В понедельник тридцать первого марта мы с Ириной просидели в её кабинете до девяти вечера.

На столе — две папки. В одной — материалы по Громову, для передачи в суд: первоначальное обвинение по Кравцовой плюс новый эпизод по Потапову. Во второй — материалы по Воронову А. М. для направления в Москву через прокуратуру.

Третья папка — отдельно, в её сейфе, но мы её перебирали как третью точку отсчёта. Терентьев. Документы из Москвы — указание о передаче в особый отдел, копия записки Шевченко. Дневник Лапшина в фотокопиях. Журнал телефонной станции с отметкой о звонке Потапова в ЦК. Письмо Воронова А. М. от 28 февраля.

Это была — пуля в кармане. Мы с Ириной её не использовали сейчас. Откладывали.

— Алексей.

— Что?

— Я прохожу по обвинительному заключению по Громову — пятый раз. Каждый раз нахожу мелкие нестыковки, исправляю. Думаю — это потому, что страшно.

— Страшно?

— Что суд развалит. Адвокат Громова — теперь снова поменялся, новый, опытный. Он будет копать в наших протоколах.

— Найдёт?

— Серьёзного — нет. Все процедуры соблюдены. Но мелкие огрехи — да. На допросе Сторожева — мы не оформили его как формального свидетеля, потому что он отказался. Это слабое звено. Адвокат может атаковать.

— У нас есть Кулибин — официальный свидетель. Есть журнал телефонной станции. Есть Лапшин в Ростове, готовый дать показания. Есть фотографии Ставровского, опознанные Кулибиным. Этого достаточно для эпизода Потапова.

— Достаточно. Но я хочу, чтобы было — больше.

Я смотрел на неё. Она была — собранная, упрямая. Я её любил такой.

— Ира.

— М?

— Достаточно. Передавай.

Она посмотрела на меня. Кивнула.

— Завтра утром передам Ивану Михайловичу. С ходатайством об утверждении.

Я наклонился, поцеловал её в висок.

— Иди домой. Поспи.

— Идём вместе.

— Иду.

Во вторник первого апреля прокурор района Иван Михайлович утвердил обвинительное заключение по Громову. Я был в его кабинете — не вызывали, я зашёл сам, поддержать Ирину при подаче.

Иван Михайлович — пожилой человек лет шестидесяти, в очках, с седыми волосами. Знал меня с прошлого года, по делу Громова. Спокойный, методичный.

— Воронов.

— Здравствуйте, Иван Михайлович.

— Савельева сказала — вы рядом, потому что эпизод по Потапову — ваш.

— Наш с ней.

— Хорошо.

Он взял заключение, положил перед собой. Читал внимательно — двадцать минут. Мы сидели тихо. Ирина — в кресле напротив, я — рядом с ней.

Закончил. Снял очки.

— По Кравцовой — без вопросов. По Потапову — вопросы.

— Какие?

— Кулибин — единственный официальный свидетель, который опознал Ставровского. Связь с Ставровским в эпизоде Потапова — через одно опознание и через журнал звонков. Это слабая связь. Защита будет атаковать.

— Знаю.

— Лапшин в Ростове — формальные показания через Ростовскую прокуратуру?

— Да. Поручение оформлено.

— Хорошо. Тогда — на суде Лапшина вызовут. Это уже лучше. Косвенные доказательства — но в совокупности убеждают. Связь Громов — Ставровский — заказ на Потапова — материал есть.

Он подписал заключение.

— Передаю в суд. Заседание — через два-три месяца, как назначат. По обвинительному — у Громова уже эпизод Кравцовой признан. По Потапову — будет рассмотрено отдельно. Возможно — решит судья объединить.

Ирина кивнула.

— Спасибо, Иван Михайлович.

— Не благодарите. Делайте свою работу.

Мы вышли.

В коридоре Ирина сказала тихо:

— Передал.

— Передал.

— Это — большое.

Я обнял её — коротко, плотно, не глядя на проходящих коллег.

— Молодец.

— Не одна делала.

— Не одна.

В среду второго апреля Громову предъявили обвинение по второму эпизоду в исправительном учреждении. Я не поехал. Поехал заместитель Ивана Михайловича — формальная процедура.

К обеду пришёл рапорт. Громов отказался подписывать без адвоката. Адвокат вызван, прибудет завтра. Тогда — подпишут.

Это уже было — формальностью. По существу — Громов в системе, обвинение зафиксировано, процесс пошёл.

Параллельно Ирина оформляла направление дела Воронова А. М. в Московскую прокуратуру. К пяти всё было готово — конверт с материалами, сопроводительное письмо, ходатайство об открытии следствия по обстоятельствам смерти.

— Завтра отправлю с курьером.

— Хорошо.

Вечером в среду я зашёл к Митричу.

Он сидел в каморке, как всегда. Топил печку. Чай. Книга — на этот раз не Чехов, а Бунин.

— Воронов.

— Митрич.

Я сел. Он налил чай.

— Привёз?

— Привёз.

— Стрельцов хороший?

— Хороший. Спасибо вам за встречу.

— Не за что.

Я положил перед ним конверт.

— Что это?

— Письмо. Для Стрельцова. Мне — нечего ему сказать сейчас, а — попросить о следующем шаге. Он предложил — попробовать узнать, что в особом отделе по делу Воронова А. М.

— Он предложил?

— Да. Сказал — у него есть один знакомый, который мог бы. Осторожно.

Митрич посмотрел на конверт.

— Я отправлю. Так быстрее, чем по почте — у меня свои каналы.

— Спасибо.

Он спрятал конверт.

— Митрич.

— Что?

— Я в воскресенье — встречаюсь с Зиминым.

Он замер на секунду. Посмотрел на меня.

— Сам идёшь?

— Сам.

— Хорошо. Это — правильно.

Он подумал.

— Воронов. Я тебе одну вещь скажу.

— Слушаю.

— Зимин — не такой, как ты, может быть, представляешь. Он — простой. Уставший. Долгий путь у него за спиной. Не бойся его — но и не очаровывайся им. Он — человек со своими ограничениями.

— Знаю.

— И — он тебе не отец, и не наставник. Он — соратник. По одному делу. Это разное.

— Знаю.

Митрич улыбнулся.

— Иди. Дома Нина Васильевна, наверное, ждёт.

— Ждёт.

В четверг третьего апреля утром я оформлял последние материалы по Терентьеву. Не для дела — для архива.

Сидели с Ириной у неё в кабинете. На столе — все документы, разложенные.

Указание Терентьева — оригинал ксерокопии (не оригинал документа, оригинал — в архиве МУРа). Копия. Записка Шевченко — ксерокопия. Копия. Дневник Лапшина — фотокопия пятидесяти трёх страниц. Полный набор. Письмо Воронова А. М. — оригинал у Лидии в Саратове, у нас фотокопия. Копия. Журнал телефонной станции — выписка с печатью.

— Алексей.

— Что?

— Нам нужно решить — где это будет храниться.

— У тебя в сейфе.

— Это — здесь, в прокуратуре. Если на меня надавят, заберут — я не смогу противостоять. У меня нет права отказывать вышестоящему.

— Я знаю.

— Поэтому — копии нужны вне моего сейфа. У кого-то третьего.

— У Зимина.

— Через какой канал?

Я подумал.

— В воскресенье встречаюсь с ним. Передам лично. Один экземпляр.

— А второй?

— Второй?

— Я думаю — ещё один экземпляр должен быть. На случай, если Зимина устранят, если я сижу. Третий человек.

Я смотрел на неё. Это была — серьёзная мысль.

— У кого?

Она думала.

— Митрич.

— Митрич?

— Он — старый, у него нет должности, его не давят. Он — частный человек. Если у него лежит папка — никто не подумает.

— Согласен.

— Сделаем сегодня. Три комплекта копий. Один — у меня в сейфе. Один — Зимину. Один — Митричу. Через год, если всё спокойно, — пересмотрим.

— Хорошо.

Мы сделали копии — у Маши-машинистки в отделе, через копировальную машину, которую я знал. К обеду все три комплекта были готовы. Я взял — два, Ирина оставила третий у себя.

Один — Митричу. Я зашёл вечером. Он принял.

— Прячьте, — сказал я. — Глубоко.

— Спрячу.

— И — никому не показывайте, кроме меня и Ирины. Если что-то со мной — Ирине.

— Понял.

Второй комплект — у меня. До воскресенья — в портфеле, потом отдам Зимину.

Четверг вечер — рыбалка с Гореловым.

Я предложил. Он согласился — в субботу не получится, у него Аня и дети, в воскресенье у меня встреча с Зиминым, остаётся четверг. После работы поехали на «уазике» к небольшому пруду за городом, в десяти километрах. Знакомое место — мы там были осенью.

Лёд на пруду — тонкий, местами прокололся. Открытая вода. Не для рыбалки на льду — для рыбалки на берегу.

Мы расставили удочки. Сидели на брезенте, на каменной плите у берега. Чай в термосе. Бутерброды из того, что Аня собрала Горелову с собой.

Сидели молча.

Я смотрел на воду. Лёд таял на глазах — за три-четыре дня тёплой погоды поверхность пруда раскрылась наполовину. Прозрачная вода у берегов, стылая. Рыба — где-то под, не клевала. Это была неважно.

— Юра.

— Что?

— Спасибо.

Он посмотрел на меня.

— За что на этот раз?

— За всё. За август, когда я только пришёл. За то, что не лез с вопросами тогда. За поддержку по Потапову. За Сторожева. За всё.

Он помолчал.

— Алёша. Ты — мне не благодаришь. Ты — мне как младший брат, которого у меня не было. Это нормально, что я тебя поддерживаю. Это — не помощь, это — норма.

Я кивнул.

— И тебе спасибо.

— За что?

— За то, что — ты честный. Я с честным человеком сижу, рыбачу, говорю. В нашей работе это — редкость.

Я молчал.

Долго сидели. Пили чай. Разговор шёл о другом — про Аню, про Мишку, который во второй четверти получил трояк по математике, про Таньку с её любовью к зверюшкам.

К десяти стемнело. Холодало. Мы собрали удочки, поехали обратно.

В машине — на полпути — Горелов сказал:

— Алёша.

— Что?

— Ты теперь здесь надолго?

Я подумал. Сказал — то, что и Нине Васильевне:

— Здесь.

— Хорошо.

Это было — всё, что он спросил.

В пятницу четвёртого апреля было первое тёплое утро.

Я проснулся в семь — открыл окно, и впервые за зиму воздух был — не зимний. Не мороз, не сырость, не ветер. Просто — воздух. Свежий, лёгкий, с запахом тающего снега и пробуждающейся земли.

Я стоял у окна минуту, дышал. Потом — оделся. Пиджак вместо пальто. Шапку не стал брать.

На кухне Нина Васильевна — тоже без обычного шерстяного платка, в лёгкой кофте.

— Алёша, тепло.

— Тепло.

— Через две недели — высажу на огород.

— У вас огород?

— Маленький, у Лены подруги в Заречной. Мы вместе работаем. Помидоры, огурцы, кабачки. Зимой — варенье и соленья.

— Я не знал.

— Узнаёшь по сезону. Я тебе банки буду давать — закрылками не пачкаюсь, для вас с Ирой.

Я улыбнулся.

— Спасибо.

— Иди, опоздаешь.

Я пошёл. По улице — лужи, грязь, тающий снег по краям. Воробьи орали на проводах. Дети играли во дворах — впервые за зиму без курток. Дворники сметали мусор, накопившийся под снегом.

Город просыпался к весне.

В отделе — на планёрке Нечаев был доволен.

— Квартал закрыли с перевыполнением. Преступность по показателям — снижение на двенадцать процентов. По крупным — раскрытие сто процентов: Кравцова, Громов, Заречные угоны, мелкое. По мелким — раскрытие шестьдесят восемь, выше нормы.

Петрухин кивнул.

— Хорошо. К Олимпиаде в Москве выйдем чистыми.

— Олимпиада в Москве — летом. Нам не до неё, у нас тут своих дел хватает. Но — да, хорошо.

После планёрки Горелов посмотрел на меня и улыбнулся. Я тоже.

В пятницу днём пришла телеграмма.

От Лидии из Саратова. На моё имя, в отдел.

«Алексей Михайлович, у меня всё хорошо. Ваше письмо получила. Я понимаю и согласна. Лидия».

Я положил телеграмму в папку. Это была — её ответ на моё письмо, которое я отправил после возвращения из Саратова: я написал ей, что дело Воронова А. М. направлено в Москву, что её показания будут защищены, что её имя в материалах есть, но в ограниченном круге. Спросил — согласна ли она с этим.

Она согласилась.

Это закрывало одну из последних висящих линий.

В пятницу вечером я был у Ирины.

Мы поужинали — простой ужин, картошка с яйцами. Она была в халате, я в свитере. Сидели на кухне, потом — в комнате.

— Ира.

— М?

— Ты предлагала переехать.

Она посмотрела на меня.

— Предлагала.

— Я подумал.

— Слушаю.

— Я согласен. Переезжаю к тебе. Когда будем готовы — может, через месяц, через два. Без спешки.

Она кивнула. Не улыбалась — просто внимательно.

— А Нина Васильевна?

— Я с ней говорил. Она — приняла. Сказала, чтобы я не торопился, но если решусь — она не обидится.

— Хорошо.

— Ира.

— Что?

— Я хочу — чтобы было так. Чтобы мы были вместе. Чтобы — это была наша жизнь.

Она долго смотрела на меня. Потом тихо сказала:

— И я хочу.

Мы сидели молча. Близко, плечо к плечу. На кухне горела лампа над столом, окно было приоткрыто — тёплый ночной воздух заходил.

— Алексей.

— Что?

— Завтра ты с Зиминым.

— Завтра.

— Что ты ему скажешь?

— Не знаю до конца. Думаю — слушать буду больше, чем говорить.

— Это правильно.

— И — отдам ему копию материалов. Это страховка.

— Я знаю.

Она положила голову мне на плечо. Мы сидели так — долго.

В субботу пятого апреля утром Зимин прислал записку. Через дежурного.

«Завтра в одиннадцать. Куйбышева, дом 24, квартира 7. Звонок один длинный, два коротких. Один. З.»

Куйбышева, 24. Это был — старый дом в центре города, я знал улицу. Совпадение или нет — но — Куйбышева в Ленинграде был адрес Елены, дочери Нины Васильевны.

Возможно, у Зимина была там конспиративная квартира. Возможно — он знал, что я узнаю улицу, и это маленький жест, признание связи.

Я положил записку в портфель.

В субботу днём я был у Нины Васильевны на кухне. Она высаживала рассаду — помидоры, огурцы. На подоконнике стояли длинные ящики с землёй.

Я помогал — пересыпал землю из мешка, она сажала семена.

— Алёша.

— Что?

— Ты завтра — куда-то идёшь?

Я посмотрел на неё.

— Иду.

— К человеку?

— К человеку.

— Серьёзный?

— Серьёзный. Старый знакомый ваш, наверное. Юрий Зимин.

Она замерла. Посмотрела на меня.

— Юрий?

— Он. Тот самый молодой следователь, что помогал Пете в шестьдесят втором.

— Где он?

— В Краснозаводске. Сейчас. Не знаю, постоянно или временно.

Она долго молчала. Села на табурет у стола, отложила пакет с семенами.

— Расскажи.

Я рассказал. Не всё — но главное. Зимин сейчас в КГБ, копает Терентьева семнадцать лет. Его поставили в Краснозаводск. Он наблюдал за моей работой с прошлого августа. Сейчас — встречаемся.

Она слушала. Потом сказала:

— Алёша.

— Что?

— Когда ты его увидишь — передай ему привет от Нины Афанасьевны. Скажи — я помню. И — благодарна.

— Передам.

— И — спроси.

— Что?

— Жив ли он? То есть — он жив, конечно. Но — как? Как у него сложилось всё это время? Я о нём думала сорок лет, не зная, что с ним.

— Спрошу.

Она кивнула. Помолчала.

— Алёша.

— Что?

— У тебя завтра — большой день.

— Большой.

— Я буду здесь. Когда вернёшься — расскажешь, если захочешь.

— Расскажу.

Она вернулась к рассаде. Я смотрел, как она ровно, методично сажает семена. Каждый — в свою лунку. Каждый — на своё место.

Это было — хорошее зрелище для предвечерней субботы.

Вечером в субботу мы с Ириной гуляли по набережной.

Шли молча. Снег по краям дорожек ещё лежал, но тонко. На реке — вода. Холодно, но без мороза. Шли долго — от моста через Воронку до самого её устья и обратно.

Ирина — в пальто, в шапке. Я — в куртке, без шапки. Держались за руки.

— Ира.

— Что?

— Завтра — буду с Зиминым.

— Знаю.

— Возможно — я расскажу ему больше, чем ты знаешь. О себе.

Она посмотрела на меня.

— О себе?

— Да.

— Я — могу не понимать, что значит «больше», — сказала она спокойно. — Это — правильно. У тебя есть вещи, которые ты можешь сказать только некоторым. Я — одна из них, но не единственная. Зимин — ещё одна.

— Да.

— Это — не обижает меня.

— Спасибо.

Молчали.

— Алексей.

— Что?

— Когда вернёшься от него — придёшь ко мне?

— Приду.

— Не обязательно сразу. Может, через день, через два — когда переваришь. Просто — приходи.

— Приду.

Она остановилась, повернулась ко мне. Мы стояли у парапета, лёд ниже нас уже сошёл, вода тёмная, текла. Воробьи где-то у моста переговаривались, заходящие весенние сумерки.

— Алексей. Я хочу одно сказать.

— Что?

— То, что я говорила в больнице. Я тебя — не отдам. Никаким Зиминым, никакими делам. Ты — мой. Если будешь идти куда-то — я с тобой. Если не возьмёшь — пойду рядом, отдельно. Это — простое.

Я смотрел на неё.

— Ира.

— Не отвечай. Просто — слышишь.

— Слышу.

Она поцеловала меня — спокойно, не торопясь. Потом — мы пошли дальше.

К дому проводил её. У подъезда обнял. Долго.

— Завтра.

— Завтра.

Она ушла. Я пошёл к себе.

В коммуналке Нина Васильевна оставила мне ужин на кухне — суп, котлету, хлеб. Сама уже спала. Я поужинал тихо, помыл посуду, пошёл в свою комнату.

На столе — портфель с папкой. В тетради под матрасом — оригиналы того, что я ношу с собой в копиях.

Я сел за стол. Открыл тетрадь. Достал оригинал письма Воронова А. М. — то, которое мне дала Лидия. Я её попросил дать оригинал, у неё остались мои фотокопии. Лидия согласилась — «пусть будет у вас, кто-то должен хранить».

Я смотрел на письмо. Знакомый почерк — тот, который, в каком-то странном смысле, мог быть моим. Если бы я родился Вороновым А. М. в 1953 году — я бы писал так? Или иначе?

'Лида.

Прости, что давно не писал…'

Я перечитал в третий раз. Голос Алёши — серьёзный, тревожный, осторожный, но не паникующий. Двадцати двух лет. Только что нашёл что-то страшное на заводе. Думает — обратиться куда надо.

Через четыре дня — его не стало.

Я положил письмо обратно в тетрадь. Закрыл матрас.

Лёг.

В голове крутилось — Зимин, Нина Васильевна и её привет, Терентьев, Алёша и его последнее письмо, Ирина и её «не отдам».

Завтра — большой день.

Я закрыл глаза.

Заснул.