь. В семьдесят четвёртом — кто бы меня слушал? Алкаш, судимый трижды, с горбом. Я бы пришёл в отдел — меня бы посадили за клевету на советский завод. Или — просто замяли бы, а потом я бы исчез. Я тогда подумал: видел — и видел. Молчи, старый, живи дальше.

— А сейчас?

— А сейчас — ты пришёл. С Хорём. Хорь — человек свой, он зря не приведёт. Значит, что-то изменилось. Может, Громова наконец упаковали, я слышал?

— Упаковали.

— Ну вот. Теперь можно говорить. Теперь — нестрашно.

Я кивнул.

— Спасибо.

Горбатый налил третий стакан. Выпил. Поставил.

— Только одно, ментура.

— Что?

— Ты не вздумай протокол писать и меня в свидетели вызывать. Я в суд не пойду — старый, больной, ничего не помню. Для тебя — сказал. Для бумаги — не скажу. Понял?

— Понял.

— Работай дальше сам.

Мы вышли от Горбатого около семи. Снег пошёл — слабый, крупный. Мы шли обратно к полустанку молча. На полустанке ждали автобус — он был через полчаса.

Стояли на остановке. Хорь закурил «Беломор», я — свою «Ляну».

— Спасибо, Хорь.

— За что. Нормально.

Мы стояли, курили. Автобус подошёл в темноте, пустой, тёплый. Сели в конец.

— Хорь, — сказал я тихо, когда отъехали.

— М?

— Если мне понадобится ещё — что-то подобное, — вы будете?

Он подумал.

— Буду. Пока — буду.

— Спасибо.

Он кивнул и больше ничего не сказал. Я смотрел в окно — темнота, редкие огни, снег в свете фар. Думал: «К»-шестьдесят семь. Серия завода. Надо проверить, у кого из завода в те годы были машины с такой серией. Это сузит круг.

В пятницу я работал с Гореловым — кража на Кировой, наконец появилась зацепка через одного из грузчиков. Мы его взяли, оформили, он быстро признался в трёх эпизодах. Дело закрылось, один эпизод перешёл к ОБХСС. К пяти всё было оформлено.

В субботу я сидел дома, писал рапорт по Потапову. Не официальный — аналитическая записка, которую я хотел передать Ирине.

Писал часа три. К обеду было готово.

Я излагал: дело Потапова 1974 года, закрытое как несчастный случай. Признаки, указывающие на убийство: ружьё без номера, несоответствие заявленного механизма и обстоятельств, отсутствие у потерпевшего оружия и опыта охоты, показания косвенного свидетеля (не называя имени) о чёрной «Волге» с заводской серией в ночь примерного времени смерти, связь с «Красным металлургом», где впоследствии был арестован Громов А. П. по другому делу. Предложение: возобновить расследование.

Показал Горелову в субботу вечером — он зашёл ко мне в коммуналку специально, чтобы прочитать до понедельника. Прочитал. Два места поправил — сделал формулировки суше, менее эмоциональными.

— Теперь хорошо, — сказал он. — Неси.

— Ей отдельно покажу. До Нечаева.

— Правильно. Если Ирина примет — Нечаеву придётся принимать. Если Нечаев первый посмотрит — может замять.

— Знаю.

Горелов ушёл. Я сидел один, смотрел на свою аналитическую записку. Десять страниц, напечатанные на казённой машинке в отделе — Маша мне дала напечатать в нерабочее время.

Завтра — воскресенье. К Ирине я не мог прийти в воскресенье просто так, с работой. Это был её единственный выходной. В понедельник с утра — отдам ей в прокуратуре официально.

В воскресенье вечером я остался дома. Починил Нине Васильевне керогаз — она принесла новые фитили, я заменил. Примус заработал, запах керосина ушёл.

— Молодец, — сказала она. — Не ожидала.

— Почему?

— Городские молодые руками не умеют. А ты умеешь.

— Деревенский отец был.

Это было полуправдой. Мой отец — тот, настоящий, в другой жизни, — был инженером, работал с руками хорошо, учил меня. А отец здешнего Воронова — я про него ничего не знал. Но «деревенский отец» звучало правдоподобно, и я уже второй месяц это использовал как объяснение своих неожиданных умений.

Нина Васильевна кивнула. Не стала расспрашивать.

Я поставил чайник. Она села за стол, разложила свою книгу — снова Паустовский, тот же том.

— Почитать? — спросил я.

— Почитай.

Я сел, взял книгу. Она закладкой отметила страницу — я открыл. Рассказ про сбор клюквы — я начал оттуда.

Читал медленно, проговаривая. Мне нравилось читать вслух — не Маше, которой я не успел. Здесь. Нине Васильевне, которая слушала, сложив руки на коленях.

На середине рассказа она сказала:

— Муж у меня читал вслух тоже. По вечерам.

Я поднял голову. Она смотрела в окно, не на меня.

— Следователь, — сказал я. — Вы говорили.

— Говорила. — Пауза. — Пётр. Пётр Сергеевич. Тридцать три года вместе прожили.

Я не закрывал книгу. Держал палец на строке, ждал.

— В шестьдесят втором было дело, — сказала она. — Большое. Он вёл. Против одного человека — тоже большого, тогдашнего секретаря райкома. Дело было не политическое — хозяйственное. Воровство. Петя собрал материалы — прочные, с документами, со свидетелями.

— Закрыли?

— Попросили закрыть. Сначала — вежливо. Потом — не очень. Он не закрыл.

— И?

— Сняли с должности. Отправили на пенсию досрочно, в шестьдесят три. Через два года — инфаркт, умер.

Она перевела взгляд на меня.

— Я знаю, Алёша, ты сейчас тоже во что-то ввязался. Я вижу, что ты ходишь с бумагами. Что ты поздно возвращаешься. Что у тебя лицо как у Пети тогда. Я не спрашиваю, во что. Это не моё дело. Но хочу сказать одно.

— Скажите.

— Пётр не жалел, что не закрыл. Я потом у него спрашивала — за год до смерти, когда он уже болел. Он сказал: «Если бы закрыл — жил бы с этим. Это было бы хуже».

Она помолчала.

— Я тогда не поняла. Сейчас — понимаю. Есть вещи, с которыми жить нельзя. Лучше без них — даже если дороже.

Я смотрел на неё.

— Нина Васильевна.

— Что?

— Спасибо.

— Не за что. Просто — я не могла молчать. Видишь, и не молчу.

Она кивнула на книгу.

— Читай дальше.

Я читал дальше. Голос был чуть неровный — я выравнивал его через пару фраз. Она слушала, не двигаясь. За окном была ночь, и снег опять шёл — тихо, без ветра, как и всю эту неделю.

В понедельник в девять утра я был у Ирины в прокуратуре.

Она сидела за столом — в тёмном платье, волосы собраны, деловое лицо. Когда я вошёл, подняла голову, увидела папку в моей руке.

— По Потапову?

— По Потапову.

Я положил папку на стол. Сел напротив. Она открыла, начала читать.

Я не говорил — смотрел в окно. За окном двор прокуратуры, голые тополя, дворник чистил снег. Ирина читала минут двадцать. Я не торопил.

Прочитала. Положила папку, сняла очки для чтения — у неё были тонкие, для близорукости, она их носила только за столом.

— Это — возобновление дела против Громова? — спросила она.

— Новое дело. Но Громов — главный подозреваемый.

— Понимаю.

Пауза.

— Алексей, — сказала она. — Я понимаю, что это сложнее, чем просто подать. Там, возможно, будет давление — и на меня, и на тебя.

— Я знаю.

— Ты хочешь, чтобы я приняла?

Я подумал, как ответить. Сказал:

— Я хочу, чтобы ты решала сама. Если скажешь «не сейчас» — я пойму. Если скажешь «нужно больше материалов» — буду собирать. Если скажешь «принимаю» — будем работать.

Она смотрела на меня.

— Подай официально, — сказала она. — Я приму.

Сказано без паузы.

— Точно?

— Точно. — Она постучала пальцем по папке. — Это аналитика хорошая. Косвенный свидетель — слабо, но у тебя есть материал для следственных действий. Тело можно эксгумировать — современная экспертиза покажет больше. Номер машины — пробить по заводу. Лапшина — найти, допросить. Это настоящее дело, не фантазии. Я такие дела не закрываю.

Я кивнул.

— Тогда подаю сегодня.

— Подавай.

Я собрал папку. Встал.

— Алексей, — сказала она, когда я был у двери.

— Да?

— Спасибо, что спросил.

— Что спросил?

— Про решение. Мужчины обычно не спрашивают. Приносят — и ждут согласия.

Я посмотрел на неё.

— Это было твоё дело теперь. Не моё.

Она едва заметно кивнула. Я вышел.

На улице был снег — новый, с утра. Ложился поверх вчерашнего, делал всё снова белым и ровным.

Я пошёл в отдел. Папка в руке была тяжёлая — не весом, а тем, что внутри.

Думал: Горелов с Ириной, два человека. «Я с тобой» и «я приму». Каждый — своим способом. Оба знают, во что ввязываются.

Нина Васильевна — третья. Она не помогает делом. Она помогает тем, что видит и понимает и держит пространство. Её муж не закрыл дело и умер. Она живёт в этом тридцать с лишним лет. Теперь передаёт это мне — не как предостережение, а как свидетельство.

Три человека, которые знают, что я начинаю большое. И все трое — со мной.

Плюс Хорь, плюс Валя, плюс Митрич — которые помогают частями, не видя всей картины, но помогают реально.

В отделе я положил папку на стол Нечаева. Записал на обложке: «От ст. лейтенанта Воронова. Для рассмотрения. С согласованием помощника прокурора Савельевой И. В.». Оставил.

Нечаев придёт к одиннадцати. Прочитает к часу. К двум — вызовет меня.

А пока — я сел за свой стол и начал работать текущие бумаги. Рутину, которую никто не отменял.

За окном шёл снег.