В среду двадцать пятого марта я вышел на работу.

Утром Нина Васильевна не отпустила без завтрака — каша, чай, бутерброд с сыром.

— Не сразу всё взваливай на себя.

— Не буду.

— Командировка — серьёзная?

Я подумал. Сказал:

— Серьёзная. Но — не опасная физически. Просто долгая.

Она посмотрела на меня. Кивнула.

— Береги.

Я ушёл.

В отделе Горелов встретил меня с пачкой бумаг — оформленные за неделю моего больничного дела, которые ждали моей подписи.

— Подпиши, и поедешь.

— Куда?

— В Ростов. Я договорился с Семушкиным — это мой знакомый из тамошнего управления, мы вместе на курсах в Москве были в семьдесят четвёртом. Он Лапшина уже навестил, провёл предварительный разговор. Лапшин согласен — но только при тебе лично. Семушкин нас встретит на вокзале.

— Когда выезжать?

— Завтра вечером. Поезд номер пятнадцать, в семь сорок. До Ростова — двадцать восемь часов. На месте будешь в пятницу утром.

— Хорошо.

— И вот ещё.

Он положил передо мной конверт.

— От Митрича. Принёс утром. Сказал — для тебя в дорогу.

Я открыл. Внутри — листок и фотография. Листок:

«Алексей, Стрельцов передаёт привет. Если будешь возвращаться через Москву — он будет в кафе „Восток“ у Курского вокзала в воскресенье 30 марта, с одиннадцати до часу. С документом для тебя. Стол у окна, за газетой. Узнаешь по фотографии. М.»

Фотография — пожилой мужчина лет семидесяти, с седыми волосами, в пиджаке. Лицо узкое, серьёзное. Взгляд прямой.

Я перечитал листок. Митрич всё устроил — встречу в Москве, с документом, который Стрельцов не отправил по почте. Видимо — серьёзный документ, не для письма.

— Юр.

— Что?

— Останавливаюсь в Москве на воскресенье. Билет назад — на воскресный вечер. Согласен?

— Оформлю.

К Нечаеву я зашёл в одиннадцать. Объяснил — едем в Ростов, оформляем допрос Лапшина через Ростовскую прокуратуру по поручению нашей.

— Ирина в курсе?

— Готовит поручение, я заберу его сегодня в прокуратуре.

— Возвращение?

— Вечером в воскресенье. В Москве задержусь на полдня — встреча с человеком, который передал мне материалы по Воронову А. М. Хочу взять у него ещё что есть.

Нечаев кивнул.

— Воронов.

— Да?

— У меня к тебе вопрос.

— Слушаю.

— Воронов А. М. — я хочу понять. Это твой родственник?

Я смотрел на него.

Я уже отвечал на этот вопрос — Горелов спрашивал в гл. 13 косвенно, Лидия спросила прямо. Я отвечал «однофамилец» или «не родственник». Сейчас — Нечаев, мой непосредственный начальник, спрашивал прямо.

— Пётр Семёнович. Это — длинная история, которую я сам не могу объяснить полностью. Я с ним не родственник по документам. Но — он мне как родственник по обстоятельствам, которые я не выбирал.

Нечаев смотрел на меня. Долго.

— Хорошо. Не спрашиваю больше.

— Спасибо.

Он подписал командировочное.

— Воронов.

— Да?

— Ты уже не такой, каким приехал в августе.

— В каком смысле?

— Тогда ты был — молодой опер с полу-московской выправкой. Сейчас — у тебя глаза человека, который знает больше, чем говорит. Это нормально для нашей работы. Но — иногда я смотрю на тебя и думаю: тебе на самом деле не двадцать шесть.

Я молчал.

— Не объясняй, — сказал он. — Я просто говорю.

— Спасибо, Пётр Семёнович.

— Иди оформляй документы. И — береги себя в Ростове. У тех людей длинные руки.

— Знаю.

В прокуратуре я был у Ирины в час. Она была в кабинете, заканчивала текст поручения.

— Ещё пять минут.

— Жду.

Я сел напротив. Смотрел, как она работает. Сосредоточенная, с очками на носу — в кабинете она их надевала, я уже знал.

Закончила. Подписала. Поставила печать. Положила лист передо мной.

«Поручение помощника прокурора Краснозаводского района Савельевой И. В. о проведении допроса Лапшина П. И. в качестве свидетеля по уголовному делу…»

— Готово.

— Спасибо.

Она сняла очки. Посмотрела на меня.

— Алексей.

— Что?

— Это последняя крупная командировка перед закрытием дел?

— Перед закрытием по этой части — да. Возвращаюсь, объединяем материалы, передаём в суд по Громову, направляем по Воронову А. М. в Москву.

— И — после?

— После — решаем, что делать с Терентьевым. И со всем остальным.

— Это — долго.

— Знаю.

Она помолчала. Потом сказала:

— У меня есть мысль.

— Какая?

— Когда вернёшься — давай переедем.

Я посмотрел на неё.

— Куда?

— Не знаю. У меня — однокомнатная, у тебя — комната в коммуналке. Если жить вместе — нужно решать. Я думаю — у меня. Тебе можно перевозить вещи. Или — поменять обе на двухкомнатную, но это полгода ждать.

Я смотрел на неё. Долго.

— Ты этого хочешь?

— Хочу.

— А Нина Васильевна?

Она задумалась.

— Я спрашивала себя — как. Думаю — оставаться её другом. Заходить часто. Помогать. Она — не мать тебе и не моя. Но — она наш человек. Я её не оставляю.

— Я тоже не оставляю.

— Знаю.

Я подумал. Сказал:

— Когда вернусь — обсудим серьёзно. Сейчас — мне голову заняло другое.

— Понимаю.

Она встала, обошла стол, поцеловала меня в макушку.

— Возвращайся.

— Вернусь.

В четверг двадцать шестого марта в семь сорок я уехал.

Нина Васильевна проводила до коридора — не до вокзала. Дала пакет с пирогами.

— На дорогу.

— Спасибо.

— Лена просила передать — звонила вчера, я тебе не успела сказать утром. Говорит — рада была, что приезжала на восьмое марта. Хочет ещё в мае.

— Хорошо.

— И — Алёша.

— Что?

— Я тут думала. Если у вас с Ирой что-то решится — она хорошая. Я её приняла.

— Знаю.

— Если переедешь — я не обижусь. Понимаешь?

Я смотрел на неё.

— Нина Васильевна.

— М?

— Не торопите меня.

— Не тороплю. Просто — говорю заранее. Чтобы ты знал.

— Знаю.

Она кивнула. Я взял чемодан, вышел.

На вокзале — Горелов проводил, как и в декабре. Молча. Перед посадкой — обнял.

— Аккуратно.

— Аккуратно.

Я зашёл в вагон. Поезд тронулся.

Двадцать восемь часов в дороге.

Купе на четверых — со мной были женщина с ребёнком лет восьми, едущие к бабушке в Воронеж, и пожилой мужчина, ехавший до Ростова. Я смотрел в окно. Спал. Ел пироги Нины Васильевны.

Пожилой попутчик — Иван Степанович, как он представился — оказался разговорчивым. Военный пенсионер, бывший танкист, потом инженер на ростовском заводе. Сейчас — на пенсии, ездил в Москву к сыну.

Он рассказывал — про войну, про Курскую дугу, про послевоенные годы в Ростове. Я слушал. Это был — мой обычный приём в дороге: молчать, давать другому говорить. В дальних поездах люди раскрываются.

В пятницу утром — Ростов. Семушкин встретил на платформе. Высокий, плечистый, лет сорока с лишним. Кивнул, протянул руку.

— Воронов? Юра меня предупредил — будешь.

— Воронов. Спасибо за помощь.

— Не за что. Поедем сразу или передохнёшь?

— Сразу. Поезд назад в воскресенье в полночь, у меня всего два дня.

— Тогда сейчас — к Лапшину.

Лапшин работал охранником в строительном тресте — на стройке нового микрорайона на южной окраине Ростова. Сторожка — деревянная, тёплая, у въезда на территорию. Он сидел внутри один, на стуле, в форменной куртке.

Когда мы вошли с Семушкиным — он поднял голову. Лицо изможденное, морщинистое, с серой щетиной. Глаза — выцветшие, но внимательные. Лет шестидесяти, по картотеке. Выглядел старше.

Семушкин представил меня.

— Воронов. Краснозаводск.

Лапшин смотрел на меня долго. Потом — медленно встал, протянул руку.

— Жду тебя пятый год.

Я пожал руку. Сел напротив на свободный стул.

— Семушкин, — сказал Лапшин. — Можешь нас оставить? Я с ним поговорю один.

— Я в машине, — сказал Семушкин. — Через час вернусь, оформим протокол.

— Хорошо.

Он вышел. Мы остались в сторожке.

Лапшин поставил чайник на электроплитку. Достал из тумбочки две жестяные кружки, заварку в банке.

— Чай или что?

— Чай.

Он сел напротив. Долго не говорил. Потом — посмотрел на меня.

— Ты — Воронов. Это — фамилия.

— Что значит — фамилия?

— У меня в семьдесят четвёртом был — другой Воронов. Молодой парень, чертёжник с завода Савченко. Я его помню — потому что знал Ильина, он у него работал. Парень уехал в Москву в семьдесят втором. Через два с половиной года — я узнал, что он погиб. Несчастный случай. Как Потапов.

Я смотрел на него.

— Алексей Михайлович. Тысяча девятьсот пятьдесят третьего года рождения.

— Да. — Лапшин кивнул. — Помнишь?

— Помню.

Он смотрел на меня. Долго.

— Ты — однофамилец?

Я подумал. Сказал:

— Не однофамилец. Длинная история, которую я не объясняю никому.

— Хорошо. Не спрашиваю.

Он налил чай. Подвинул мне.

— Воронов. Я скажу тебе всё, что знаю. Без протокола — сейчас, тебе. Потом — в протокол, перед Семушкиным, по упрощённой версии. Это так?

— Так.

— Слушай.

— В семьдесят четвёртом я был старшим опером в Краснозаводском управлении. Двадцать четыре года я отработал — полностью на оперативной. Пришёл в милицию в пятидесятом, после армии. Знал всех, меня знали все. Хороший был опер. Не хочу хвастаться, но — настоящий.

— Я слышал.

— В ноябре семьдесят четвёртого нашли тело Потапова в лесу. Я выехал на место. Сразу понял — это не несчастный случай. Ружьё без номера. Травмы — не от падения, не от выстрела, который случился позже. Тело пролежало несколько недель — но кое-что я увидел. Странгуляционная борозда на шее — частично сохранившаяся.

— Значит, удушение?

— Удушение. Потом — выстрел в грудь, чтобы сымитировать самоубийство или несчастный охотничий случай. Грубо сделано, но — для семьдесят четвёртого годилось. Тогда не было такой экспертизы, как сейчас.

— И вы это написали?

— Хотел писать. Начал — описание странгуляционной борозды. Через два дня — меня вызвал тогдашний прокурор района, Иванов. Сказал: «Лапшин, сядь. Дело Потапова — закрываем как несчастный случай. Указание сверху. Не лезь».

— Сверху — кто?

— Иванов сказал — «из области, по партийной линии». Я понял — речь идёт о большом человеке. Тогда это значило, что или из обкома, или из ЦК.

— Терентьев?

— Имени тогда я не знал. Узнал потом — позже, когда уже был в Ростове. Один человек случайно при мне сказал в разговоре — Терентьев из ЦК курирует это дело. Стало понятно.

Я кивнул.

— Дальше.

— Я подписал акт о закрытии. Стер свои первоначальные записи — просто переписал протокол, без странгуляционной борозды. Сказал — «травмы от падения и выстрела совместимы с несчастным случаем». Это было — ложь. Но я подписал.

— Почему?

Лапшин молчал. Долго.

— Потому что у меня тогда были жена, сын, дочь. Сын в институте — Бауманка, медный медалист. Дочь — в школе, шестой класс. Жена — болела почками, не работала. Я — единственный кормилец. Если бы я отказался — меня бы сняли в неделю. Кто-то другой подписал бы то же самое — а я был бы без работы, без пенсии, без перспектив. Дети бы остались без института, жена без лечения.

Он отпил чай.

— Это я себя оправдывал тогда. Сейчас — понимаю, что это было слабо. Но — тогда оправдывал.

— И что было дальше?

— Дальше — в семьдесят пятом, в марте — я узнал про Воронова Алексея в Москве. Несчастный случай, упал с высоты. Я тогда уже не разбирал по своей линии. Но — увидел в сводках, заметил фамилию. Он же работал у Ильина, я знал. Связь — почувствовал сразу. Понял: они вычищают всех, кто мог что-то знать через Ильина. После Потапова — Воронова. Через год — самого Ильина.

— Да.

— В семьдесят шестом, после смерти Ильина, ко мне домой пришёл человек. Пожилой, в гражданском. Не назвался. Сказал: «Лапшин, тебе пора уезжать. В этом городе тебе не жить». Не угрожал — спокойно. Сказал: «Не ради тебя — ради твоей семьи. Уезжай, забудь, переходи в другую систему. Иначе — мы тебя помним».

— Кто пришёл?

— Не знаю. Не показал документов. Голос не запомнил, лица — тоже, был в шапке и в очках. Уверен — это от Ставровского или от Терентьева. Решили зачистить. Я подал заявление об увольнении на следующий день. Через две недели — уехал в Ростов, у меня здесь была сестра жены.

— И с тех пор?

— С тех пор — охрана. В милицию не возвращался. Боялся — что найдут снова. Жена не выдержала, ушла в семьдесят восьмом — не из-за этого, у нас и до того не ладилось, но это добавило. Сын окончил Бауманку, работает в Москве, на «почтовом ящике». С отцом не общается — не одобрил мою историю с увольнением, считал, что я — испугался зря, надо было держаться. Дочь — вышла замуж, в Краснодаре, с детьми. Звонит на праздники.

— И вы — один?

— Один.

Молчали.

— Лапшин.

— Что?

— Зачем сейчас говорить?

Он смотрел на меня. Долго.

— Воронов. Мне шестьдесят. Я не хочу умирать с этим. Я знал — что-то делается, но я закрыл. Я подписал ложь. Я уехал. Я молчал двадцать с лишним лет. Если можно сейчас — сказать правду, помочь поднять дело — я помогу. Не для себя — для них. Для Потапова, для Воронова, для Ильина.

— Спасибо.

— Не благодари. — Он отпил чай. — И — есть у меня кое-что. Не для протокола, тебе.

— Что?

Он встал, подошёл к шкафу. Открыл, достал из задней стенки старую тетрадь — обычную школьную, в клетку, с потрёпанной обложкой.

Положил на стол.

— Это — мой дневник. Я его вёл всю карьеру. С пятидесятого по семьдесят шестой. Запись каждого дня — кратко, в одну-две строчки. Что было, кого допрашивал, что подозревал.

Я смотрел на тетрадь.

— Записи о деле Потапова — есть?

— Есть. Подробные. Что мне говорил Иванов, кого я подозревал, что я первоначально написал в протоколе и что меня заставили исправить.

— Лапшин.

— Что?

— Это — материал.

— Знаю. Поэтому — даю. Возьми. Только — в копию. Оригинал я сохраню себе. В копии — никаких исправлений, всё как есть.

Я кивнул.

— Перепишу или сделаю фотокопию. У меня есть выход на технику.

— Как удобно.

— Спасибо.

Семушкин вернулся через полтора часа. Мы оформили официальный допрос — упрощённую версию того, что Лапшин рассказал мне. Без дневника. Без имени Терентьева — но с описанием давления «сверху», без личностей.

Лапшин подписал. Семушкин заверил. Я взял копию протокола.

— Ну, — сказал Семушкин. — Что-то ещё?

— Дневник переписать. У вас в Управлении есть фотокопировальная машина?

— Есть. Пойдём.

Мы поехали в Ростовское управление. Сделали фотокопии — все страницы дневника, пятьдесят три листа за двадцать шесть лет работы. Это заняло два часа.

К пяти всё было готово. Я отдал Лапшину оригинал.

— Берегите. Это — ваше.

— Берегу.

Я попрощался. Лапшин на прощанье сказал:

— Воронов.

— Да?

— Если что — пишите. Адрес знаешь от Семушкина. Я готов поехать в Краснозаводск, если будет суд по этому делу.

— Спасибо.

— И — Воронов.

— Да?

— Береги себя. Они помнят. Они длинные.

— Знаю.

Я ушёл.

В субботу я провёл день в Ростове. С Семушкиным — он показал мне город, мы ужинали в чёбурочной, разговаривали о работе. Он был — на десять лет старше меня, опытный, но без выгорания. Хороший человек.

— Воронов.

— Что?

— Я твоё дело — слышал в общих чертах через Юру. Большое.

— Большое.

— Если будет нужна помощь по линии Ростова — я с тобой.

— Спасибо, Семушкин.

— Не за что. Юрий — мой друг. Ты — теперь тоже.

В воскресенье в восемь утра я выехал из Ростова — поездом до Москвы. Девять часов в пути. К пяти вечера буду в Москве, в одиннадцать — поезд назад в Краснозаводск, через двадцать четыре часа — дома.

Дневник Лапшина — в портфеле, вместе с фотокопиями. Тщательно завёрнутый.

В Москве в пять часов я был на Курском вокзале.

Мне нужно было ждать до одиннадцати — шесть часов. Я пошёл искать кафе «Восток». Оно оказалось рядом — маленькое, на первом этаже жилого дома, с витриной в восточном стиле и с большими окнами.

Время — было за час до встречи со Стрельцовым. Я не торопился. Зашёл, занял столик у окна — не за тот, у которого меня будут ждать, а за соседний. Заказал борщ, котлету, чай. Поел. Пил чай и наблюдал.

В одиннадцать без пятнадцати — пожилой мужчина зашёл, сел за стол у окна. Развернул газету. Я узнал — Стрельцов. Тот же, что на фотографии Митрича.

Я подождал ещё минут пять. Потом — встал, подошёл, сел напротив.

— Семён Андреевич?

Он опустил газету. Посмотрел.

— Воронов?

— Я.

— Митрич описал — спокойный молодой человек с тяжёлым взглядом. Точно описал.

Он сложил газету. Положил на стол.

— Заказывайте чай. Мы тут немного посидим.

Я подозвал официантку, попросил два чая.

Стрельцов смотрел на меня. Старый — лет семидесяти. Сухощавый, с морщинистыми руками. В пиджаке, под ним — серая рубашка с тёмным галстуком. Аккуратный.

— Воронов. Митрич мне писал про вас несколько раз. С августа прошлого года. Сначала — короткими словами, потом — больше. Он тобой восхищается, понимаете?

— Не знал.

— Не показывает, но — да. Он редко так — говорил мне, что ты особенный.

Я не нашёлся, что ответить.

Стрельцов достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Положил на стол передо мной.

— Это — для вас. Из архива МУРа. Документ, который я не отправил по почте, потому что — рискованно. Привёз сегодня лично.

— Что в нём?

— Откройте сейчас. Я вам объясню.

Я открыл конверт. Внутри — два листа.

Первый — служебная записка от 25 марта 1975 года, на бланке МУРа. Внутренняя, для внутреннего пользования. Текст:

'Дело № 1532−75 (Воронов А. М., смерть на заводе им. Орджоникидзе 17.03.1975) передано в особый отдел согласно указанию заместителя Генерального прокурора СССР тов. Терентьева П. А. от 24.03.1975 (исх. № 4471-С).

Старший оперуполномоченный Шевченко К. Н.'

Я перечитал. Терентьев был заместителем Генерального прокурора СССР в 1975 году. Это — раньше его перевода в министерство. То есть — он работал в прокуратуре сначала, потом перешёл в министерство.

Это — прямой документ. Терентьев лично указал передать дело в особый отдел.

Второй лист — копия указания самого Терентьева. На бланке Генеральной прокуратуры СССР, с подписью.

'Дело о смерти В. А. М. (рабочий завода им. Орджоникидзе) передать в особый отдел для дальнейшего рассмотрения. Основание: связь с государственной тайной. Без публикации, без открытия следствия по факту посторонних обстоятельств.

24 марта 1975 г. Зам. Ген. прокурора СССР Терентьев П. А.'

Я смотрел на лист.

— Это — оригинал?

— Нет, ксерокопия. Оригинал — в архиве, я его не могу взять. Но копию сделал — у меня доступ. Подписи на копии — точно его. Я сравнил с другими документами, которые проходили через нас в семидесятых.

— Семён Андреевич. Это — серьёзный документ.

— Знаю. Поэтому — везу лично. Не доверял почте.

— Спасибо.

Он кивнул. Молчал минуту.

— Воронов. Я вам ещё одно скажу.

— Слушаю.

— Я работал в МУРе с пятьдесят первого. Видел много дел, в которых сверху давили. Но — дело Воронова А. М. — я помню, потому что оно странное. Молодой парень, рабочий, ничем не примечательный. Но — указание прокурора СССР закрыть его в особом отделе. Это — большое внимание для маленькой жертвы. Кто-то очень не хотел, чтобы это дело пошло в обычное производство.

— Терентьев его боялся.

— Да. Что-то ваш Воронов знал — что было опаснее, чем кажется. И — Терентьев это знал. И — закрыл, чтобы не выходило наружу.

— Вы — догадываетесь, что Воронов знал?

Стрельцов покачал головой.

— Не знаю. Дело в особом отделе — там я доступа не имею. Только через коллег. Один — давно умер, другой — на пенсии в Сибири. Возможно, через них — что-то можно. Если хотите — я попытаюсь, осторожно.

— Попытайтесь. Не торопясь.

— Хорошо.

Молчали.

— Стрельцов.

— Что?

— Зачем вы это делаете?

Он отпил чай.

— Митрич — мой друг с войны. Он попросил — я помог. И — есть у меня свой счёт. Я в МУРе видел много неправильного. Дел, где сверху давили. Я не такой герой, как ваш покойный или его наставник Ильин. Я — служил. Подписывал, что просили. Но — у меня память хорошая, и совесть тоже. Сейчас, на пенсии в архиве, — могу что-то сделать. Поэтому — делаю.

Я кивнул.

— Спасибо.

— Не за что. Митрич передал — вы хороший. Я ему верю.

Мы посидели ещё. Поговорили о Митриче — Стрельцов много про него рассказал, как они воевали, как послевоенное служили. Это были тёплые истории. К часу мы попрощались.

— Воронов.

— Что?

— Если будете в Москве — заходите. Адрес у Митрича. Я тут до могилы, наверное.

— Зайду.

Мы пожали руки. Он ушёл. Я остался ещё на полчаса в кафе, спокойно собираясь.

В одиннадцать вечера я сел на поезд номер сорок один до Краснозаводска.

В купе — двое инженеров, ехавших в командировку. Мы говорили мало. Я залез на верхнюю полку, лежал, смотрел в потолок.

В портфеле — фотокопии дневника Лапшина, протокол его допроса, записка от Митрича, конверт от Стрельцова с двумя листами по Терентьеву.

Это была — серьёзная папка. Не достаточно для возбуждения дела против Терентьева, но достаточно для того, чтобы Ирина и я могли сказать в любой компетентной инстанции — «у нас есть конкретные документы, конкретные подписи, конкретные имена».

Терентьев — закрыл дело Воронова А. М. лично. Письменно. С подписью. Этот лист был — пуля.

Я думал — что он подумает, если узнает, что копия его указания всплыла? Что лежит у молодого опера из Краснозаводска и у помощника прокурора?

Возможно, ничего. Возможно — постарается отозвать дело, сменить юрисдикцию, сделать всё, чтобы документ исчез.

Возможно — испугается. И тогда — будет действовать жёстче.

Я подумал — поэтому Зимин подождал. Он знал — что-то такое всплывёт. Он ждал, пока я соберу карту полностью. Сейчас — когда у меня есть указание Терентьева в письменном виде — карта замкнулась на бумаге. Можно идти к Зимину.

Это и было — приглашение «когда будешь готов».

Я закрыл глаза. Заснул.

В понедельник утром я был в Краснозаводске. Поезд прибыл к одиннадцати. Я взял такси до отдела.

Горелов был на работе. Увидел меня — поднял голову.

— Доехал.

— Доехал.

— Привёз?

— Привёз.

Я положил на стол портфель. Открыл. Достал — сначала протокол Лапшина, потом фотокопии дневника, потом — конверт от Стрельцова.

Горелов взял лист от Терентьева. Прочитал. Поднял глаза.

— Пуля.

— Пуля.

— У нас руки чешутся, Алёша. Но — мы не можем сейчас по нему стрелять.

— Знаю. Это — для дальнейшей работы. Сейчас — закрываем то, что закрывается. Дело Громова — обвинение по Потапову. Дело Воронова А. М. — открываем в Москве через Ирину.

— А Терентьева?

— Терентьев — пока. Потом.

— Когда?

Я подумал.

— После Зимина.

Горелов кивнул. Не спрашивал больше.

В прокуратуру я зашёл к двум. Ирина была у себя.

— Алексей.

— Ира.

Она посмотрела на меня. Я положил перед ней портфель.

— Документы.

Она открыла. Перебирала листы — медленно, серьёзно. Читала записку Шевченко. Читала указание Терентьева. Читала протокол Лапшина. Перелистывала фотокопии дневника.

Через час она подняла голову.

— Алексей.

— Что?

— Это — много. Это — целый архив.

— Я знаю.

— Дневник Лапшина — отдельная вещь. Двадцать шесть лет работы оперуполномоченного, с записями. Если расшифровать — там можно найти ещё имена, ещё связи.

— Знаю.

— Указание Терентьева — для меня это — конкретное доказательство участия в сокрытии. Он закрыл дело о смерти Воронова А. М., передал в особый отдел, без следствия по обстоятельствам. Это — нарушение процедуры. Это — статья.

— Заместитель Генерального прокурора СССР?

— Тогда был. Сейчас — другая должность, но ответственность за то, что было — не списывается.

Она положила лист.

— Алексей. Мы подаём по нему сейчас?

Я подумал. Сказал — то, что и Горелову:

— Не сейчас. Сейчас — закрываем Громова и Воронова А. М. Терентьев — потом, когда будем готовы. Эти материалы — оставим в надёжном месте, защищённом.

— Где?

— Я думаю — у тебя в сейфе в прокуратуре, плюс копии — у Зимина.

— У Зимина?

— Через него. Ему я должен передать — он давно ждёт. Если у него тоже будут эти материалы — это страховка.

Ирина задумалась. Кивнула.

— Согласна. Сделаю — у меня в сейфе будут оригиналы. Копии — отдадим Зимину через какой-то канал.

— Хорошо.

Она встала, обошла стол. Села рядом со мной, не напротив. Положила руку на моё плечо.

— Алексей.

— Что?

— Ты — устал.

— Устал.

— Сегодня вечером — приходи ко мне. Поужинаем. Поспишь, отдохнёшь.

— Приду.

Она поцеловала меня в висок. Тихо.

— Я тебя ждала.

— Знаю.

В коммуналке я был к вечеру. Нина Васильевна на кухне.

— Алёша, доехал!

— Доехал.

— Голодный?

— Спасибо, у Иры буду ужинать.

Она кивнула.

— Понятно.

Я зашёл в свою комнату. Положил портфель. Сел на кровать.

Папка с документами — теперь крупная. Терентьев на бумаге. Лапшин с дневником. Стрельцов с указанием. Письмо Алёши Лидии. Личное дело. Связь Ильин-Воронов А. М.-Потапов. Описание Чуни. Опознание Хохлова. Сторожев.

Это был — конечный материал части моей работы. Завтра — иду к Нечаеву и Ирине, оформляем закрытие. Послезавтра — направление в Москву. Через несколько дней — обвинение Громова с двумя эпизодами.

И — потом — я иду к Зимину.

Я положил папку под матрас, в тетрадь. Закрыл матрас.

Встал, оделся для встречи с Ириной. Вышел.

Шёл по Краснозаводску. Уже совсем весна — снег почти сошёл, лужи, грязь, мокрая земля. Тёмный вечер, фонари жёлтые, в лужах отражаются.

Мой город. Мой апрель. Моя жизнь.