В среду тринадцатого февраля я пошёл к Митричу.

С утра. Ещё до отдела. Папку — в портфеле, под рукой. Я держал её при себе с того дня, как получил, не выпускал из коммуналки только под матрас. Сейчас — взял с собой.

Митрич сидел в каморке во дворе ЖЭКа. Топил печку. Один. Когда я вошёл — поднял голову, не удивился. Он, видимо, ждал.

— Воронов.

— Митрич.

Я снял пальто, сел на табуретку. Он налил чай — мне и себе. Молча. Потом поставил кружку, посмотрел.

— Получил папку?

— Получил.

— Прочитал?

— Прочитал.

— И?

Я смотрел на него. Взвешивал.

— Митрич. Откуда?

Он отпил чай. Помолчал.

— У меня — старый товарищ в Москве. Стрельцов Семён Андреевич. Мы с ним служили вместе после войны, в МУРе. Я в Москве проработал с сорок седьмого по шестьдесят третий — помощником опера, потом опером. Потом перевёлся сюда — мать болела, надо было ближе. С Семёном — связь не потерял. Письмами, иногда звонками.

— Он сейчас в МУРе?

— На пенсии. С семьдесят пятого. Но — после пенсии работал в архиве МУРа сторожем-смотрителем. Лет пять. Сейчас уж не работает — здоровье. Но архив — знает наизусть.

— Дело Воронова Алексея Михайловича — он помнит?

— Помнит. Сам мне сказал — когда я ему написал в декабре, перед твоим возвращением.

— Декабре?

Митрич посмотрел на меня прямо.

— Алексей. Я тебе кое-что скажу — что не сказал раньше.

— Слушаю.

— Когда ты пришёл к нам в отдел в сентябре — приехал, как мне говорили, из Москвы — я тебя в первый же день увидел. На лестнице. Подумал — лицо знакомое. Не сразу — не сразу понял, где видел. А потом — через неделю, может, две — вспомнил. У меня дома, на старой полке, лежит фотография. С похорон. Я ездил в Москву в семьдесят пятом — мать у меня там умерла, не та, родная мать. Тётка, которая меня вырастила после войны. На похоронах — был молодой человек. Дальний родственник Семёна, через какие-то связи. Звали — Воронов Алексей. Я с ним поговорил коротко.

Я смотрел на него, не двигаясь.

— Это был — он. Тот, чья смерть в папке.

— Возможно. Я не уверен — это было давно, я плохо запомнил лицо. Но фамилия совпала. И — лет тогда ему было — около двадцати двух. Жил в Москве, работал на заводе. Как в твоей справке.

— Что вы с ним говорили?

— Ничего особенного. Я ему рассказал — что краснозаводский. Он сказал — «я тоже, оттуда родом». Сказал, что в Москву уехал в семьдесят третьем, до этого работал на заводе Савченко. У нас. В техническом отделе чертёжником.

Я замер.

— На заводе Савченко?

— Да.

— Под Ильиным?

— Не помню. Возможно. Он не уточнял. Я не запомнил.

Я смотрел на Митрича.

— Митрич.

— Что?

— Это — большое. Это — связь, прямая. Воронов А. М. — был краснозаводским. Работал на заводе «Красный металлург». Уехал в Москву. Через два года — убит.

— Я знаю. Я об этом думал последние месяцы.

— И — папку запросили вы у Стрельцова?

— Да. В декабре. Когда увидел тебя в форме, услышал, что ты Громова раскручиваешь, понял — ты в этом деле уже глубоко. Я подумал — нужно тебе знать. Не сразу — после Ленинграда. Когда вернёшься.

— Почему не сразу?

— Алексей. — Он отпил чай. — Я — старый. Я видел много. Если бы я тебе в сентябре подсунул папку — ты бы запутался. Тогда ты ещё не знал, во что ввязываешься. Сейчас — знаешь. Сейчас — папка ляжет туда, где ей место: в общую картину.

Я молчал.

— Митрич.

— Что?

— Вы понимаете, что эта папка значит для меня лично?

Он посмотрел на меня. Долго.

— Я не знаю, кто ты, Алексей. Когда я тебя увидел в сентябре — я подумал, что обознался. Похож, но не он. Но — потом — ты что-то слишком взрослый для опера, который только что закончил школу милиции. Ты — взрослый внутри. Я это вижу. Но — кто ты на самом деле, я не знаю. И — не спрашиваю.

— А если бы спросили?

— Я бы не получил ответ, который меня бы устроил. Поэтому — не спрашиваю. Я — на твоей стороне. Этого достаточно.

Я смотрел на него. В груди что-то сжалось — впервые за несколько месяцев. Митрич знал больше, чем кто-либо. И — молчал. И — помогал.

— Митрич. Спасибо.

— Не за что.

Мы пили чай. Молчали.

— Семён, — сказал я. — Ваш Стрельцов. Если будет нужно — могу к нему обратиться?

— Можно. Через меня — лучше. Он осторожный, по новым людям не говорит. Я ему напишу, если что.

— Напишите.

— Когда?

— Если поеду в Саратов — попрошу заехать в Москву на обратном пути. Поговорю с ним.

— Тогда — напишу за неделю до твоей поездки.

— Хорошо.

Я посидел ещё минуту. Потом встал.

— Митрич.

— Что?

— Вы — большой человек.

— Старый человек, Алексей. Это разное.

Я улыбнулся. Он тоже — углом рта.

Я вышел.

В отделе я был к десяти. Рассказал Горелову — про Митрича, Стрельцова, связь Воронова А. М. с заводом Савченко.

Горелов слушал. Когда я закончил, сказал:

— Ильин. Под Ильиным. Если так — мы можем проверить через личные дела завода. Я знаю человека в кадрах. Подниму карточку Воронова А. М. за семьдесят первый — семьдесят третий годы.

— Сделаешь?

— Сегодня же.

К обеду Горелов пришёл с папкой.

— Воронов Алексей Михайлович, — сказал он. — Год рождения тысяча девятьсот пятьдесят третий. На завод Савченко принят первого сентября семьдесят первого года, после окончания школы под Энгельсом, Саратовская область. Должность — чертёжник в техническом отделе. Начальник — Ильин Сергей Михайлович. Уволен в феврале семьдесят третьего по собственному желанию, в связи с переездом в Москву.

— Связи с Громовым в личном деле?

— Нет. Громов в это время был директором, но Воронов А. М. — мелкая сошка, чертёжник, под Ильиным. Прямого контакта — не было.

— А с Потаповым?

— Потапов в семьдесят первом — семьдесят третьем работал в том же техническом отделе, но в другом подразделении. Возможно — пересекались по работе.

Я смотрел на личное дело. Фотография — паспортная, восемнадцати лет. Молодой парень с короткой стрижкой, серьёзным лицом. Я смотрел в это лицо и видел — себя. Ну, не точно себя. Похоже на меня в этом возрасте — но другие глаза, другие черты. Это было чьё-то лицо. Реальное. Жившее.

— Юр.

— Что?

— Это — он. Тот, в чьём теле я живу.

Горелов посмотрел на меня. Я понял — сказал больше, чем хотел.

Он промолчал секунду. Потом кивнул.

— Я понимаю.

— Понимаешь?

— Алёша. Я не идиот. Шесть месяцев работаю с тобой бок о бок. Ты — не тот, кем кажешься. Я не знаю, что именно — но что-то здесь не так. Иногда ты говоришь про старые фильмы, которые ещё не вышли. Иногда — про вещи, о которых молодой опер из Москвы знать не должен. Иногда — у тебя в глазах усталость, какой у двадцатишестилетнего не бывает.

Я молчал.

— Я не спрашиваю, — сказал Горелов. — Митрич мне как-то сказал: «не спрашивай у Воронова, что и как». Я и не спрашиваю. Просто — знай, что я вижу.

— Юр.

— Что?

— Я не могу объяснить.

— Я знаю. Не объясняй.

Мы помолчали.

— Юр. Спасибо.

— Алёша. Хватит уже благодарить. Работаем.

Вечером я был у Вали-почтальонши.

Она открыла, увидела меня, обрадовалась.

— Алёша! Заходи.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Барсик — на стуле, как всегда. Поднял голову, опустил.

— Чай?

— Чай. И — у меня вопрос.

— Серьёзный?

— Серьёзный.

Она поставила чайник. Села напротив.

— Слушаю.

— Валя. Воронов Алексей Михайлович. Жил в Краснозаводске с семьдесят первого по семьдесят третий. Работал на заводе Савченко. Молодой парень, тогда — лет восемнадцать-двадцать. Помните?

Она задумалась.

— Воронов. Воронов. — Перебирала в памяти. — Молодой парень… Я тогда работала на Привокзальной — там много барачных, общежитий. Заводских жильцов было много. Воронов?

— Чертёжник на Савченко. Жил, наверное, в общежитии или снимал угол.

— Помню одного. — Она кивнула. — Высокий, худой. Письма получал — много. Из Саратова — от женщины, я про неё тебе говорила. Лидия.

— Точно — он?

— Возможно. Имя я тогда не запомнила — на фамилию работаю, а в семьдесят третьем фамилии было много. Но — высокий, худой, в очках, был такой. Письма — регулярно, раз в неделю иногда.

— До отъезда в Москву?

— До. Потом — переехал куда-то, я перестала видеть.

— А после отъезда — приходили на его старый адрес письма?

Она задумалась.

— Да. Несколько раз. Возвращались отправителю — «адресат выбыл». Потом — прекратились.

— Когда последний раз?

— Не помню точно. В семьдесят четвёртом, кажется, ещё были. В семьдесят пятом — нет.

— Имена-фамилии отправителя?

— Той же — Лидии. Из Саратова.

Я записал.

— Валя. У вас — хорошая память.

— На имена и письма — да. Это моя работа.

Я кивнул. Помолчал.

— Валя. Я — хочу проверить через вас одну вещь. Если можно.

— Что?

— Есть письмо от двадцать восьмого февраля семьдесят пятого года. Из Москвы — в Саратов. От Воронова Алексея Михайловича — Лидии. Можно ли через ваши связи в почте — выяснить, дошло ли оно адресату?

Она думала.

— Это сложно. Старые письма — четыре года назад. Документация в архиве, по специальной форме можно запросить. Но — без официального запроса не дадут. По дружбе — не получится, это другие правила.

— А через прокуратуру?

— Через прокуратуру — могут.

— Хорошо. Спасибо, Валя.

Она кивнула.

— Алёша.

— Что?

— Ты этого Воронова — знал?

Я подумал. Сказал:

— Дальний родственник.

— Понятно.

Она не давила. Налила ещё чаю.

На следующий день я был у Ирины. Снова в её квартире, после работы. Я принёс ей всё, что узнал — про Стрельцова, про связь Воронова А. М. с заводом Савченко, про Ильина, про Лидию.

Она слушала, записывала. Когда я закончил, сказала:

— Запрос в Саратов отправлен. Через мою однокурсницу — Татьяну Маркову, она в районной прокуратуре. Просила — найти Лидию, имя по записям отправителя. Пока ответа нет, но — это будет.

— А запрос про Воронова А. М. в Москве?

— Тоже отправила. Через её канал. Спросила — не выявлено ли в архивах связей дела Воронова А. М. с делом Потапова. Результат жду к концу февраля.

— Хорошо.

— Алексей. — Она посмотрела на меня. — Если связь выявится — это значит, что Воронов А. М. был частью схемы. Жертвой той же сети, против которой мы работаем.

— Знаю.

— И — если так — это значит, что Громов и Ставровский знают, кто Воронов А. М. был.

— Знают.

— И — у нас есть опер с такой же фамилией в их городе.

Она остановилась. Смотрела на меня.

— Алексей. Ты понимаешь, что они могут начать тебя проверять?

— Понимаю.

— И — что найдут совпадения.

— Возможно.

— И — что подумают?

Я смотрел на неё.

— Подумают, что я — то ли его родственник, то ли продолжатель. И — возьмут меня под прицел.

— Уже взяли. По делу Потапова. Но — фамилия может усилить.

— Знаю.

Она помолчала.

— Алексей.

— Что?

— Это — твоё имя? Воронов Алексей Михайлович?

— Это — моё имя.

— Совпадение?

Я смотрел на неё. Долго.

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Нет.

Она смотрела на меня. Долго.

— Алексей. Я не понимаю — что ты от меня скрываешь. Но — я вижу, что что-то есть. Я не давлю — но мне нужно знать одну вещь.

— Какую?

— Ты — на нашей стороне? Или на их?

Я смотрел на неё. Мог сказать — да, на нашей. Мог сказать что угодно. Но — сказал:

— Я не знаю до конца, кто я. Но — я работаю против Терентьева, против Ставровского, против всей этой сети. Это — точно. Это — моё.

Она кивнула.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. Этого мне достаточно.

— Ира.

— Что?

— Я не могу больше сказать.

— Не нужно.

Она встала, подошла, обняла меня. Я обнял в ответ. Мы стояли долго — не двигаясь. Я думал — она знает, что я что-то скрываю. Не знает что. Но — приняла. Без условий.

Это было — больше, чем я заслуживал. Но — я взял.

Конец февраля прошёл в работе.

Я делал текущую рутину — оформлял протоколы, ездил с Гореловым по мелким делам. Параллельно — ждал ответа из Саратова и из Москвы.

Двадцать шестого февраля Ирина получила первый ответ — из Саратова. Татьяна Маркова сообщала: Лидия найдена. Имя — Лидия Сергеевна Романова. Пятьдесят пять лет. Работает в библиотеке имени Чернышевского. Не замужем, без детей. Прописка в Саратове, Кировский район. Согласна разговаривать с представителем краснозаводской милиции.

— Едешь, — сказала Ирина.

— Еду. Когда оформлять?

— Я подготовлю командировочное на следующей неделе. Обоснование — свидетельские показания по делу Потапова. Оформлю в субботу.

— Хорошо.

В понедельник второго марта пришёл второй ответ — из Москвы. Татьяна писала: связь Воронова А. М. с делом Потапова в архивных записях — не зафиксирована. Дело Воронова А. М. закрыто как несчастный случай. Архив доступен по специальному запросу с обоснованием.

— Это — формальный отказ, — сказала Ирина. — Они не хотят без серьёзного обоснования открывать архив. Если я запрошу через прокуратуру района — могут отказать. Если через область — это уже большая процедура, и прокурор области вполне может закрыть.

— А если через Татьяну — официально?

— Татьяна — районный, она не может запрашивать московский архив МУРа. Это уровень области, минимум.

— Тогда — через Семёна Стрельцова?

— Через него — ты получишь устные сведения. Не документы. Но — для оперативной работы это иногда важнее.

— Понял.

Я подумал.

— Ира.

— М?

— Поеду через Москву. По дороге в Саратов. Заеду к Стрельцову на день.

— Это — уход в сторону.

— Знаю. Но — там ключ.

— Хорошо. Оформлю — поезд в Саратов с заездом в Москву.

— Спасибо.

В понедельник второго марта вечером я зашёл к Митричу. Сказал — еду в Саратов через неделю, заеду в Москву к Стрельцову.

Митрич кивнул.

— Напишу ему завтра. Адрес — Зюзино, Перекопская улица, дом восемь, квартира двадцать три. Стрельцов Семён Андреевич. Звонок — на табличке.

— Запомнил.

— Он строгий. Не торопись с ним. Сначала — представьтесь, передайте от меня привет. Потом — спрашивайте по делу. Он расскажет — что помнит.

— Хорошо.

— И — Алексей.

— Что?

— Семён может не всё знать. Не давите.

— Не буду.

В воскресенье восьмого марта я был у Ирины с тюльпанами. Десять штук — красные, через знакомого Митрича. В Краснозаводске тюльпаны в марте — это редкость.

Она открыла, увидела цветы, замерла.

— Алексей.

— С праздником.

Она взяла тюльпаны. Смотрела в них — не на меня. Долго.

Потом поставила на стол. Подняла глаза.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы сидели на кухне. Ужин она приготовила простой — суп, картошка с грибами, компот. Как всегда.

— Едешь во вторник?

— Да. На неделю. С пересадкой в Москве.

— Будь осторожен.

— Буду.

— Алексей.

— Что?

— Я — за тебя боюсь.

Я смотрел на неё.

— Знаю.

— Не «знаю». Вижу. Но — боюсь больше, чем раньше. С этой папкой — больше.

— Я тоже.

— Тогда — если что-то пойдёт не так — позвони мне. Не ему — мне. Я приеду.

— Хорошо.

Она помолчала.

— И — Алексей. Я тебе кое-что скажу — что не говорила раньше.

— Слушаю.

— Я тебя люблю.

Я смотрел на неё.

— Ира.

— Не отвечай. Я не для ответа сказала. Я просто — чтобы знал.

Я кивнул.

Подумал. Потом сказал:

— И я тебя.

Она кивнула. На лице — что-то сдвинулось, тёплое.

Она встала, подошла, села рядом. Я обнял её. Так и сидели — долго, молча.

Утром понедельника девятого марта я отнёс тюльпаны Нине Васильевне — отдельный букет, пять штук. Она сидела на кухне с чаем. Увидела цветы — растерялась.

— Ох, Алёша.

— С праздником.

Она взяла букет — осторожно. Поставила в банку — у нас не было вазы. Долго смотрела.

— Лет двадцать таких не получала.

— А когда последний раз?

— В шестидесятом — Петя в командировку улетел, прилетел восьмого, привёз тюльпаны. Я сейчас вспомнила.

Я смотрел на неё. Она — на цветы.

— Спасибо, Алёша.

— Не за что.

Она помолчала.

— Алёша.

— Что?

— Ты сегодня — хороший подарок мне. И — ты сам. Каждый день. Пятый месяц живёшь — я тебя видела всегда.

— Спасибо.

— Ты — как сын мне стал. — Она посмотрела на меня. — Если ничего страшного с тобой не случится — будешь сын мне. Можно?

Я кивнул. Не сразу нашёл слова.

— Можно.

— Хорошо.

Во вторник десятого марта я был в отделе. Заканчивал бумаги перед поездкой. Горелов сидел напротив, тоже работал.

К обеду — Маша-машинистка зашла:

— Воронов. Тебе письмо. Из Ленинграда.

— Через дежурного?

— Просто пришло утром. Без обратного адреса.

Я взял конверт. Знакомый штемпель — Ленинград. Знакомый почерк — Бобин. Чёткий, аккуратный.

Открыл. Внутри — листок.

«А. М. Передаю по линии Ферштейна, через Иосифа. Иосиф вспомнил ещё одну деталь, на которую я не обратил внимания в декабре. Перед смертью Потапова Ильин говорил Иосифу: „Молодой Воронов, чертёжник из нашего отдела, который уехал в Москву два года назад, — он знал многое. Я ему говорил всё. Сейчас он на заводе Орджоникидзе. Если я сорвусь — он будет знать, что делать“. Иосиф спрашивает: знаете ли вы про этого Воронова что-нибудь? А. Л.»

Я прочитал дважды.

Это было — подтверждение. Прямое. Ильин — наставник. Воронов А. М. — ученик. Они говорили обо всём. Когда Ильин боялся за Потапова, он сказал: «если я сорвусь, Воронов в Москве — будет знать».

И — они знали друг друга. Ильин и Воронов А. М. — не просто коллеги, а доверительная пара. Вот почему Воронов А. М. в Москве — продолжал. Вот почему его убили через четыре месяца после Потапова.

Я сидел, смотрел на листок.

Горелов посмотрел на меня.

— Что?

— Подтверждение. Воронов А. М. был учеником Ильина. Ильин ему всё рассказывал.

Я положил листок перед Гореловым. Он прочитал. Отложил.

— Алёша. Это меняет всё.

— Знаю.

— Это значит — Воронов А. М. в Москве не случайно был убит. Он продолжал работу Потапова. Систему ломал — как мог.

— Да.

— И — в его теле сейчас работаешь ты.

— Да.

Горелов посмотрел на меня. Долго.

— Это — не случайность.

— Что не случайность?

— То, что ты здесь. То, что ты Воронов. То, что ты — копаешь то же.

Я молчал.

— Алёша. Я не понимаю, как и почему. Но — я думаю, что есть смысл. Кто-то — или что-то — поставил тебя сюда, чтобы ты закончил.

— Кто?

— Не знаю. Может быть, ты сам — на каком-то уровне. Может быть — Бог. Может быть — просто — так получилось. Но — закончи.

Я кивнул.

— Закончу.

В среду одиннадцатого марта вечером я сидел дома, собирал чемодан. Завтра — в шесть утра, поезд в Москву.

Чемодан — фибровый, тот же, что в декабре. Бельё, бритва, рубашки, свитер, тёплые носки от Нины Васильевны (новые, она связала за зиму). Пироги от Вали — она напекла отдельно. Книгу — тонкая, от Бобы, для дороги.

Папку Митрича — я брал с собой. В кожаной обложке, среди бумаг. Тетрадь под матрасом — оставил.

Иконку — Нина Васильевна напомнила. Я её положил в чемодан, в платке.

— Алёша, — сказала она, увидев. — Снова через Москву?

— Снова.

— Не задерживайся там. Нехороший город.

— Не задержусь.

— Возвращайся в Краснозаводск. Это — твой дом.

— Знаю.

В одиннадцать вечера я лёг. Заснул не сразу.

Москва. Стрельцов. Архив. Воронов А. М. — мой предшественник, мой двойник, моё тело.

Завтра — еду к нему домой. К человеку, который помнит его. Который видел его лицо. Который, возможно, — последний живой свидетель его жизни до смерти.

Я закрыл глаза. Снилось — длинный коридор, в конце которого стоит молодой парень с серьёзным лицом. Высокий, худой, в очках. Он смотрит на меня — и я смотрю на него.

Я проснулся в четыре. До поезда — два часа.