В воскресенье шестнадцатого марта я был на дежурстве.

Воскресенья раз в месяц — старший по отделу остаётся, дежурный даёт ему сводку, операция в случае чего. В тот день досталось мне. Утром я приехал в семь, занял место Нечаева, разобрал бумаги. Тишина — воскресенье, хорошие люди дома.

В девять — звонок дежурного.

— Воронов, ДТП на трассе. Семнадцатый километр, пьяный водитель, столкновение с инспектором ГАИ. Пострадавший — инспектор. Везут в районную больницу.

— Инспектор живой?

— Жив. С травмами. Машина — всмятку, виновник в милицию доставлен, наркоманский ли пьян — проверяем.

— Поеду на место. Кто свободен?

— Петрухин вчера приехал из выезда, дома сегодня. Из дежурки могу одного с тобой отправить — Демин, постовой.

— Хорошо.

В девять тридцать мы выехали — я и Демин — на «уазике». За рулём — водитель отдела, Петя, молодой парень лет двадцати трёх. Не Петрухин — другой Петя.

Дорога к семнадцатому километру — обычная, через старый посёлок Заречный, потом — поле, потом — выход на трассу. К десяти были на месте.

Авария — серьёзная. Жигули виновника съехали в кювет, перевёрнуты на крышу. Машина инспектора — служебный «Москвич» — на обочине, с разбитым передом. Стекло вдребезги, водительская дверь открыта.

Инспектора уже увезли скорой. Местные — два инспектора ГАИ из соседнего поста — стояли у машин, делали разметку. Виновник — водитель Жигулей — сидел в их машине, в наручниках. Лицо в крови, но в сознании.

Я подошёл, представился. Инспекторы кивнули.

— Что есть?

— Пьян как сапожник. Дыхнул на меня — я чуть не упал. Норма превышена в три-четыре раза, могу спорить. Машина у него — без техосмотра, тормоза слабые. Ехал, видно, по встречной — куда-то в Заречный к собутыльникам.

— Инспектор как?

— Перелом ноги, сотрясение. Скорая увезла к одиннадцати, сказали — будет жить. Жена — едет.

— Документы виновника?

— Вот.

Я взял. Назаров Иван Степанович, тридцать восемь лет, водитель совхозной техники, в нашем городе на учёте уже за пьянство. Знакомая история.

Я оформил вспомогательный протокол, помог инспекторам. К двум часам всё было закончено. Виновника увезли в местный отдел, мы с Демин поехали обратно в Краснозаводск.

К четырём мы были на полпути. Серое небо. Снег уже сходил — по обочинам тёмная земля, в полях ещё лежал, но мокрый, тяжёлый. Дорога — двухполосная, асфальт с выбоинами, узкая.

Петя за рулём — спокойный водитель, без лихачества. Демин рядом со мной на заднем сиденье, дремал.

Я смотрел в окно. Думал о всём — о Лидии, о письме Алёши, о Зимине, о Нине Васильевне. Мысли шли медленно, переплетаясь.

Мы ехали по прямой. Поворот впереди — небольшой, налево.

Из-за поворота — встречные фары. Я увидел в одно мгновение: «Волга», чёрная, на нашей стороне. Шла прямо на нас.

Времени было — секунда. Может — две.

Петя крутанул руль вправо. «Уазик» рванул в сторону, но уже было поздно — «Волга» врезалась в нас левой стороной, по касательной, но сильно. Мы влетели в кювет.

Удар. Я почувствовал, как голова пошла вперёд, потом назад — не сильно, но хватило. Стекло разлетелось — мелкими осколками. Демин вскрикнул. Петя — молчал.

Машина встала на бок, в кювете. Двигатель заглох. Тишина.

И — на долю секунды — было то самое.

Темнота.

Та же — что в той ночи на МКАДе, в две тысячи двадцать четвёртом. Та же чернота, в которой я был — между моментами. Не больно. Не страшно. Просто — вся.

И — голос. Не голос — ощущение. Возможность.

«Можешь вернуться. Сейчас. Сейчас — открыто».

Я понимал — без слов, без объяснения. Это было — то самое, что когда-то меня привело сюда. Дверь — открыта. Если шагну — окажусь обратно. В моей квартире, в две тысячи двадцать четвёртом, после МКАДа. Может — в больнице после аварии. Может — дома, как ни в чём не бывало. Не знаю.

Но — открыто.

Доля секунды.

И — в этой доле я подумал — нет.

Не «я хочу остаться». Не «я не могу уйти». Не «здесь Ирина, Нина Васильевна, Алёша».

Просто — нет. Не пойду.

Темнота — закрылась.

Я открыл глаза.

«Уазик» лежал на боку. Демин стонал рядом со мной — он упал на меня, я ему служил подушкой. Петя — спереди — был в сознании, держал руль. Он быстро отстегнулся от ремня, попытался открыть свою дверь — не получилось, заклинило.

— Воронов? — спросил он. — Живой?

— Живой.

— Демин?

— Здесь, — простонал Демин. — Рука. Кажется, вывих или перелом.

— Голова?

— Цела.

Я попытался подняться. Получилось — ушиб правый бок, нога, и голова кружилась, но подвижность была. Демин — хуже, левая рука висела как мёртвая.

— Петя, через окно?

— Через окно, я уже думал. Выламываю.

Он начал колотить по разбитому переднему стеклу — выбивая остатки. Через минуту — отверстие. Полез наружу, крикнул нам с улицы:

— Снаружи целое! Вылезайте!

Я помог Демину — он мне ответил тяжестью, я толкал его вверх. Петя подхватил с улицы. Потом — я сам, после Демина.

На улице был мороз — лёгкий, около минус пяти. Снег сходил, но в кювете — хлюпало водой. Я вылез — стоял, шатаясь.

Встречная «Волга» — в десяти метрах от нас, остановилась. Водитель её — мужик лет сорока — выбежал, бледный.

— Господи, я подумал, что вас убил! Простите! Я не справился — солнце слепило, дорога мокрая, занесло на повороте!

— Живые мы. Документы у вас есть?

— Есть, есть.

Я взял у него документы. Оформил мысленно: ДТП, виновник установлен, пострадавшие — мы трое. Затем — что-то поплыло перед глазами. Голова кружилась сильнее.

— Воронов, — сказал Петя. — Сядь. Я вызову ГАИ через первую попутку.

Я сел на обочину, на сухой пятачок земли. Демин сел рядом, держа левую руку.

К пяти приехала ГАИ — дежурный наряд, оформили нас. К шести — скорая. Меня и Демина увезли в районную больницу. Петю — отдельно, как водителя.

В травмпункте было привычно. Тот же знакомый запах хлорки. Тот же приёмный покой.

Тамара — в белом халате, с волосами, собранными под шапочку. Увидела меня — глаза расширились на секунду, потом — спокойно.

— Воронов.

— Тамара.

Она проверила меня — пульс, зрачки, головокружение, рвотные позывы. Послала на рентген — голова, спина. Демина — отдельно, к травматологу: рука у него точно была повреждена.

Через час пришли результаты: лёгкое сотрясение, ушибы рёбер — без переломов. Ничего серьёзного. Но — наблюдение, постельный режим, минимум три дня.

— Положу на ночь, — сказала Тамара. — Завтра утром если будет всё нормально — отпущу домой, на больничный. Согласен?

— Согласен.

Она проводила меня в палату — четыре кровати, сейчас три пустые, я лёг на одну. Полусумрак, тихо. Окно во двор больницы.

Тамара поправила мне подушку. Постояла секунду.

— Как жизнь?

Я смотрел на неё.

— Идёт.

— Слышала — у тебя серьёзно с одной женщиной.

— Слышала?

— Краснозаводск маленький.

— Слышала правильно.

Она кивнула. Не было в её лице обиды — только тихое согласие.

— Хорошо. Я рада за тебя.

— Спасибо, Тамара.

Она ушла. Я остался один в палате.

Лежал, смотрел в потолок. Светилось окошко в двери — из коридора, тусклый свет лампы. В коридоре кто-то ходил — медсестры на смене, тихие шаги.

Я думал.

Темнота — была. Я её узнал. Это была та же дверь, через которую я попал сюда. Открылась снова — на долю секунды.

Я — не пошёл.

Это было — выбор. Не подумаю, не взвешу. Сразу — нет.

Удивительно. Я думал об этом раньше — когда у меня было время, когда я лежал в коммуналке и мысли крутились свободно. Я думал — что бы я выбрал, если бы появилась возможность. Хотел бы я обратно? Тяжело было ответить. Иногда — казалось, что да. Иногда — нет.

Сейчас — в момент выбора — никакого взвешивания не было. Просто — нет.

Что это значит?

Значит — здесь у меня уже больше, чем там. Здесь — Ирина. Здесь — Нина Васильевна. Здесь — Горелов, Хорь, Митрич, Валя. Здесь — дело, которое я начал и не закрыл. Здесь — Алёша Воронов, который умер в моем теле и которого я обещал себе закрыть.

Там — что? Маша уже была мертва, до моего появления здесь. Зоя — мы расстались за два года до МКАДа. Работа — выжженная, с равнодушными коллегами. Друзья — да, были, но как часто я их видел? Раз в полгода, по необходимости.

Я не понимал этого до сих пор. Я думал — там моя «настоящая» жизнь. Здесь — командировка, длинная, чужая.

Теперь — наоборот. Здесь — настоящее. Там — было прошлое.

Эта мысль — была и облегчением, и тяжестью. Облегчением — потому что я нашёл свой ответ. Тяжестью — потому что прежняя жизнь, какой бы выгоревшей она ни была, всё-таки была моей. И — Маша. Маши теперь нет ни здесь, ни там. Она только в памяти.

Я закрыл глаза. Заснул.

В понедельник утром Тамара осмотрела меня снова. Сотрясение — лёгкое, голова кружилась слабее.

— Отпускаю. На больничный — две недели. Постельный режим первые три-четыре дня, потом — потихоньку. Никаких физических нагрузок.

— Понял.

— И — не пей. Это важно при сотрясении.

— Не пью почти.

— И не начни.

Меня отвезла в Краснозаводск дежурная машина. Высадили у моего дома. Я с трудом поднялся по лестнице — голова кружилась, в коммуналке тихо, никто не видел меня вошедшим. Я зашёл в свою комнату, лёг.

Через час Нина Васильевна постучала.

— Алёша? Ты дома?

— Дома.

Она зашла. Увидела меня — лежащего, бледного, с повязкой на голове.

— Господи. Что случилось?

— ДТП. Лёгкое. Сотрясение, ушибы. Тамара отпустила.

— Сейчас.

Она вышла, через десять минут вернулась — с бутылкой настойки, с горячим бульоном в чашке, с горчицей и с грелкой.

— Сядь. Поешь — полегче будет.

Я сел. Она поставила чашку — куриный бульон. Я ел медленно. Она сидела на стуле напротив, смотрела.

— Алёша.

— Что?

— Ты не первый раз.

— Что не первый раз?

— В травмпункт. Ты осенью был — после хулиганов. Зимой что-то говорил про головную боль. Сейчас — снова.

— У меня работа такая.

— Знаю. Но — береги себя.

— Берегу.

Она помолчала.

— Кто рядом ехал?

— Демин — постовой. У него рука сломана. И водитель Петя — у него в порядке всё, отделался.

— Значит, тебе повезло.

— Повезло.

Она кивнула. Поправила одеяло на мне. Встала.

— Лежи. Я Ирине позвоню — у меня в коридоре телефон, скажу.

— Спасибо.

Она вышла.

В обед Ирина пришла. В пальто, в руке — пакет с продуктами и с книгой. Села на стул у моей кровати.

— Алексей.

— Ира.

— Как?

— Лёгкое.

— Голова болит?

— Кружится. Не болит сильно.

Она подвинула стул ближе. Положила руку на моё плечо. Молчала.

— Ира.

— М?

— Прости.

— За что?

— За испуг.

— Да я знала, что ты опер. Это часть работы. Просто — не люблю.

— Никто не любит.

— Тамара — сказала, что ты в порядке?

— Сказала.

— Хорошо.

Она оставалась около часа. Я полусонный, говорил мало. Она читала вслух — взяла книгу из моей стопки, Чехова, того самого, которого Боба мне подарил. Голос её был — низкий, ровный, как у Нины Васильевны, когда та читала. Я слушал и плыл в полусне.

К двум она ушла.

— Завтра приду.

— Хорошо.

Во вторник я лежал. Спал часто. Сны были — путаные, с лицами Алёши, Ильина, Лидии, Терентьева. Просыпался — головокружение слабее, но всё ещё было.

В обед Горелов пришёл. С пакетом яблок.

— Алёша.

— Юр.

Сел у кровати. Молчал секунду.

— Я в курсе с воскресенья. Мне Нечаев позвонил. ДТП оформили — встречная «Волга», водитель пьяный, хорошо что не врезался в нас лобовой.

— Хорошо.

— Тебе — две недели больничного. Демину — три. Петя в порядке.

— Хорошо.

— Тебя кто-нибудь специально подталкивал на ту дорогу?

Я смотрел на него.

— Что?

— Я думаю — это случайность. Но — учитывая всё, что у нас сейчас, — я хочу проверить.

— Проверяй. Но — мне кажется, случайность.

— И мне. Просто — после Сторожева — я подозрительный.

Я кивнул.

— Юр.

— Что?

— На работе — что?

— Тихо. Ирина продолжает по Потапову. По Воронову А. М. — ждём ответ из Москвы. Я по Лапшину готовлю поездку — собираюсь на следующей неделе ехать в Ростов, без тебя. Согласен?

— Согласен.

— И — Чуня. Он опять появлялся. На прошлой неделе. Две встречи с какими-то людьми в кафе на Комсомольской. Хорь сообщил.

— Не брать.

— Не беру. Просто — наблюдение.

— Хорошо.

Он посидел ещё — рассказал про Аню, детей, обыкновенные новости. К трём ушёл.

В среду девятнадцатого марта Ирина пришла снова. Принесла мне книги — Бунина, Цветаеву. Положила на тумбочку.

Сидела рядом. Я был в этот день яснее — голова не кружилась, я мог сидеть.

— Лучше, — сказала она.

— Лучше.

Молчали.

— Алексей.

— Что?

— Ты меня не спрашивал.

— О чём?

— Почему я одна.

Я смотрел на неё. Она смотрела в окно.

— Не моё дело было.

— Я скажу. — Она перевела взгляд на меня. — Я была замужем.

— Знал. Слышал — он умер.

— Да. — Она помолчала. — Андрей. Был врачом, хирургом. В Ростове, мы с ним там жили после распределения. Молодой — мне двадцать пять, ему двадцать восемь. Поженились в семьдесят первом, в семьдесят втором — поехали в Ростов.

— Дальше.

— В семьдесят третьем — заболел. Мне было непонятно сначала: усталость, потом боли. Поехал на обследование — рак желудка. Запущенный, операция уже не помогала.

— Сколько он жил?

— Полгода. С июня по декабрь семьдесят третьего.

— Боже.

— Да. — Она сложила руки на колени. — Я ухаживала. Не просто — потому что жена. Он был врач, и понимал, что с ним. Это было — сложнее, чем если бы не понимал. Он точно знал, в каком он положении. Это его — съедало быстрее, чем сам рак.

Я слушал. Не перебивал.

— Когда он умер — мне было двадцать семь. Я вернулась в Краснозаводск, к родителям. Мать была ещё жива — умерла потом, в семьдесят шестом. Отец — раньше, в шестьдесят восьмом. Я — устроилась в прокуратуру, через знакомых. Стала помощником. Жила одна — мать к тому времени уже плохая была, я её больше выхаживала, чем общалась.

— А после её смерти?

— Одна. Совсем одна. С семьдесят шестого по семьдесят девятый — три года. Не хотела никаких отношений. Не могла даже думать. Это было — такое выгорание, что я думала, никогда не пройдёт.

— И?

— Прошло. Не сразу. Постепенно. Сначала — стала просыпаться без тяжести в груди. Потом — стала видеть людей вокруг, не только функции, а как людей. Потом — увидела тебя, в начале лета.

Я смотрел на неё.

— Меня?

— Тебя. Когда ты пришёл в прокуратуру первый раз — по Громову. Я тогда ещё не знала, что что-то будет. Просто — заметила, что ты другой. Не как обычные опера. Спокойный. И — глаза, в которых что-то.

— Что?

— Боль. Я — узнаю боль. Я её сама носила.

Я молчал. Думал — она увидела во мне моё, чего я ей никогда не объяснял. Двойную природу. Маша. Зою. Чужое тело, чужую жизнь. Она этого не понимала рационально, но видела через мои глаза.

— Ира.

— Что?

— Ты ничего об этом не говорила раньше.

— Не время было. Сейчас — пришло. Ты лежишь у меня, бледный, после ДТП. Я подумала — вот и я могу его потерять, как Андрея. И — поняла, что не выдержу второго раза. Поэтому — рассказываю сейчас. Чтобы ты знал. Чтобы — у нас не было между нами таких пустот.

Я взял её руку. Держал.

— Ира.

— Что?

— Спасибо.

— Не за что.

Она наклонилась, поцеловала меня в лоб. Над повязкой.

— Лежи.

— Лежу.

Она ушла к семи — с работы её отпустили на час, она задержалась. Обещала прийти завтра вечером.

Я лежал, думал.

Андрей. Хирург. Полгода умирания при понимании. Ирина — выходила.

Это объясняло её. Спокойствие, которое я в ней видел с первой встречи. Силу, которая меня поразила. Прямоту, без которой она не могла. Это всё — было выработано в те шесть месяцев, когда она ухаживала за мужем. Когда умирал человек, которого она любила, и они оба знали.

Когда она пятый раз с ним прощалась — каждое утро, не зная, проснётся ли. Это её сделало.

И — она увидела во мне «боль». Это было — точно. Я ношу боль. Маши нет. Жизни той нет. Я в чужом теле. Она это чувствовала, не зная подробностей.

Это было — глубокое признание.

В четверг и пятницу я лежал. Постепенно вставал — на короткие промежутки. Голова уже не кружилась, только лёгкая слабость. Тамара пришла на дом в пятницу — она с нашими операми так делала, без записи на приём — посмотрела меня, сказала:

— Дальше — без тебя обхожусь. На работу — со среды следующей недели, не раньше.

— Хорошо.

В выходные я отдыхал. Нина Васильевна готовила, Ирина приходила в субботу и воскресенье. Мы сидели в моей комнате — она читала, я слушал. Иногда — говорили. Тихо, обычно.

В понедельник двадцать четвёртого марта я был уже почти в порядке. Встал утром, помылся, оделся в обычное. Не в форму — в свитер и брюки. До среды — два дня ещё дома.

Нина Васильевна на кухне резала овощи на суп.

— Алёша.

— Что?

— Ты сегодня — другой.

— Какой?

Она подумала.

— Спокойнее. Как будто что-то решил.

Я смотрел на неё.

— Решил.

— Что?

— Что — здесь. Не там.

Она не спросила, что значит «здесь» и «там». Просто кивнула.

— Хорошо, что решил.

— Хорошо.

Молчали.

— Нина Васильевна.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За всё.

Она посмотрела на меня. Спокойно.

— Это — не за что. Это — нормально.

Она вернулась к овощам. Я сидел, смотрел, как она режет морковь. Тонкие ровные кружочки. Привычная работа.

Жизнь шла.