В воскресенье шестого апреля я проснулся в семь.

За окном было светло — солнце пробивалось через занавеску. Я лежал минуту, не двигаясь. Потом — встал, оделся. Свитер, брюки, не форма. Сегодня — не служебный день.

На кухне Нина Васильевна уже была. В лёгком халате, с чашкой чая. Она приготовила завтрак — чай, хлеб, масло, варенье. Овсяная каша на плите.

— Алёша.

— Доброе утро.

— Поешь.

Я сел. Она положила передо мной тарелку с кашей. Я ел медленно. Она пила чай.

Молчали.

— Нина Васильевна.

— Что?

— Привет передам.

— Знаю.

Она долго смотрела в свою чашку.

— Алёша.

— Да?

— Я не буду спрашивать, что он скажет. Когда вернёшься — расскажешь, если захочешь. Если не захочешь — не надо.

— Расскажу.

— Сейчас — иди.

Я доел. Допил чай. Встал, надел ботинки в коридоре, взял портфель. Папка с копией материалов — на дне. Тяжёлая, плотная. Я её ощущал.

— Нина Васильевна.

Она вышла на коридор. Стояла у двери своей комнаты.

— Иди, иди. Не задерживай.

Я кивнул. Вышел.

На улице было тепло. Солнечно. Воробьи орали в кустах. Тающий снег пах землёй — тот самый запах апрельского пробуждения, который я помнил из детства, из своей жизни далеко отсюда.

Я шёл пешком — Куйбышева, 24, было в центре, минут двадцать от дома. Через дворы, через парк. По лужам, аккуратно.

Думал о Зимине. О том, что я ему скажу. О том, что он мне скажет. О том, что — нас связывает.

Связь была — длинная. С августа прошлого года, когда я вошёл в Краснозаводск чужим, а Зимин уже знал обо мне. С финального конверта в томе один — вырезка про Воронова А. М. в семьдесят пятом. С Бобы, который меня встречал в Ленинграде. С Афгана, который мы оба знали как наступающее. С Терентьева, против которого мы оба работали.

Семнадцать лет он копал. Я — с прошлого августа. Семь месяцев против семнадцати лет.

И — связь через Нину Васильевну. Через её мужа Петра, которого я не знал. Через Алёшу, в чьём теле я живу.

К одиннадцати я был у дома 24 на Куйбышева.

Старый трёхэтажный дом, дореволюционной постройки. Каменный, с лепниной. Парадная — деревянная дверь с латунным звонком. Я зашёл — лестница, скрипучие ступени, запах кошек и ремонта. Поднялся на второй этаж. Квартира семь — последняя в коридоре.

Звонок один длинный, два коротких. Один.

Я нажал.

Через пару секунд — звук замка. Дверь открылась.

Передо мной стоял Зимин.

Тот же, что в январе на набережной. Среднего роста. Очки в тонкой металлической оправе. Лет сорока пяти, может, пятидесяти. Серые волосы у висков. Лицо — обычное, ничем не приметное. Сейчас я видел его при нормальном свете, не в темноте у моста — лучше различал черты. Морщины у глаз. Усталое лицо. Спокойное.

В свитере, без пиджака. В тапочках.

— Воронов, — сказал он. — Заходи.

Я зашёл.

Квартира была маленькая — двухкомнатная, обыкновенная. Прихожая с вешалкой, кухня в три квадратных метра, дальше коридор и две двери. Кухня — стол, четыре стула, плита, окно во двор. Никакой роскоши, никакой бедности. Простая мебель советского качества — шкаф пятидесятых годов, старый холодильник «ЗИЛ».

Не его постоянное жильё, я понял сразу. Слишком безличное. Никаких фотографий, никаких книг на полках, никаких пометок в кухне. Конспиративная квартира — но без кавычек, обыденная, рабочая.

— Снимай куртку.

Я снял. Повесил. Зимин взял мой портфель — оценил вес — поставил на пол у двери.

— Чай?

— Чай.

Он включил электрический чайник. Достал две кружки — простые белые. Заварку из жестяной банки. Сахар.

Сели за кухонный стол. Я — у окна, он — напротив.

Молчали минуту, пока чайник закипал.

— Алексей Михайлович.

— Юрий… — я остановился. — Извините. Не знаю отчества.

— Алексеевич.

— Юрий Алексеевич.

Он улыбнулся уголком рта.

— По разговору с Ниной — она мне говорила Юрой, без отчества. Можно так.

— Юра.

— Алёша.

Это был — короткий, почти бытовой обмен. Между нами повисла секунда — я не сразу понял, что произошло. Он назвал меня Алёшей. Не Алексеем, не Воронов, не товарищ. Алёшей. Так звала меня Нина Васильевна. Так Лидия звала Воронова А. М. Это было — простое, без церемонии.

И — он не назвался полным именем. «Юра». Так его звала Нина пятнадцать лет назад. Так — он позволил мне сейчас. Это значило — мы не на работе, не в системе. Здесь, на этой кухне, мы — два человека.

— Юра, — сказал я. — Привет вам передаёт Нина Афанасьевна.

Он замер. Положил чайник на стол. Посмотрел в окно. Долго.

— Нина.

— Да.

— Как она?

— Здоровая. Сильная. Живёт одна, в коммуналке. Работает — в школе.

— В школе?

— Учительница начальных классов.

Он кивнул.

— Помню. Она тогда — в шестьдесят втором — была учительницей. Молодая, тридцать с чем-то.

— Сейчас — за семьдесят. Но — выглядит лет на десять моложе.

— У неё всегда так было.

Он отпил чай. Помолчал.

— Когда Петя умер?

— В шестьдесят четвёртом.

— Я слышал — через знакомого. Я тогда — уже не в Краснозаводске был. Уехал в шестьдесят третьем.

— Куда?

— В Москву. По переводу — мне предложили после того, как с Петиного дела меня сняли. Не на повышение — на нейтральную должность в архивах. Я согласился — это был выход. Через два года — друг помог перейти в КГБ, через знакомого. Не на оперативную — на аналитическую. Так и пошло.

— И с тех пор — там?

— Там. В разных отделах. Сейчас — формально в одном, фактически — между несколькими. Не объясню подробно.

— Понимаю.

Молчали.

— Алёша. — Он посмотрел на меня. — Передай ей в ответ. Что я её помню. Что я ей благодарен — за то, что она тогда не бросила Петю в его последний год. Это много значило, мне виделось со стороны.

— Передам.

— И — ещё одно. Скажи, что я живой.

— Скажу.

— Это всё.

Он встал, достал из шкафа пачку сигарет. «Прима», простые. Закурил.

— Не возражаешь?

— Нет.

Он сел. Курил.

— Алёша. Я тебя уже семь месяцев наблюдаю. Не шпионю — следы оставляешь сам. Громов — раз. Ленинград — два. Возвращение — три. Сейчас — четыре. Ты — методичный. Не нервный. Не торопишься. И — у тебя совесть, которая в нашей работе бывает редкостью.

— Спасибо.

— Не благодари. Я констатирую.

Он стряхнул пепел.

— Я тебя выбрал ещё в августе.

— Когда?

— Когда ты пришёл к Митричу первый раз. Митрич мне написал в сентябре — «приехал молодой опер, не наш типаж». Я попросил — наблюдай, но не вмешивайся. Он наблюдал. Когда ты копал Громова — я понимал, что ты дойдёшь до Потапова. Я к тому времени уже ждал кого-то такого — десять лет. Ты — пришёл сам, без моих усилий.

— А вырезка в финале лета?

— Это — был сигнал. Что я знаю про тебя. И — что я знаю про Воронова Алексея Михайловича. Я не давал тебе подсказку — я давал понять, что я с тобой. Хотел — посмотреть, как ты её прочтёшь.

— И как я прочёл?

— Правильно. Ты не запаниковал. Спрятал тетрадь. Продолжал работать. Не вышел на меня сразу — ждал. Это было — то, что я хотел увидеть.

Я смотрел на него.

— Юра.

— Что?

— Зачем вы это всё делаете?

Он долго молчал.

— Долгий ответ или короткий?

— Долгий.

Он вздохнул. Положил сигарету. Сложил руки на столе.

— В шестьдесят втором я был молодой следователь, двадцать восемь лет, второй год на должности. Мне поручили помочь Пете по делу против Терентьева. Не вести — Петя вёл сам, я был как помощник. Сбор материалов, оформление, протоколы. Я делал, как сказано. Видел документы, имена, детали. Знал — что это серьёзное.

— И?

— Когда сверху позвонили — Пете сказали закрыть. Он — отказался. Меня — попросили его уговорить. Через личный разговор. Я — пытался. Сказал ему: «Пётр Сергеевич, давайте отступим, найдём компромисс». Он мне сказал тогда: «Юра, ты молодой. Не понимаешь. Если я отступлю — никогда не смогу смотреть в зеркало. Это не про карьеру — это про меня самого».

— И вы?

— Я не понял тогда. Согласился — сказал ему: «Я с вами». Не потому что разделял до конца — а потому что было стыдно отступить, когда он не отступал. Молодой романтизм. Через три месяца — Пете сняли. Меня — задвинули. Через год Петя умер. Я тогда узнал — что значит «не смотреть в зеркало». Я смотрел в зеркало — и видел молодого карьериста, который выжил, а старший товарищ погиб.

Он закурил снова.

— Это — стало моей тенью на следующие десятилетия. Я перешёл в КГБ — там меня приняли, я был полезен. Я сделал карьеру — нормальную, не блестящую. Но — у меня в голове был всё это время Петя. И — Терентьев, который остался на свободе, продолжил карьеру, ушёл в Москву, поднялся.

— И вы стали копать.

— Не сразу. Первые лет пять-шесть — просто работал. Притирался к системе. Понимал, как она устроена изнутри. К семидесятому году — увидел, что Терентьев уже большой. Узнавал про него постепенно — связи, выдвиженцы, дела. Стал собирать материалы — не открыто, тихо, в свой ящик в столе. Никому не говорил. Знал — если кто-то узнает, что я этим занимаюсь, меня уберут раньше, чем я доберусь до Терентьева.

— А сейчас?

— Сейчас — у меня группа. Семь человек по разным городам. Не большая — но проверенная. Все — кто-то когда-то от Терентьева получил по карьере или потерял близкого. Кто-то — как я. Кто-то — наследник.

— Боба?

— Боба — один из. Старший в Ленинграде. Помог мне войти в круг самиздата для другой работы.

— Митрич?

— Митрич — нет. Митрич — частный человек, не в группе. Но — знал меня лично с шестидесятых. Я ему — другой. Старший товарищ, не группа.

— Стрельцов?

— Стрельцов — нет. Старый муровец, помогающий Митричу. Не моё.

— А Савицкий в Ленинграде?

— Савицкий — нет. Он работает по своей линии. Я его знаю издалека — как порядочного майора. Он — союзник через дело, не через структуру.

— А Нечаев?

Зимин усмехнулся.

— Нечаев — нет. Он сам по себе. Я его прощупал в семьдесят пятом, по линии запросов — он тогда был замом начальника. Понял — он не присоединится к группе. Слишком осторожный. Сейчас — он мягко тебе помогает, как ты сам видишь. Это его максимум.

— Понимаю.

Он погасил сигарету.

— Алёша. Я тебя — давно ждал. Не именно тебя — кого-то. Молодого, чистого, идущего своими шагами. Ты — пришёл. Я не делал из тебя оперативника моей группы — потому что ты лучше работаешь сам. Я только смотрел и иногда подкладывал материалы.

— Папка от Митрича.

— Нет, папка — действительно от Стрельцова через Митрича. Я её не подкладывал. Митрич мне потом написал, что отправил тебе. Я кивнул — пусть.

— А указание Терентьева?

— Это — да. Стрельцов нашёл в архиве, Митрич мне показал, я попросил передать тебе. Это — мой ход.

Я смотрел на него.

— Юра.

— Что?

— Что вы хотите от меня?

— Ничего, — сказал он. — Это — не сделка. Я тебе помогал, потому что нам по дороге. Сейчас — продолжаем по дороге. Без обязательств.

— И что — дальше?

— Дальше — закрываешь Громова. Дело Воронова в Москве через Ирину будет идти медленно — это нормально. По Терентьеву — пока не возбуждаем. Слишком высоко. Ты собрал хорошую базу — её достаточно для того, чтобы держать пулю в кармане. Но — не для того, чтобы стрелять сегодня.

— А когда?

— Когда Терентьев ослабнет. Это случится — он не вечен. На своей крайней должности он — лет на пять-семь. Потом — пенсия или перевод. В момент перевода — у него будет окно слабости. Тогда — мы возбудим.

— Через пять-семь лет?

— Возможно. Возможно — раньше, если он совершит ошибку. Возможно — позже, если он уйдёт в политбюро.

— А до того?

— Работаем. Ты — здесь, в Краснозаводске. Я — в системе. Мы — на связи через Бобу. Когда что-то происходит — обмениваемся. Это — медленная работа.

Я молчал.

Он смотрел на меня. Спокойно.

— Алёша. Я понимаю — это не то, чего ты мог бы хотеть. Хотелось бы — взять Терентьева быстро, посадить, закрыть дело. Но — наш мир так не работает. Мы — не в кино. Мы — в системе, которая защищает своих. Прорваться можно — но в момент, когда защита слабее.

— Понимаю.

— И — у тебя теперь вторая работа. Помимо краснозаводского отдела — ещё это. Не оплачиваемая, не оформленная, опасная. Если откажешься — я пойму. Никаких претензий.

Я думал. Не долго.

— Не откажусь.

— Точно?

— Точно.

— Хорошо.

Он встал, достал из шкафчика на кухне маленькую жестяную коробочку. Положил на стол.

— Что это?

— Открой.

Я открыл. Внутри — несколько визитных карточек с разными именами и адресами. Я рассмотрел.

— Каждая — связь, — сказал Зимин. — Если будет нужно — обратись по той, которая подходит к ситуации. Этот — старый адвокат в Москве, помогает по уголовным делам. Этот — журналист, на тот случай, если потребуется огласка. Этот — врач в Свердловске, у нас — глаза и уши на Уралмаше. Этот — учительница в Туле, рядом с Карсавиным. Не часто их используй — берегу на серьёзные моменты.

Я смотрел. Запоминал — пока не записывая, в портфеле им не место.

— Запомнил?

— Запомнил.

— Хорошо.

Он закрыл коробку, спрятал обратно в шкафчик.

— Алёша.

— Да?

— Папку — давай.

Я открыл портфель. Достал нашу папку — копию того, что мы собрали с Ириной. Положил на стол.

Он взял. Не открыл — просто положил рядом. Кивнул.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы сидели ещё час.

Зимин рассказал — короткими штрихами — что у него по другим направлениям. Маевского в Свердловске убрали в семьдесят восьмом — когда он начал говорить. Карсавин в Туле — пока тих, но за ним наблюдают через журналиста, и одна знакомая в местной прокуратуре.

— Тула — сложная. У Карсавина связи с местной партноменклатурой. Если попробуем — будет тяжело.

— А Свердловск?

— Там работаем медленно. Попытка через Уралмаш — есть один инженер, соратник, который собирает материал. Похожий на твоего Потапова. Но — он осторожнее, видит, что было с Маевским.

— Он жив?

— Жив. Но — мы его страхуем, в отличие от Потапова, которого не страховали.

— Это — учли.

— Да. Из ошибок учим.

Я кивнул.

— Юра. А Громов сейчас?

— Громов?

— Он мне в феврале сказал, без протокола, — «контора нас прикрывает, не вся, отдельные люди». Это — кто?

Зимин подумал.

— Был полковник Семёнов. Управление «Т» — внутреннее, оборонное. До семьдесят восьмого. Он прикрывал Терентьева через своих по техническому отслеживанию. Уехал на пенсию в семьдесят восьмом — после того, как у Терентьева начались первые сложности. Сейчас — в Сочи, на пенсии, сам отошёл. Его больше — нет.

— А сейчас?

— Сейчас — у Терентьева в КГБ конкретного прикрытия нет. Ставровский имел через Семёнова. После Семёнова — пытаются восстановить, но пока не получается. Это — хороший момент для нас. Один из факторов, почему сейчас собирать материалы важно — пока Терентьев без щита.

— Понимаю.

— Не торопись. Просто понимай.

— Понимаю.

К часу дня я собрался уходить.

— Юра.

— Что?

— Ещё одно. Громов в феврале сказал — «у меня дочь в Ленинграде, заложница системы».

— Знаю. Дочь — Громов Анна Александровна. В аспирантуре физмата ЛГУ. Двадцать четыре года. Под наблюдением — наша группа смотрит, чтобы её не трогали. Если бы попытались — мы бы вмешались. Пока — её не трогают, потому что Громов молчит.

— И останется молчать?

— Да. Пока его дочь жива и в безопасности — он молчит. Это — наш способ его контроля.

— Это — жестоко.

— Это — система. Он — выбрал в неё войти. Я не выбираю, какими методами она держится.

Я кивнул.

Он встал. Я тоже.

В коридоре он подал мне куртку.

— Алёша.

— Что?

— Если что-то срочное — через Бобу, как договорились. Если очень срочное — есть один номер. Запомни.

Он назвал семь цифр. Не записывая, я повторил.

— Это — Москва?

— Москва. Только в крайнем случае. Звонишь, говоришь «Юре от Алёши», тебе перезванивают через час с другого номера. Это — экстренный канал.

— Понял.

— И — ещё. Если со мной что-то случится — у тебя теперь есть карточки. Используй по своему усмотрению. Группа — не пропадёт без меня, есть преемник, но — переходный период будет сложным. Береги себя в этот период.

— Кто преемник?

— Не назову. Если с тобой что-то случится — он сам найдёт тебя, или Ирину, или Митрича.

— Понятно.

Я надел куртку. Стояли у двери.

— Алёша.

— Что?

— Я тебя — не благодарю, не прощаюсь. Просто — увидимся.

— Увидимся.

Я пожал ему руку. Он мне — крепко. Открыл дверь. Я вышел.

Дверь закрылась за моей спиной.

На лестнице я постоял минуту. Потом — спустился.

На улице был день. Солнце. Прохожие. Воробьи.

Я шёл — сначала медленно, потом обычным шагом. Не в отдел, не домой. К Митричу.

К Митричу я пришёл в два.

Он сидел в каморке у ЖЭКа, как всегда. Чай. Чехов в руках.

— Воронов.

— Митрич.

Я сел напротив. Он налил чай.

— У Юры был.

— Был.

— Жив?

— Жив.

Митрич кивнул. Помолчал.

— Передавал?

— Передал. Ему — от Нины.

— И ему — что?

— Что он жив. И что благодарит её за Петю.

Митрич снова кивнул.

— Хорошо.

Молчали.

— Митрич.

— Что?

— Юра — давний знакомый ваш?

— Не давний. С шестидесятых, через одну общую знакомую — да. С восьмидесятых — переписывались тоже. Сейчас — мы соседи в этой работе. Не близкие, но — союзники.

— Он сказал — вы не в группе.

— Я не в группе. Но — сосед. Это разное.

— Понял.

Сидели тихо. Митрич отпил чай.

— Алёша.

— Что?

— Ты теперь — стал большой.

— В каком смысле?

— В том. Ты семь месяцев назад приехал в Краснозаводск — был молодой опер с непонятным прошлым. Сейчас — у тебя группа, дело, женщина, дом. Ты — стал. Это — мой тебе наблюдение.

— Спасибо.

— Это — не комплимент. Это — констатация.

Я улыбнулся.

— Понял.

— И — последнее.

— Что?

— Когда вернёшься через час, через два, через сутки — я буду здесь. С чаем. Этого не изменится.

Я кивнул.

— Знаю.

— Иди.

Я допил чай. Встал, надел куртку. У двери остановился.

— Митрич.

— Да?

— Спасибо.

— Молчи. Иди.

Я вышел.

Дома был четвёртый час. Нина Васильевна — на кухне. Она резала овощи на суп — простую, обычную работу.

Я вошёл, разделся.

— Чаю?

— Не надо. Я к Ирине.

Она кивнула.

— Передал?

— Передал.

— Ответил?

— Ответил. Что жив. Что вас помнит. Что благодарит.

Она долго стояла, отложив нож. Смотрела в окно.

— Хорошо.

— Нина Васильевна.

— Что?

— Он — нормальный.

— Знала.

Молчали.

— Иди к Ире, — сказала она. — Я тут управлюсь. Передавай ей привет.

— Передам.

Я взял портфель — теперь без папки, она у Зимина. Лёгкий. Вышел.

Ирина была дома — в свитере, с книгой. Открыла, увидела меня.

— Алексей.

— Ира.

Я зашёл. Она не спрашивала ничего. Просто — подошла, обняла. Долго.

Потом — мы прошли на кухню. Она поставила чайник. Села напротив.

— Был?

— Был.

— Как?

— Хорошо. Как — много на одном слове, но — да. Хорошо. Он — нормальный человек. Уставший. Долго копающий.

— Расскажешь подробно?

— Расскажу. Не сейчас — за ужином, не торопясь.

— Хорошо.

Молчали.

— Алексей.

— Что?

— Я весь день думала.

— О чём?

— О том, что мы решили — про переезд. И о том, что — я не хочу с этим тянуть.

Я смотрел на неё.

— И?

— И — давай со следующей недели. Я начну освобождать тебе место в шкафу. Ты — приноси вещи постепенно. Через месяц — будешь жить здесь.

— Хорошо.

— А Нина Васильевна?

— Она знает уже. Сегодня тоже сказала — «передавай Ире привет». Это — её способ принимать.

Ирина улыбнулась.

— Тогда — со следующей недели.

— Со следующей недели.

Она встала, подошла, поцеловала меня. Долго. Просто.

К вечеру мы поужинали. Я рассказал ей — насколько мог — о встрече с Зиминым. Она слушала, иногда задавала тихие вопросы. Не по существу — на понимание.

К одиннадцати мы легли. Я долго не спал. Лежал, смотрел в темноту. Ирина рядом дышала ровно — спала.

В голове — день. Зимин. Его кухня. Его «Алёша» в первом разговоре. Привет от Нины. Группа. Карточки. Семь цифр московского номера.

Этап 1 — закрыт. Этап 2 — начат.

Я закрыл глаза. Заснул.

В то же время в Москве, в небольшом кабинете на четвёртом этаже одного из ведомственных зданий, Зимин сидел один.

Перед ним на столе — две папки.

Первая — старая, со штампом 1975 года. На обложке — выцветший от времени, но ещё читаемый текст: «Воронов А. М. Дело начато». Он держал её в руке — лёгкая, почти пустая теперь папка. Несколько листов внутри — копии того, что есть в архивах, плюс его собственные заметки за прошедшие пять лет.

Он посмотрел на неё минуту. Потом — встал, подошёл к шкафу. Открыл, поставил папку на верхнюю полку, среди других закрытых дел. Не выбросил — сохранил. Дело Алёши Воронова закрылось. Но — не выбросилось.

Закрыл шкаф.

Вернулся к столу. Открыл вторую папку — новую. На обложке — чистый картон, ни надписи. Он взял ручку. Написал крупно, аккуратно:

«Терентьев П. А. Этап 2».

Положил ручку. Открыл папку. Внутри — пусто. Чистые листы.

Он достал из ящика стола пакет с материалами, которые ему передал сегодня Воронов. Положил их в папку. Стопка получилась внушительная — указание Терентьева, дневник Лапшина, журнал телефонной станции, письмо Воронова А. М., протокол вскрытия, опознание Хохлова, материалы по Сторожеву, справки Хоря, всё.

Он закрыл папку. Аккуратно — углом к углу.

Открыл рабочий журнал. Ручкой, с датой — 6 апреля 1980 — записал:

«Этап 1 завершён. Воронов А. М. — закрыт по результату. Этап 2 начат. Терентьев. База материалов — сформирована, передана от Воронова А. М. (мл.). Совместная работа — продолжается.»

Он закрыл журнал.

Посмотрел в окно. Темнело — в Москве вечер. По улице ниже шли редкие прохожие, горели фонари. Где-то далеко — гудок поезда.

Он сидел минуту. Думал.

Воронов А. М. (мл.) — этот молодой опер, который пришёл в Краснозаводск в прошлом августе. Который, как Зимин чувствовал — почти знал, — был не совсем тем, кем казался. Который — каким-то чудом, какой-то воле — продолжил работу убитого мальчишки сорок четыре года назад. Зимин не стал спрашивать. Это — не его дело.

Что важно — мальчишка восемьдесят первого получил продолжение. Через тело, через имя, через дело, через близких.

И — Терентьев теперь — между ними обоими. Между Зиминым, который копает семнадцать лет. Между новым Алексеем Михайловичем Вороновым, который пришёл из ниоткуда и стал своим. Между Алёшей Вороновым 1953–1975, чьё дело только что закрылось и который сейчас лежит на верхней полке шкафа.

Все они — против одного человека в Москве. Который пока — на крайней должности.

Но не вечно.

Зимин погасил настольную лампу. Встал. Пошёл к двери кабинета.

В коридоре — тишина. Все его коллеги по этажу давно ушли. Воскресный вечер.

Он закрыл дверь кабинета на ключ. Пошёл по коридору к лестнице.

Этап 2 — начат.

Конец второго тома.